C:\\Martyrs.jpg

Замерев вполоборота у зеркала, Мэттью сопит. Очень тщательно и сурово, изо всех своих крепких сил вглядываясь в бритвы зрачков. Надеясь не столько высмотреть в них что-то конкретное - сколько оценить картину в целом... Очень полезно для самокритики, он прикидывает, пока вертит корпусом и так и сяк: в попытке углядеть недозволенное. Глаза - такие же, как всегда. Холодные и отстранённые. На ямочках рта, ниже - улыбка. Рубцы вокруг тканей черепа бледнее обычного; может быть, так сказывается акклиматизация и липкий, тягучий стресс. Цокнув в сомнении языком, он продолжает осмотр. Его кожа не испещрена насилием, как холст художника - но на ней было достаточно следов доказательств его существования. "Смотрите, этот парень точно жил свою лучшую жизнь!" — примерно так, по мнению Мэттью, должны будут говорить патологоанатомы в морге, когда его закатят туда вперед ногами. С прозрачной, симпатичной бирочкой на большом пальце. Интересно, какой у него будет порядковый номер? Будет ли он особым - или, что маловероятно, его цифры станут лишь дополнением к травмам на коже? И пишут ли их там вообще?.. Браун не уверен, поскольку его работа медбратом не предполагала вывоз трупов. Возможно, доктора их просто съедали. С учетом его крайне тесного знакомства с одним из их представителей, он бы такому не удивился. Он уже подумывает о своей эпитафии - надо же этим когда-то заняться - но резкий шум с кухни рвет цепь теорий. Озадаченный, почти сразу же Браун слышит звук разбивающегося горшка. Протяжный мяв следом означал, что их третий сожитель ищет в своём доме новые способы развлечься. Мэттью в этом практически точно уверен; шаря одной рукой в поисках совочка, второй Браун пытается остановить дергающееся веко. Люцифер полностью оправдывает своё имя. "Какой милый котик. Толстый, хороший кот", — умилялся Фредерик. "Господи-твою-мать. Спаси и сохрани", — содрогался Мэттью. Он-то прекрасно понимает, почему рыжее существо стоит опасаться едва ли не больше, чем доктора Лектера с Драконом вместе взятых... Помимо того, что оно глядело на него своими жёлтыми глазищами в жуткий упор. Бывали вещи и похуже, в принципе. Как его самый худший кошмар длиной в грёбаную жизнь, например - хмурится Браун в каком-то озадаченном выражении скепсиса. Ему видится, будто кошачья морда с нахальством поручика Ржевского подмигнула ему своим огромнейшим глазом: и это, черт побери, пугало. Потому что это и правда страшно. Нет, Мэттью совершенно серьёзен - никакой иронии или насмешек. Абсолютно. ...когда он недосчитался на столе пяти своих любимейших крэкеров с сыром из глюконатнатриевой посыпки, то списал все на недосып. Когда эти самые крэкеры стали исчезать со стола прямо пропорционально его на кухне появлению, у него начали закрадываться подозрения. Когда он своими глазами увидел непереваренную мякоть в лотке - Мэттью был точно, абсолютно, на все сто процентов уверен, что проблема, нахрен, не в нём. И даже не во Фредерике, который под шумок обычно выкидывал "всю однодолларовую дрянь с заправки", так обожаемую самим Брауном... Так что вот сейчас - Мэттью готов повторить это снова, с апломбом и уверенностью в правоте - сейчас дело было совершенно точно не в этом. Вообще не в этом, если уж на то пошло... Целенаправленным курсом он идёт устранять разрушения. И обвиняюще тычет совком на разбитый цветок - пока животное в этот самый момент довольно обмахивает хвостом уши. Ну надо же. Обнажив едко верхний ряд зубов (привычка), Мэттью глядит прямо в ярко-жёлтые глазища. Круглые, шарообразные и бездонные; и обмирает аж до самой хребтины, едва до него доходит, что зверь не отводит взгляда. Смотрит только лениво, с кошачьей поволокой - а в глубине вертикальных зрачков мелькает нечто невероятно близкое к тому, от чего Браун плевался как от огня. Какого, блядь, хрена?.. В отражении сонного взгляда стоит насмешка. Животному плевать на его попытки доминирования так же, как самому Мэттью было обычно наплевать на что-либо, кроме себя самого. Браун в совершеннейшем шоке. Прямо в полном. Тотальном. Зрачки в недоумении расширяются. Почему