Свиристель

Вы были когда-то по-настоящему в клетке? Взаперти? Я был. Находясь сосланным в глушь, где не найти нормального собеседника, — хотя чему здесь собственно удивляться? — я потерял надобность разговаривать. Проблема в одном: без обмена слов с людьми, мозги начали всё чаще и чаще общаться сами с собой. Так удалось познать одиночество, себя или… Кого-то ещё, кто там обитал. Вскоре надобность говорить исчезла. Жёлтая пижама. Сине-серые стены. Палочки мелком на кирпичах, представляющие собой угнетающий срок. Лечебница — или что это, мать его, такое — не помогала. Лишь усугубляла. Моя тень, рождённая в крови больным подсознанием, медленно жрала мою заносчивую и вспыльчивую натуру. Она всегда была со мной после десятого дня. Тогда таблетки от сестёр стали попадать не в рот, а под тумбочку. Они убивали ещё быстрее, чем отравляющие мысли. В первые дни я так бушевал, орал и кидался на всех, что повредил протез, возмещающий мне отсутствие второй руки, и с того дня меня приступили накачивать пуще прежнего. Десятый день — освобождение от плена бесконечного сна и угашенного состояния. И всё же… Валяться безмолвным камнем на койке желание не иссякло. Не было смысла открывать глаза, вставать, умываться и идти в столовую, чтобы увидеть неживые или чересчур счастливые лица местного сброда. Одна мысль о нашей схожести, признаке, которые определил нас всех здесь, мне становилось не по себе. Неполноценные? Больные? Сломленные? Просто мусор. Мы хуже, чем преступники. Бесполезнее. Неизведаннее. Прыгнуть с десятка метров в море или же на землю не так ужасает, как прыгнуть в туман и всё гадать в полёте: убьёт меня встреча с поверхностью воды, столкновение с камнями или же проткнёт ветка. Сидел сводил с столкновением коленей и разводил ноги, чувствуя как бьются друг о друга кости, покрытые мясом и кожей. Весьма интересно было наблюдать за чем-то столь простым, что даже не требующим объяснения. Выглядел поди, как умственно отсталый, но меня и без того таким считали. Вокруг столько бестелесных душ. Были ли у них вообще с самого рождения шансы обрести тело? Думалось, нет. Вовсе нет. Не похоже на выбор. Кто-то находил единственную отраду в пикселях надоедливо жужжащего ящика, кто-то на дне прозрачного стаканчика в разноцветных «конфетках». Туманить рассудок — наполнять серую игровую комнату светом. Светом, истощающим тебя взамен на коротковременную возможность улыбнуться в ответ угрюмой роже старика или ещё чей-то из круга возле телевизора. Меня его мигание облучало, так плохо становилось от безделья и цикличности будней. День сдохшего сурка. Сидел в углу и не делал ничегошеньки. Рука зажата под остатком второй в поиске хоть какого-то тепла после мёрзлой ночи. Ничего не грело. Кожа, словно покрылась инеем. Мне было холодно. Я немо умирал. Сегодня шумели пуще прежнего. Стало больше молодых людей. Потому мне пришлось скрыться от суеты и смеха в своей маленькой комнате. Метр на метр. Стены давили на подсознание, заставляли вылезти из него всю чертовщину. Ту, которая съела прошлого меня, ещё живого меня, получается, съела заживо. Зеркало всё в пыли, с краёв ползли паутинки трещин. Бледная кожа, вся морда белоснежная, кроме красных синяков на веках и под ними, капилляры приступили лопаться. Это не было моим лицом… Это лицо тени. На моём же всегда был обгорелый нос и искрящийся взгляд карих глаз. Он, к слову, потускнел. Что-то изменилось, но «я» ещё не мёртв. Внутри временное перемирие, ведь ничего интересного не происходит. Затишье по всем фронтам. Тем же вечером сообщили, что некоторых, включая меня, перевозят в другое место. Оно предполагало последние два года и свободу. С мрачных стен пропали каракули: линии человеческой фигуры вперемешку с жирными пятнами чернил и завитками зачёркиваний. Моё ненормальное искусство, видение уродства. Чутьё к красоте я утратил, ещё не родясь. Собрав вещи: три карандаша (охранник, принёсший мне их, утверждал, что