Обратная сторона медали

Запах резины и лекарств перемешивается в тошнотворное сочетание усталости. Скрипучий больничный стол напоминает о боли даже сильнее, чем чужие пальцы на травмированной ноге. Феликс смотрит на белый потолок медицинского пункта и в который раз замечает новые узоры. Они всегда были здесь или их вообще нет? В ноге пылает боль, разжигая всё живое в том месте, а голова медленно идёт кругом от резких вспышек боли. Ему остаётся только прикусить губу и держать рот закрытым. Показывать боль — слабость. Слабость — быть уязвимым. Быть уязвимым — проиграть, даже не начав. Ликс выучил это. И как мантру стал повторять каждый раз, когда в любую часть тела стреляют иглами. Усердные тренировки приносят не только плоды в усовершенствования навыка, но и готовят идеальную почву для травмы. Как это случилось сейчас. Опять. — Доигрался? — голос врача строгий, громкий, выражающий злость и беспокойство. Так говорят люди, которым не всё равно. И которые предупреждают об опасности, а их не слушают. Опять. — Можно без этого, я… — Нет, нельзя, Феликс! — теперь голос становится ещё громче, смешиваясь со звуком лекарственных колб, которые стучат в руке. Чанбин. Его имя для многих в команде стало спасительным. В мире жёсткого спорта, поломанных жизнью и тренировками гимнастов, где ни у кого нет права на ошибку – он оказался спасательной кислородной маской. А Феликс давно задыхался. Духота давила на горло, сжимала грудную клетку и кружила голову от нехватки свежести. Чанбин принёс в команду не только летнюю прохладу, как после дождя спустя много дней духоты, но и стал мягкой опорой. Защитой для тех, кто хочет сдаться. И Ликс не исключение. Самый упорный в команде, Феликс добился невероятных высот и метил на Олимпиаду. Это значило только одно — он растопчет себя, растворится с гимнастическим матом, но попадёт туда. И, более того, выиграет. Удар за ударом он выносил особенно стойко, но всё начало рушится, стоило Чанбину однажды пригреть Ликса у себя в маленьком медицинском кабинете. Он приносил батончики, сладости и другую милость, нарушая все диеты. Истощенный голодом и тренировками организм не мог сопротивляться этому. Как и замученная постоянным контролем душа. Тело изнывало от боли, разум становился туманным. Организм давно перешел в энергосберегающий режим, но даже этого становилось мало. За последние дни Феликс довёл себя до почти критической точки. Он не слышал никого и ничего вокруг. В ушах стучал только собственный пульс, а в голове набатом билась мысль о победе на Олимпиаде. И он готов заплатить любую цену за это. Чанбин с ним не согласен. — Мне сколько раз тебе повторять!? — голос Со прорезает сознание в самую глубь, — Ты гробишь себя! Это уже не шутки. Ты переходишь черту и если не остановишься, то следующая наша встреча будет на твоих похоронах! А это последнее место, где я хочу тебя видеть! Парировать Феликсу нечем. Он открывает рот в попытках оправдаться, но его вновь перебивают, отрезая любые шансы на ответ. Чанбин ломает колбу, набирает в шприц лекарство – обезболивающие, чтобы дать телу Ликса расслабиться немного. Его движение до поразительного отточены и автоматичны, но общее настроение в кабинете и рваное дыхание Со сбивает весь спокойный настрой. Дрожь от волнения не в пальцах – она в стенах, на потолке. Комната пульсирует болью и страхом. У каждого свой. — Я больше не буду слушать тебя. Это был последний раз, когда я позволил тебе выйти на манеж с плохим самочувствием. Больше ты не выйдешь туда, пока я не проверю твоё состояние полностью. Ясно? Отрицательный кивок Феликса больше похож на последний вздох утопающего. Он ничего не может сделать и остаётся принять судьбу, захлебнувшись водой. И в собственных слезах. Плечи Ли подрагивают, его накрывает сильным вихрем усталости. Он падает с вершины своих же поставленных целей, до которых взлететь не сможет ни один человек. Односторонний разговор с Чанбином ощущается, как полёт с небоскрёба: страшно, непривычно и обидно. Он же никогда не осуждал, не перечил и укрывал своей заботой, как мягкий плед после душа. Особенно после долгой и изнурительной тренировки. А ещё их разговор яркими вспышками перед глазами рисует прошлое. Комната меняется, краской разливается в другую картину. Мазки грубые, резкие, отдают брезгливостью и нелюбовью к собственному детищу. Там, где шум и крики впитываются в стены и в сознание ещё слишком юного Феликса. Каждое слово – удар ножом по сердцу, по неидеальному телу. Голос Чанбина уродливо искажается, становится знакомым и болезненным на уровне груди. Там, откуда этот голос родом, никогда не бывало ничего хорошего. “Слишком толстый.” “Это что за ляхи? Они у тебя огромные.” “Посмотри на остальных. Ты единственный мало стараешься.” “Ужасно, выглядишь отвратительно. Тебе надо худеть.” Ликс не вспомнит все слова. Их было так много, что в один момент они все сплелись в один пульсирующий от боли клубок разочарования к себе. Таким он себя видит всегда. Жалкая пародия на идеальность, посредственная работа. Его голос давно исказился, потерял собственный звук и звучит чужой интонацией. И если выносить крики на тренировке уже стало рутиной, не вызывающей никаких эмоций, то слышать подобное от Чанбина – выше сил. Чанбин всегда мягок, спокоен. Голос его дарит умиротворение. Он весь пахнет заботой и любовью к другим. Рядом с ним дрожь спадает, горло не