он не реагирует? Ему что, теперь надо задумываться ещё и о психологии кошек? Он с человеческой-то не до конца разобрался. В задницу, блядь, — с раздражением фыркает Браун, спеша отодвинуть свою тушу от кота. Тот играючи бьёт его мягкой лапой с выпущенными когтями, после чего перекатывается на другой бок. С чувством, расстановкой и осознанием собственного достоинства. Ему бы так, с завистью думает Мэттью. Почесав кота за рыжим ухом, он бегло оглядывается, чтоб убедиться в отсутствии слежки. Хоть при Фредерике он будет всячески отрицать этот факт своей позорной слабости - но чудовище ему всё же нравилось. В той степени, в которой ему вообще может нравиться что-то живое в принципе, разумеется: потому что Люцифер был мягким и тёплым. Трогательным, он бы даже сказал, если бы потрогал внезапно кота за шерсть. Ещё Люцифер был наглым, громким и говорливым. И после - будто этого мало - Люцифер оказался ещё и большим любителем занять всей своей котовьей конституцией колени; да так, что двинуться, не потревожив в процессе хвостище, просто не представлялось возможным. Нет, разумеется, Мэттью слышал о такой вот особенности кошачьих. Он же не идиот. Просто не предполагал, что когда-нибудь будет вынужден сидеть по струнке и молить бога, чтобы вошедший в квартиру Фредерик избавил его от необходимости скидывать с себя животное. Он, в принципе, был жестоким ублюдком... Но не настолько же. Это, блядь, уже что-то из разряда зверств, пожимает плечами Браун - пока наблюдает, как Люцифер сладко потягивается на своей котовьей лежанке. Солидный и полноправный король. Вздохнув, Мэттью плетётся мимо него к зеркалу. От звуков фортепианных партий по всему дому его начинает подташнивать. Откуда-то с кухни уже битый час звучит что-то из репертуара, прости-господи, трёхвековой давности: Мэттью как-то поинтересовался у доктора, на кой чёрт тот перманентно ставит по радио классическую станцию. С любопытством и ребячьим азартом интересовался - ему и правда интересно: "Вы же не любите инструментал, док. Вы больше по ретро, я слышал... Зачем так себя мучить?" — в недоумении он почёсывал затылок. На него тогда взглянули с высокомерием патрициального примарха: "Классические композиции - это престижно, Мэттью. Я не жду, что кто-то вроде твоего склада ума поймёт всю задумку Великих - но не мешай моему вкусу наслаждаться Штраусом. Я знаю, это трудно. Но будь добр постараться." Пауза. "Но ведь... Это же..." — смущённый кашель. Мэттью обрывается. Браун тогда только поморгал озадаченно. Он уже хотел уточнить, что это никакой не Штраус - а сраный, мать его, Мендельсон, они ведь даже совсем не похожи! - вот только вовремя закусил клыками язык. Ему пустячок, а Фредерику - настрой на все оставшиеся сутки. То, что Чилтон с огромной долей вероятности не отличал Штрауса от Бизе (и слушал этих двоих ради самого только факта), значения не имело... Вздохнув, Браун думает, что может привыкнуть к такой вот особенности. Наверное. В конце концов - под эту высокопарщину весьма неплохо красоваться перед зеркалом. Эстетично, он бы сказал; Мэттью ещё не настолько ошалел, чтобы онанировать под девятку Бетховена и мысли о старом-добром ультранасилии - но иногда всё же поддавался желанию поразвлечься. Как сейчас, например: облизнув губы, он напрягает под завывания струнных мышцы. Рука, крепкая и тренированная, очерчена рельефом силы. Мэттью ждёт, пока отзвучит финальный аккорд в прелюдии, чтобы эффектно провести по копне разлохмаченных волос. Замечательно; он хмыкает. Немного недостаёт экспрессии, но это поправимо. Если только чуть-чуть подкрутить рычажок громкости - а потом встать во весь рост аки Аполлон со своей конницей, властный и ведущий в бой войско против ахейцев, кулак устремлён ввысь, слепая решимость во взгляде, ладонь вскинута в приступе ликования, он молчит и довольствуется теми крохами власти, что день за днём наполняют естество сильнейших... ...