они разной толщины, но это ложь), одинаковых карандаша, сломанный протез, мятые рисунки. Больше ничего. Нас усадили в кузов, и завели машину. Толчок, нарушивший моё сидение на скользкой лавке и приложивший меня задом о хлипкий чемодан. Только бог знал, как ему удалось уцелеть. Я хотел вернуться на изначальное место под гогот в роли аплодисментов водителю, но дорога превратилась в виляющую и ухабистую. Ничего не вышло. С одной рукой было управляться непросто, ведь чемодан ускользал из-под меня, вынуждая схватиться за ручку, а за лавку зацепиться не удалось, потому меня стрясло в угол. Вместе с визгом резин по мокрой дороге до ушей донеслись выстрелы. Неимоверно глупо было кататься по кузову на дурацком чемодане, как на салазках, но… Причина тому моя немощность и неуклюжесть. Да, списал на них. Висок врезается в холод железа, грубое приветствие, от которого потушило свет. Маленькая щель из-под ресниц осветлила мне происходящее минуты через две, когда я уже распластался по дну: машина перевернута на бок, дверцы распахнуты, все мертвы. Они ведь смеялись! Смеялись… А теперь глупый страх искривил их лица в пугающей гримасе. Несмотря на мою отчуждённость, я не ненавижу людей, мне их жаль. Они были стаей такого загнанного зверя, как я. Теперь их не было. Я был один. Будучи наполовину в сознание, пришлось следить за безжалостным убийством, пронзающими плоть пулями, падением гильз, шума которых уши не воспринимали за сокрушительным звоном. Картинка действительна. И всё же в мозгах даты, даты смерти, не отпечатались. Какая наивность. Из духа «щас проснусь и всё будет, как вчера». Быть может, я и был наивным. Это не сложно признать, если вспомнить бойкий бой гитары Стэнли, смех сорокалетнего Джека и ранимую натуру Анны. Мне до смерти хотелось вернуться в отвратительные четыре стены и прожить ещё раз заурядный денёк, кой ранее ненавидел до опустошающего отчаяния. Глаза плотно сомкнулись в надежде, что смерть подарит мне эту возможность. Силы уходили вниз, оставляя слабое тело, которое внезапно подхватывают могучие руки. Воображение пририсовало им длинные когтистые пальцы. Чудовище несло меня, окутывая виноградным ароматом с резкими нотками, выбивающими из общей композиции. Тревожно было или безмятежно? Посередине. Чужое сердце билось прямо в ухо, пока моё, вероятно, переставало биться совсем. Невероятно. На тот момент свыкся с своей трагической участью, но её так и не настало. Неужели даже смерть сочла меня негодным? Так плох, чтобы нормально жить, и так плох, чтобы нормально умереть. Нормально умереть… Так могло бы выйти только в старости. Однако меня не пронзала пуля, чем не тихая смерть? Меня ведь не убивали. Подо мной оказалась мягкая кровать. В нос ударил ягодный аромат, исходивший от влажной и прохладной кожи. Пальцы остервенело вцепились в простынь и перевернули меня на плечо. Подняться я так и не смог, лишь бросить от части напуганный взгляд на фигуру, перекрывшую ламповый желтоватый свет из соседней комнаты. Моё чудовище стояло прямо передо мной, наблюдало за своей добычей. Черты лица скрыты мраком ночи. Сколько прошло времени? Здесь вычислить не удалось. На мне висел розовый свитшот и пижамные штаны, синие, в клетку. Меня помыли и переодели, простыни за малым сухие. — Здравствуй, моя прелесть. Ты прятался от меня трое суток, находясь в упоительном беспамятстве. Очаровательный голос, разливающийся журчащим ручьём в моих острых от природы ушах, обратился ко мне? Пре-лесть. Я-то, однорукий, бледный, как смерть, и поражённый алопецией? Видимо, каждому своё. Тон его был бодр и весел, даже от части шутлив, ведь ему хватало настроение выражаться не примитивно и показывать свою, полагаю, начитанность. Складывается впечатление, что он умён, от того устал и немножечко безумен. Мои глаза сузились, уловив приближение похитившего меня извращенца. Его грудь было открыта глазам из-за расстёгнутых верхних пуговиц чёрной рубашки, чьи рукава