Похорони меня в лепестках твоей любви

Энид не знала, когда это произошло. Не знала, когда начала смотреть на Уэнсдэй иначе, когда ей полюбился блеск её тёмных глаз, упрямство, с которым она всегда доводила всё до конца, независимо от того, права ли была. Не знала, когда полюбила Уэнсдэй Аддамс. Но последствия она ощущала на себе сполна. Каждый раз это заканчивалось тем, что её дыхание сбивалось, а изо рта выпадала горсть лепестков. Энид не знала, когда влюбилась в Уэнсдэй Аддамс. Но точно знала — из-за этой любви она умрёт. --- Энид всегда жаждала любви. Но раз за разом мир отказывал ей в ней. Семья? Мать объявила её разочарованием, когда девочке было десять, и она всё ещё не умела оборачиваться. Отец закрывал глаза на то, что старшие братья постепенно перестали её просто дразнить и начали издеваться. Друзья? Никто не хотел дружить с девочкой-«бракованной», с волчицей, которая не могла обернуться. У Энид не было никого. Сколько бы она ни улыбалась, сколько бы ни шутила, как бы ни тянулась к людям — никто не тянулся к ней в ответ. Не было никого. А потом мать отправила её в «Невермор». Для матери это было «перевоспитание». Для Энид — новый шанс. --- Энид было тринадцать, когда она впервые встретила Йоко Танака, и, вопреки ожиданиям, они подружились. — Я не могу оборачиваться, — объяснила Энид, когда волки в очередной раз отказались её принять, посмеиваясь и дразня. — Тебе не стоит дружить со мной. Я ведь... Разочарование. Слово застряло в горле. Глаза Йоко оставались непроницаемыми, только чуть сверкнули красным, когда она прикрыла их ладонью от солнца. — …Я младше других вампиров. Они всё время говорят о каких-то событиях вековой давности. Скучно, — она улыбнулась мягко и неловко. — Если хочешь, можешь спасать меня от этих скучных разговоров, ладно? Энид с трудом сглотнула. — Ладно, — повторила она и поняла: это способ Ёко сказать, что они — подруги, несмотря ни на что. --- В шестнадцать Энид впервые встретила Уэнсдэй Аддамс. Тёмные глаза, идеальные косы, чёрный лак на ногтях и убийственные наклонности. И сначала Энид она не понравилась. Энид не нравилась Уэнсдэй. И всё же… время шло, убийства участились, и Уэнсдэй всё больше втягивалась в расследования. Тогда Энид начала замечать. Маленькие вещи, которые делали Уэнсдэй именно собой. И эти вещи… становились привлекательными. Но Энид внушала себе: ей не до этого. Она никогда не знала, что такое любовь. И боялась. Боялась, что это закончится трагедией. И должна была понять. Уэнсдэй любила всё мрачное. Иронично, что именно тогда у Энид начался кашель, боли в животе и первые лепестки… --- Дальше болезнь прогрессировала. Лепестки сменились стеблями, кровь текла всё чаще. Энид теряла вес, силы и себя. Все говорили: у неё угас блеск в глазах. Она знала: конец близок. --- — Ты умираешь, — холодно произнесла Уэнсдэй, взяв её за подбородок и приподняв лицо. Большой палец мягко стёр кровь у губ. — Это не то, что можно вылечить лекарствами, — хрипло ответила Энид. — Я найду лекарство, — резко отрезала Уэнсдэй. Но Энид только покачала головой. --- И вот, у озера, где когда-то они вместе участвовали в гонке на «Кубок По», Энид упала на колени, изрыгая горсти чёрных георгинов, перемешанных с кровью. Уэнсдэй бросилась к ней. — Это ханахаки, — в отчаянии прошептала она, прижимая её лицо к себе. — Какая стадия? Энид подняла четыре пальца. — Кто это? — потребовала Уэнсдэй. Энид молчала. И тогда Уэнсдэй всё поняла. — Я, — прошептала она. — Это из-за меня. Энид, задыхаясь, выдавила: — Прости… — Не за что просить прощения, mon chiot. Это я виновата. Если бы я призналась раньше… — голос Уэнсдэй дрогнул. — Ты носишь моё сердце в своих руках. Оно твоё. Всегда было твоим. Энид удивлённо подняла глаза: — Ты… любишь меня? — Да, — без колебаний ответила Уэнсдэй. — Я безвозвратно и полностью влюблена в тебя, Энид Синклер. Энид впервые за месяцы вдохнула — и не почувствовала удушья. — Можно я тебя поцелую? — спросила Уэнсдэй. Энид не смогла найти слов, поэтому лишь кивнула. И когда Уэнсдэй коснулась её губ, а Энид дрожащими пальцами сжала её рубашку и притянула ближе, она поняла: Энид никогда не знала любви. Но теперь Уэнсдэй ей её покажет.