он едва успевает врубить станцию на что-нибудь более адекватное, когда Фредерик возникает в дверях. Очень невовремя. Мэттью ведь только приноровился к нежнейшим ритмам. Замерев на пороге, его бывший психиатр наблюдает, как Браун бьёт кулаком о радио. В спину последнему вдруг утыкается пристально-едкий взгляд: —Мэттью. Ты что, решил приобщиться к культуре? —Ни в коем случае, доктор. Я быдло, — хладнокровный ответ. Мэттью даже почти не иронизирует - он ведь действительно самый что ни на есть простецкий парень из Нового Орлеана, безо всяких вот этих аристократических примочек... Даже без трости. И с хуем по колено. Полностью удовлетворённый такой своей жизнью, Браун поправляет перед зеркалом чёлку. Он вообще, если честно, как-нибудь планирует переспать с Чилтоном под Вивальди; войти ему в тело под жестокие нотки аллегро, со скрипичными точечками в ярких глазах. Что может быть лучше? Со смешочком ему думается, что это будет шикарная шутка. Престижно, опять-таки. Фредерику должно понравиться. Однако сейчас, поджавши чуть чопорно губы, доктор швыряет в него ключами от машины: —Не сомневаюсь. Закончишь свой марафон бескультурия - будь добр дотащить свою пятую точку до аптеки. Я скоро умру от насморка. "А вы у нас всё ещё на смертном одре от ветрянки?" — Мэттью уже хочет язвительно поинтересоваться, но замолкает. К чёрту. Только вызовет новый поток издёвок - с которым он и так не расставался ни на минуту с тех самых пор, как его доктора впервые накрыла инфекция. А это было-то месяц назад... Его в принципе не отпускало стойкое ощущение, будто болеет Фредерик не так чтобы и очень уж сильно. Так, может, слегка паршивеет... Браун не до конца осознаёт всей логики его состояния. Кто вообще будет полчаса жаловаться на мигрень - а потом вдвое больше времени проводить за полосканием его, Мэттью, мозгов? Браун думает, что на это хобби в противном случае просто не осталось бы сил. За все свои годы тесного знакомства с доктором он успел вынюхать своим шестым чувством, что в желании получить внимание Фредерик не остановится ни перед чем. Вечно одинокому Чилтону кровь из носу требовался хотя бы эффект заботы - и то, от кого конкретно этот эффект будет исходить, не имел для него ни малейшего значения. Браун не совсем понимал причины такой вот неизбирательности, но готов был смириться; ему-то всё равно. Главное, чтобы кормили. Поэтому сейчас, спиной к полноразмерному зеркалу, он стоит в прихожей и натягивает на себя ботинки: готовый гнаться за сосудосуживающим дерьмом и фредериковым чувством комфорта. За вторым даже более важно - учитывая, что сопливил Чилтон тоже как-то слабенько и будто бы по инерции. Мэттью даже не уверен на сто процентов, что тот не симулирует... На самом-то деле. Он бы не удивился. В искусстве притворства Фредерик всегда был сильнее него. Последний тем временем хмурит брови. Взгляд останавливается на его торсе, когда вздох испуга вырывает Брауна из размышлений: —Господи. Тебя будто еноты подрали. Это ненормально... — бывший психиатр с озабоченностью глядит ему прямо в шрамы. Вероятно, этот жест задумывался в качестве попытки его впечатлить (или пристыдить?). Неважно. Мэттью всё равно нисколько не впечатляется. Не пристыжается - тем более. Расслабившись, он только подцепляет носком обувь - прежде чем бросить на психиатра снисходительный взгляд: —Давайте откровенно, доктор Чилтон. Мы - двое не самых одобряемых элементов социума, раз за разом бьющиеся на ножах с психопатами, — второй ботинок с грохотом падает на плитку; Браун не опускает руки, — В такой жизни никогда не было ничего нормального. Ни в вашей - ни, тем более, в моей. Тут он усмехается. Кончик пальца машинально постукивает по белёсому бугорку шрама. —Рекомендую с этим смириться. Я же как-то привык. Нацепив-таки на подошвы ботинки, он вытягивается перед Фредериком во весь рост: по-прежнему полураздетый и вспотевший. Хитрый глаз косит исподтишка на реакцию. Вам нравится то, что вы видите, доктор Чилтон? Он улыбается. Мне тоже. Крепкое тело, такое жилистое и подтянутое - его собственное тело - пестрит следами эмоций. Чужих и его персональных. Мэттью напрягает мышцы. Когда в следующий раз он захлопывает за собой дверь, на коже аккурат возле следа от ножевого горит обжигающий нежностью поцелуй.