закатали чуть было по самый локоть. Каково было моё удивление обнаружить сразу после дивного обхвата плеч и мускулистого тела, выразительных ключиц и вен на шее седую бороду и такие же поддавшиеся возрасту, бритые под машинку волосы. Их словно тронул мороз, своим пушистым и блестящим на снегу прикосновением. Между моих бровей образовалась складка от недоумения, кою прочитали, как отвращение быть в плену у старика. — Когда я стоял спиной к свету, ты на меня не так смотрел. У каждого свои вкусы, ты мне вот сразу понравился, но… Не думаешь, стоит учесть: если на книге пыль — это не значит, что она плохая? И всё же… Никчёмную пыль можно было стряхнуть в отличие от морщин. Про что толкует удивительный незнакомец, поражающий, как неожиданный град, сбивающий с толку и переворачивающий всё с ног на голову. Я никак не имел ввиду своей мимикой его уродство, но и про его красоту мыслей не было. Пожалуй, не на то были направлены мои мысли после ужасов, предшествующих нашей встрече. Человек создал прочую параллель между своим образом и смертью, кровью и жестокостью. Причём, жестокостью, закалённою в огне на протяжение десятилетий. Он сел на край кровати, у меня в ногах, при том, что я свернулся калачиком, жалко и тревожно. Матрас просел, обозначив нашу близость, моё колено едва не коснулось загадочного мужчины средних лет. В больших карих глазах, походящих на древесину заматеревшего дуба, блеснул чистый восторг. Около них образовались улыбающиеся паутинки. На меня никто и никогда так не смотрел. — Я опьянён твоей компанией, пусть и молчаливой. На меня не оказал такого влияния даже карибский ром 1987-го года. Тонкие уголки губ поползли вверх, верхний ряд зубов показался в ослепительной и сдержанной улыбке. Он протянул ко мне руку, на пальцах которой сверкали персти, наверняка что-то да значащие и мною не разобранные. Я зажмурился, вжав подбородок в шею и выразив сем всю свою дикость и неподатливость. Исполосованная чёткими линиями и морщинами ладонь сменила курс, оставив попытки дотронуться. Уверен, ему далось бы это без труда, я, как зверь в клетке, который только и делает, что шипит и всё жмётся в угол, не оказывая более радикального сопротивления. Он не стал показывать свою силу. Унижать меня моей же слабостью. Я ошибся. Снова ошибся. Надо было быть спокойнее, чтобы меня не травили препаратами, надо было умереть вместе с остальными, надо было коснуться чёртовой руки. Передо мной показалось возможность, и я, сам не ведая, её упустил. Незнакомец обострился в выражении своего лица, его скулы словно стали заметнее резче, а короткие волосы, представляющееся на вид мягкими — колючими и вставшим дыбом. Он упёр большие и указательные пальцы себе в бёдра, не меняя позу на закрытую и менее уверенную, чем она есть. Из гортани плавно вырвался низкий звук, подстерегающий лучше соображать. — А ты вовсе не дружелюбный. Возможно, ты из тех, кто не принимает дар — жить. Будешь упрямым нытиком, всё твердящем о желании быть загребённым? Я ждал от тебя большего. Он надул обиженно губы, вынося горький итог о неоправдавшихся ожиданиях. Досадно, мне стало искренне досадно. С спросонья я всегда был более чувствителен к подобным мелочам, например, разочаровать убийцу моих приятелей (друзьями мы друг друга не считали). Дело в том, как медленно до меня доходило происходящее, реальность покрывалась в моём представлении мутно-радостным туманом, скрывающем её истинное нелицеприятное обличие. В таком состоянии мне могли затереть в мозги самые безумные затеи, поделиться чем угодно без страха осуждения. Я не соображал. Как и сейчас. Мои глаза застелили слёзы, в горле ощутился солёный привкус. Карие глаза хищника напротив бегло осмотрели неожиданный прилив эмоций, ошибочно счев это за страх. Это было наше первое и самое безобидное недопонимание. В воздухе посеялось что-то зловещее и непознаваемое. Старик стрекочуще почесал седую щетину на щеке, собираясь с силами