сжимает от страха и мир вокруг становится теплее. Ликс не сразу признался себе, что проводить время в медицинском кабинете вместе с Со – это не забота о здоровье и профилактика состояния. Это маленький звоночек от его организма, что ему нужен покой. И этот покой в лице Чанбина рушится. Погода в кабинете становится пасмурной, над головами гремит гром и Со только в этот момент замечает, что же меняется в их атмосфере. Его уголки рта сжаты, брови сведены вместе и лицо выражает напряжение и беспокойство. К горлу подступает паника, заставляя Чанбина хрипло выдохнуть, когда по лицу Феликса скатывается слеза. Кажется, тот даже не понимает, что происходит с ним. По вискам Ликса скатываются слезинки, оставляя после себя мокрую дорожку. Чанбин подлетает моментально, усаживаясь на кушетку с краю. Его глаза бегают по лицу Феликса, где слёзы не перестают идти – даже хуже, им наконец-то дали выход. Губы Ликса дрожат, он пытается их приоткрыть, чтобы вздохнуть, но тут же затыкает рукой рот. Крепко вжимает в собственные губы ладони и жмурит глаза, осознав, что не справляется. Феликс мычит, слёзы всё сильнее стекают по щекам, а Чанбин слышит своё разбитое сердце, рассыпанное в ботинках. Видеть такого Ликса – убийство. Со долго убеждал себя, что излишняя забота по отношению именно к этому гимнасту – это всего лишь врачебная бдительность и чуйка. Правда оказалась куда проще и мягче. Феликс – недостижимая звезда. Находится слишком высоко, что невозможно разглядеть внимательнее. Этот свет ослепляет своей яркостью, а дорога под его ногами становится светлее только позади него. Впереди тьма непроглядная. Пустота, где он сам себе прокладывает путь и не просит помощи. Никогда. Даже сейчас, захлебываясь в собственных слезах, Ликс не сдаётся, пытается подавить и спрятаться. Не позориться перед Чанбином. Руки гимнаста давят на закрытые веки, он покачивается вперёд-назад, а в ушах шум. По телу проходится дрожь, боль в ноге уже почти не чувствуется и Феликс опускает дрожащую руку на кушетку, цепляясь за её край до белых костяшек. Ликс соткан из боли, стараний, желания быть лучшим из лучших – и всё это, как огромная паутина, душит его. Кажется сегодня он сорвал её полностью. — Феликс. — у Чанбина голос становится мягче, тише, словно он подзывает котёнка к себе. Его рука осторожно, боясь спугнуть, касается дрожащих пальцев парня. Он двигается ещё ближе всё с такой же аккуратностью. Пока тело Ликса ощущается, как оголённые провод. Взрыв происходит моментально, когда тепло от руки Чанбина проходится током по телу гимнаста. Феликс тянет его на себя, тычется в плечо и позволяет себе завыть, как раненый волк в холодном лесу. Рыдания становятся громче, руки сильнее цепляются за Чанбина, а тот не смеет двигаться. Позволяет опереться на себя, даёт тепло и заботу, которой Феликса всегда не хватает. — Я…Я не…справился, — сквозь всхлипы и рыдания звучит рваный, хриплый голос Ликса, — Я…ненавижу себя. Не-навижу. Мне так…больно. — руки его совсем не слушаются, из последних сил цепляются за плечи, пока слова выползают из рта с болезненными выдохами. — Я мало с-стараюсь…мало. В склеенном наспех сердце Со растёт ярость и желание разнести весь этот манеж к чертям. Это не слова Феликса. В его интонации Чанбин слышит другого человека. Тренера. Вот кто ломает Ликса из раза в раз, позволяет тому пренебрегать здоровьем ради победы. И если Феликс отдаёт всё, что у него есть ради выигрыша, то тренер никогда по достоинству не ценит старания своего подопечного. Сломается этот? Он найдёт другого. И Чанбину почти сносит крышу от этого осознания. — Ты удивительный. — Со шумно сглатывает слюну и прижимает парня к себе, поглаживая по спине. — Я никогда не встречал таких невероятных, как ты. Всхлипы утихают, дрожащее тело в его объятиях тихо мычит и пытается мотать головой в разные стороны, опровергая слова. — Нет, я… — Ты уже достаточно постарался. Таких как ты ещё надо поискать. — он прижимает его ещё сильнее на несколько секунд и утыкается в плечо Ли, продолжая уже тише, — Но я бы не стал искать. Сердце Феликса пропускает сильный удар. В грудной клетке становится тепло и впервые в жизни в его голове наступает тишина. Голоса звучат фоном где-то вдалеке. Он дрожит, отстраняется от Чанбина, пытаясь заглянуть ему в глаза и окончательно поверить в сказанные слова. Тот не даёт Ликсу опомниться. Осторожно подхватывает под ноги и талию, беря на руки. — С этой минуты я лично занимаюсь твоим здоровьем и тобой в целом. Ни одна победа не стоит этого. Ты меня услышал? — его голос мягкий, заботливый с лёгкой нотой строгости. Феликс неуверенно кивает, шумно глотая слюну. В словах Со не было ничего про спорт, про достижения, про планы на соревнования. Непривычно слышать о себе не в контексте спорта. Ликса слабо передёргивает от нервного напряжения и осознания как на него смотрит Чанбин. Он видит Феликса. Не гимнаста, не спортсмена, не чемпиона — просто уставшего и разбитого своими же ожиданиями парня. И даже с таким набором Ликс не теряет своего очарования. Чанбин держит его крепко. Дрожь в теле Феликса не проходит. Стыд за слабость сменяется сильной усталостью. Тело реагирует быстрее, чем сам Ликс успевает понять. Он расслабляется. Медленно, с тяжелыми вздохами после рыданий, но успокаивается. В этой тишине рождается новое пространство, где Феликсу безопасно. И где любят его, а не его достижения.