***

Местечко у кучи палаток, как всегда, кишит толпой работяг. Кто-то ему кивает; другие - призывно машут в дружелюбии рукой. Но по большей части всем, так или иначе, наплевать. Не обращая ни на кого внимания, он идёт вдоль домов к аптекам. Мэттью особенно нравился этот переулок вечером, потому что тогда огоньки с сигарет сотен душ складывались в полутьме в любопытные созвездия. Каждый раз в новые. За этим всегда интересно наблюдать. Днём это тоже работало, лениво размышляет Браун, зевая - просто так они скрыты от чужих глаз. Как и настоящие звёзды. Погаснут ли они через миллиарды лет так же, как и обладатели ярко-рыжих огонёчков в руках? Иногда он, по правде, и сам сомневался, что жив. Мэттью в такие моменты обыкновенно прикладывал два пальца к артерии: бьётся. Значит, не коматозные глюки. Браун так и не понял, какие конкретно ощущения от этого факта вообще должен испытать. Ну, в общем и целом, он просто предпочитает об этом не задумываться; особенно, когда приоритетной задачей было возвращение фредерикова настроения в норму. Пускай и было это дерьмо ужа-а-а-асно скучным... Он уже подумывает о том, чтобы вновь визуализировать своего мёртвого друга Абеля (обсудить рациональность акцизов на табакосодержащую продукцию, может быть?) - но заставляет себя отложить мысль на потом. Он ещё не отошёл от потока прошлых насмешек, лившихся из гнилого рта, как реченька; Мэттью вообще кажется довольно забавным, что он - тактичная и довольно-таки приятная личность, между прочим! - без труда может завести любые знакомства. Будь то охранник в подсобке, богатей или сам хренов дьявол... Может. Но почему-то вместо этого предпочитает проводить время в компании воображаемого мертвеца. Как будто из всех прочих страдальцев он был в этом сепсисе самым интересным... Браун просто обожает такую злую иронию. Он же говорил, что нет ничего смешнее издевательств от жизни, да?

...ВР-Р-Р-Р-Р-РУМ.

Подскочив от неожиданности на месте, Мэттью резко оборачивается. Визг мотора, премерзкий и громкий, бьёт по ушам; оборачивается Браун не то чтобы с интересом: ему просто надо убедиться, что его не задавят к чёртовой матери своим драндулетом. В каких-то десяти метрах от него новенький Mitsubishi врезается в столб у витрин - а потом, отскочив от импульса, ещё и взрывается чем-то кроваво-красным. Мэттью моргает. Смятые внутренности автомобиля протекают следами нефти. Мэттью моргает ещё раз. Полыхающий смог из копоти и останков никуда (к его удивлению) не исчезает - и он поджимает губы, в растерянности. Интересно, по какой такой интересной логике бедолага не справился с управлением?.. Наличие в пятиста метрах от трассы элитного диско-клуба, возможно, слегка объясняло закономерность. Будто бы люди там и правда развлекались лишь танцами; мрачный смешок. Решение строить особняк рейверов рядом с магистралью было и остаётся - по его скромному мнению, разумеется - одним из наихудших решений администрации Вентуры. Мэттью поджимает губы сильнее. —«У нас было: два пакетика травы, семьдесят пять ампул мескалина, пять упаковок диэтиламид-лизергиновой кислоты или ЛСД, солонка...» — бормочет он вслух незнамо кому; нет, правда, Браун понятия не имеет, на кой чёрт вообще это ляпнул. Просто шутка в одномоменте показалась забавной. Он почти сожалеет, что, кроме почти-мертвого-лихача, тут нет никого, кто мог бы этот его юмор оценить по достоинству. Немного обидно. Но вполне логично, он предполагает... Вероятней всего. Наблюдая, как вокруг водителя суетится муравейный смог из зевак, Браун прикидывает, что ему взять сегодня на ужин. Вообще-то, вопросами пищи в их маленьком тандеме занимается Фредерик - но он же должен как-то в этом поучаствовать? Влиться в семейный быт, так сказать. Мэттью не стыдно обычно ничерта не делать, однако совсем уж наглое "сидение на шее" рискует повлечь за собой докторов гнев. А этого Браун не хочет. Он просто хочет вкусно поесть. Вполне нормальное человеческое желание, по его мнению. Тело автоэстрадника насажено на какой-то штатив от машины. Руки, изломанные и выгнутые под странным углом, раздавлены колбаской под прессом; глядя на это с отстранённостью хирурга, Мэттью решает, что возьмёт по пути чеснока с базиликом. Может быть, Фредерик приготовит его любимое кимчхи... Было бы неплохо. Он давно уже не ел ничего углеводно-калорийного. Едва в ноздри ударяет едкий запах страха, железа и крови, головокружение от стольких источников смерти вгоняет в тоску. Подмешавшийся к этому дым отбивал аппетит лишь немного: аромат мертвечины вряд ли был чем-то, что способно вогнать его в ужас. И отказаться от помыслов о прекраснейшем кимчхи, в принципе, тоже... Так даже интереснее. Выкинув из головы дорожно-наркомановый инцидент, Мэттью снова берёт курс на сеть аптек и лавочек.