воздержаться от ненужных драм. Показалось, что возраст не только добавил ему мудрости, но и насильственно вынудил угомонить свою импульсивность и живущую в самых подкорках мозга злобу. Та ещё задачка. — «К сожалению, на этом свете каждый имеет свою точку зрения, мешающую ему видеть точку зрения другого». Мы не будем из-за этого ссориться. Подавление злости — хуже, чем её выплёскивание. Особенно, когда человек сам по себе злой, когда человек не проживает жизнь, а своеобразно с ней воюет. Его рука двинулась навстречу к моей щиколотке, в миг одёрнувшейся и прижавшейся ближе к другой моей ноге, потому его пальцы просто опускаются на простыню, отбросив намерение успокоить прикосновением, решив: незачем нарушать мой хрупкий покой, незачем окончательно подрывать свой. Седой неизвестный добавляет силу в безмятежно лежащую ладонь, полноценно опираясь и доставая до прикроватной тумбочке, до коей мне ранее не было абсолютно никакого дела, как и в тот самый момент. Мои глаза приковались к несчастным не застёгнутым пуговицам рубашки. Фрагмент татуировки показал себя из-под ткани, внося ещё одни незначительный и всё же не дающий покой вопрос в мою разбитую во всех смыслах голову. Почувствовал приходящую боль чуть выше лба, там швы… Наверное, да. Похититель прочитал меня, как нечто прозрачное, и осмотрел мою лысину, сощурившись на «чём-то», именно на том больнючем месте. Попутно взял книгу и выпрямился, открывая её у себя на коленях и только потом переводя туда взгляд, ещё долго не оставляющий меня надолго в течении минуты. — Одна из моих любимых книг — «Портрет Дориана Грея». Он поднял своё произведение выше, чтобы дать возможность разглядеть обложку, несмотря на не просветный мрак. Так сказать, попытал надежду. Между его мглистыми бровями, также поддавшимся выцветанию, образуются морщинки. Взгляд чёрных, неразборчивых в темноте, только ощутимых глаз — строго на меня. Непринуждённость давит, ведь мой организм медленно выпутывается из лап сна, следовательно, пелена «сказочного миража» отступала. Казалось, я должен был испугаться и разозлиться, может, даже закричать — я испугался, но не разозлился. — Предлагаю читать. Для твоего же блага — каждый раз перед сном. Чтение меня отвлекает от… Замолк. Указал пальцем на висок, сцепив между собой остальные, и провернув рядом с ним. — От собственных бесов. В моей памяти никогда и никто так прямо не говорил о подобных вещах. Скажи я в стенах лечебницы о своей тени, так точно был бы через силу был бы напоен лекарствами, лишающими здравости рассудка. Это меня пугало всегда больше, чем битьё, чем какое-либо другое наказание. Что греха таить было? Те совсем детские: не смотреть телевизор, не выходить из комнаты, не получишь сладкое — всё из перечисленного и даже чутка больше мне приходилось испытать. Мне ничуть не было больно вспоминать про это. Были и хорошие моменты: мультики по утрам… пение мисс Фрэйн, когда она укладывала спать самых слабых из нас, двери были открыты и исключали вероятность суеты после полуночи, поэтому мы все засыпали под её добрый и спокойный голос. Почему всё это стало мило, оставалось моему ожесточённому разуму непонятно. Я был самым злым среди всех «пациентов». Меня бы свои не признали. Память так меня одолела, что из внимания ушло то, как старик лёг в подножье, завалившись с ленцой на локоть. Он неторопливо читал предисловие, жужжа что-то не распределяемое моим слухом, решившим отключаться. Кто, чёрт возьми, начал бы читать с предисловия? Точно бы не я. От того внутри тень, скрывшаяся даже от меня самого, на дне воспалённого сознания, приступает раздирать стесняющие её стенки. —… Искусство, по сути, бесполезно. Оскар Уайльд. Это чтение дурманило: каждое слово нешуточно проникало в голову, речь разливалась журчащим и плавным ручейком, уж до того напоминала телевизионную. Мой похититель по-настоящему восторгался зачитанной до дыр книжкой, поражаясь каждый грёбаный раз