***

Полчаса стояния в очереди пролетели почти незаметно. Даже слишком. Браун этому невероятно, блядь, счастлив... Поэтому на обратном пути он нет-нет, да поглядывает в сторону места аварии: не столько любопытно, сколько всего лишь скучно. Как и всегда, в принципе. Шаг налево - и внимание привлекает неопознанный раньше объект. Шаг замедляется сам собой; так, чтобы замереть прямо напротив этого самого объекта. Компактная женщина на перилах чертит что-то у себя в блокноте, периодически поглядывая на труп у обочины - отчего Мэттью задумчиво лижет сухие губы. Бог знает, каков у неё примерный возраст. Анализ вызывает затруднения. Он уже видел таких людей: глаз считывает суть, но точная картина не складывалась в виду отсутствия опознавательных признаков чего-либо, хоть отдаленно указывающего на отношение к жизни. "Что-то между двадцатью пятью и пятьюдесятью", он это называет. Мученические, впавшие скулы старика с желтушного цвета кожей - и прекрасно сохранившийся вместе с телом рассудок. Тоже, в каком-то смысле, ирония; пусть и немного в другом временном отрезке. Как хорошо, хмыкает Браун, что его подобное не коснулось и не коснётся уже никогда. Наверное. Ему просто хочется на это надеяться. Всё ещё незамеченный, он продолжает вглядываться дальше. Блокнот на коленях пестрит оттенками серого. Кроссовок от BOSS постукивает по полу, пока руки живут своей жизнью где-то там на страницах историй. Кроваво-бензинные ручейки тихонечко подбираются к подошвам. Концептуально. Неслышно он опускается рядом. —Зачем рисовать? Сделать фото, по-моему, проще, — не то чтобы он сильно хочет завязывать диалог с незнакомкой. Просто скучно. —Угу. А прочитать этикетку на освежителе воздуха проще, чем взять в руки газету, — ему отвечают, не глядя. Человек даже не делает попыток хоть как-то обратить на него внимание; не столько обидно, думает Мэттью, сколько интересно. Ему давно не приходилось вот так вот соваться носом в чужих тараканов. Не успевает он переварить эту идею, как в его сторону вдруг поворачивают голову. И бросают равнодушным: —...ты же не будешь всю жизнь читать только освежители. С этими словами женщина вновь утыкается носом в свой листочек. Браун уже хочет отметить, что не припомнит, когда они успели попить с одного горла Хэннеси, чтобы та обращалась к нему так панибратски - но прерывается. Линии, толстые и тонкие, высеченные карандашным грифелем на поверхности, так и манят своей эстетикой. Красиво. Может быть, даже изящно, если бы Мэттью хоть сколько-нибудь разбирался в искусстве. Оторвав наконец взгляд, он возвращается к воздуху, освежителям и своему собственному свободному времени: —Не стоит говорить мне, что делать. Может, и буду. Скептичный, Браун с заметным нахальством кривит уголок губ. Настолько саркастически, что от яда немеют скулы - и только тогда на него наконец смотрят внимательней. Пара задумчивых зрачков утыкается ему в веки. Ничуть этим фактом не смущённый, Мэттью отвечает ей тем же: всего лишь банальнейший способ понять. С кошками не работает, но на то они, в принципе, и кошки... Непрерывный взгляд "в лоб" - симптом доминирования. Если тот, на кого направлен сей акт превосходства, не только не отводит глаз - но и продолжает беззвучно пялиться в ответ, вероятнее всего, дело вскоре приобретёт любопытнейший поворот. В какую конкретно сторону, зависит уже, в принципе, от удачи. Уголок рта дёргает в усмешке. Мэттью мысленно записывает в корочку результаты своих наблюдений. Глаз от него не отводят. Интересно. Ленивый, Браун вытягивает на импровизированной жёрдочке ножищи, пока человек продолжает что-то там черкать у себя на огрызках блокнота. Терпкую горечь зрачков от него убрали - но не ранее, чем Браун успел углядеть в них усталость. И - как удивительно - отдающую мертвечиной насмешку. Вдумчивый, он продолжает приглядываться дальше; по правде говоря, Мэттью не назвал бы выражение изнутри этих глаз мёртвым. Не настолько, чтобы напрячь в боевой готовности инстинкты, по крайней мере... Но и жизни в них было с полрюмки сухого. К сожалению или счастью - но он слишком хорошо знает вот этот вот странный взгляд, хмыкает Браун, пока подпирает подбородок ладонью. Должен ли он испытать ментальную связь? Или, может, хотя бы волнение от того, что не одинок в этом странном мире? Мэттью в этом сомневается. Рассеянное лицо напротив только подтверждало то, что он и так предполагал изначально, но никакой дополнительной выгоды эта информация ему не несла. А значит, и беспокоиться об этом незачем. Согнув в колене ногу, он легкомысленно продолжает свой монолог: —А вообще - меня частенько преследует мысль, что всё уже давным-давно написано за нас. Нет ничего такого, чего я не смог бы увидеть в миллионном по счёту абзаце, — холодный зевок, — Лучше и впрямь полистать за едой список ароматизаторов в вонючке, не находите? Весёлый до невозможности, Мэттью распахивает пасть в ещё более смачной парочке зевков. И с вызовом смотрит в лицо (демонстрируя, что хоть сейчас готов читать этикетку на освежителе воздуха всю свою блядскую жизнь, променяв на неё здоровье и светлую молодость). Женщина выпрямляется. В тёмных глазах - опаска. Браун молчит вот уже три минуты. Вскоре тишина становится такой осязаемой, что неуютно, кажется, даже безголовому трупу под тряпочкой. Карандаш замирает над бумагой ровно на том месте, где в реальности у тела должна быть сломанная малоберцовая кость. —Что ж... — человек вздыхает. —...в таком случае... Отстранённый кивок. —...поздравляю, — в тускло-спокойном голосе Мэттью слышит смирение. Возможно, она решила, что спорить с умалишёнными себе дороже; Браун невероятно рад, что умеет производить благоприятное впечатление даже на подобных себе. ...хоть и являлось это скорее проклятием, чем манной. Браун абсолютно точно уверен. Фредерик как-то интересовался у него между делом: не приходило ли ему, Мэттью, в голову «не изобретать велосипед - и всего-навсего подыскать себе в спутники кого-то, кто был похож на него»? Вероятнее всего, ему эта мысль показалась тогда верхом гениальности. Браун тогда посмотрел на своего психиатра, как на сумасшедшего. "Док. Заставьте сосуществовать двух социопатов в одном закрытом пространстве - и сделайте ставки, кто повесится на ремне первым. Каждый из них, нахрен, будет уверен в собственном превосходстве... И каждый сделает всё, чтобы заставить уверовать в это другого. Как, по-вашему, должен выглядеть этот тандем?.." Кроме некролога в ежевечерней газете, конечно, хмыкает Мэттью. Но это уже крайности. Личность его дражайшего доктора Чилтона в этом плане устраивала его куда больше, чем потенциальные конкуренты в борьбе за территорию. Пока он мечтает о достоинствах своего личного Фредерика, художница вдруг разворачивается к нему. Мэттью замечает, как графит оставляет на пальцах едва заметную сеточку. Резкий голос звучит от длительного молчания с заметным напором: —Ты веришь, что мы когда-то сможем нормально дышать тем... Что... Вой сирен оглушает. —...