меткостью слов и погружаясь на совершенно новую глубину. Он читал её не чтобы читать — чтобы думать и склонять выжженную возрастом голову перед талантом. Выдержанные паузы, полные невысказанных слов. Ему хотелось бы поделиться со мной раздумьями, всё время терзающими его, однако мне было ни капельки не интересно это тогда. И он это прекрасно знал. Наступила пауза перед переходом на первую главу. Борьба с самим собой никогда не приводила ни к чему хорошему. Эта же ситуация ничем не отличалась. Гадость шептала мне брань, призывала к буйству. Я с силой сжал пальцами ухо и припечатал ладонью, не учтя одного — оно в моих мозгах, подобное сопротивление бесполезно и равносильно пряткам от темноты под кроватью. На меня посмотрели, не видел, но почувствовал. Строго, словно чужое терпение испытывалось на прочность. Пришлось опустить руку подобно безвольному существу, не желающему усугублять. Полное послушание. Кое-что при том не учлось: во-первых, меня предупредили — сидел на пороховой бочке, во-вторых, бой на сдаче позиций не заканчивался. Взгляд перестал меня терзать, вновь погружаясь в печатные буквы, давая понять о намерении продолжить. Мой голосок, который некогда называли визгливо-мерзковатым (без плохого умысла, просто так меня затыкали от истерик и докопистого гундежа), мой голосок сковало в горле. Сложно было попросить остановиться. Только с его уст сорвалось первое слово, как нога дёрнулась и откинула книгу из его жилистых, сухих рук. Мои глаза полезли из орбит при осознании допущенного промаха. Отморозок провёл ладонью по аккуратно подстриженной бороде и губам, издавая нечто напоминающее рычащий выдох. «Он не злится?» — подумал ошибочно я. В следующую секунду скрип, меня опрокинули на лопатки, стиснув плечи и тем самым приковав их к тут же просевшего матраса. Дыхание перехватило. Я понял, что не смогу никогда заговорить в его присутствии, поэтому все застрявшие ранее обломки фраз перестали саднить в глотке. Из-под чёрных ресниц с редкими белёсыми меня оглядывал затуманенный импульсом взор, переборовший в себе желание подавить меня более грубо. Осталось лишь почти что любовное очерчивание моей худобы. — Будет так: либо читаем, либо трахаемся. Сбавив громкость до полушёпота, похититель вопросительно наклонил голову в сторону. Дрожь взметнула мои плечи, затылок неприятно врезался в подушку — наверное, сложилось впечатление, что кивнул, принимая условия. Какая глупость! Зажмурился, крепко и с нотками не умершей во мне строптивости. Что должно было случиться… Страшно думать. Вернее, было не страшно, просто не хотелось. Вопреки уже представленным картинам, хватка пропала с кожи, озябшей от своей беззащитности. Он просто лёг рядом, уткнувшись носом в мою дрожавшую шею с гуляющем кадыком. Издал всхлип носом и сам не понял как. Наверное, успел простыть в холодном кузове. — Ну-ну, я не буду тебя обижать. Тем более, в день нашего знакомства. Лучше, посвисти ради меня. Буду очень тебе признателен. Еле слышно, не скрывая утомлённость и… Своё бессилие перед гнетущей ночью, перед самим собой. Хоть что-то у нас было общее — страдание: я страдал от рвущейся наружу тёмной стороны, от вечной неполноценности, он — от болезненных дум, неконтролируемой злости. Жаркое дыхание обдавало шею, на удивление, не докучая. Ему будто было известно, что его жизни ничего не грозит, ведь рядом с ним ничтожество, никакой не убийца. Игнорируя странность просьбы, надул губы, втянул щёки и постарался дунуть. Гораздо проще давалось, чем говорить. Впрочем, это было даже смешно: многие, кто умел говорить, не умели свистеть, но ни одного случая на моей памяти, чтобы всё обстояло в точности да наоборот. Полился вяленький звук, всё больше и больше переходящий в свист. Долго не продлилось, какие-то девять секунд. И всё же этого хватило, чтобы рядом послышалось мурчащее, почти что немое шевеление губами: —… Неплохо выходит, свиристель. Тогда дверь в мою клетку закрылась.