вверху? — чтобы перекрыть гул, человеку приходится почти кричать. И этот вопрос (странно-интимного оттенка боли, отмечает Мэттью) звучит в шумихе чужих причитаний так неожиданно, что он чуть не падает с карачек на смесь из дерьма и грязи. Человек впервые смотрит на него очень внимательно. Кажется, ей действительно интересен его ответ; с чего бы? Кто он, чёрт возьми - гребаный Нострдамус?.. Мэттью без понятия. Пожевав губами, он выдаёт с подкорки первое, что приходит в голову: —Может быть. Если сможем привыкнуть к постоянному смраду внизу. На пару секунд в воздухе повисает молчание. Только копы вдалеке кричат им что-то о том, чтобы все покинули место аварии, но никто (естественно) не обращает на идиотов ни малейшего внимания. Мэттью не знает, имели ли они оба в виду одно и то же, или это всего лишь игра его больного воображения - но почему-то предполагает, будто оно в этот раз тут совсем ни при чём. Он уверен, что в этот раз ниточка его мысли в кои-то веки совпала с посторонним; удивительно, но вместо наслаждения это оставляет лишь горький привкус отчаяния. Пару секунд спустя собеседник отводит глаза. —Дарю. С этими словами ему суют в ладони незаконченные наброски. А после - Мэттью успевает только заметить мелькнувший жилет - расслабленным шагом уходят вглубь улицы. Когда Мэттью приходит в себя настолько, чтобы обратить внимание не только на чёртов бред в голове, странной художницы уже и след простыл. От кого-то, кто недавно сидел рядом с ним на перилах, осталось лишь небольшое напоминание в виде следов подошв возле дерева. И - тонкий листочек с линиями. Заинтригованный, он вглядывается в штриховку: мертвец на бумаге как настоящий. Кровь из него глубокого - почти чёрного - цвета. Толпа вокруг представляет собой плавно-размытую смесь без каких-либо опознавательных признаков. Разных оттенков серого, правда; но так, по мнению Мэттью, даже аутентичней. Он всегда чувствовал некое единение с семейством псовых хотя бы и потому, что тоже видел все краски мира в их первозданной серости. Ну, кроме всполохов чего-нибудь самого яркого... Может быть. Он не уверен в анатомическом устройстве собачьих. В своём собственном - тоже. Зевнув, он складывает бумажку в карман и идёт прочь от скопления реанимационных мигалок.

***

Едва он с порога сообщил Фредерику, что принёс лекарства - а заодно и крутую историю в копилку - к нему подскочили кабанчиком. —Тебя только за смертью посылать! Мэттью приподнимает брови. —Мы ещё не закончили разглядывать твою тушу, — Чилтон бормочет в ответ на растерянность. Раздраженный, видимо, что его посмели прервать аж на целых полчаса хождений по мукам. Браун на это лишь фыркает: —Знаете, доктор.... Мне начинает казаться, что вы не настолько уж и больны. Вообще не больны, если точнее. Симулировать - плохо, вам разве в детстве не говорили?.. Что ж. По крайней мере, Чилтон не лжёт ему настолько уж нагло. В конечном итоге, он и сам был своего рода халявщиком... С молниеносно отброшенным лекарством, он позволяет доктору опрокинуть себя на кровать. И щурит в ответ на ожидание глаза: —Пулевое ранение. Он гладит большим пальцем травму, оставшуюся от потасовки в бассейне. Её он запомнил навсегда. Правда, не до конца пока определившись, в каком конкретно ключе: как свидетельство позорной нерасторопности - или, напротив, его, Мэттью, отваги? В конце концов, он единственный, кому удалось приблизиться к плотоядному зверю так близко. Не считая Грэма, но что-то он ему в этом плане совсем не завидует... Может быть, он ещё не достиг такой величины просветления, хмыкает Мэттью. Не преисполнился в познании, как говорится (он не уверен точно, кем. Но отчего-то думал, что так говорится.) Доктор тем временем тыкает пальцем в другой застывший рубец: —Вот этот. —Хм... — Мэттью морщится, припоминая все случаи, когда у него, чисто технически, мог остаться этот шрам; к его раздражению, память с годами не становилась лучше, — Не уверен, доктор... Но, кажется, это от газовой горелки для автомобилей. Мы приятелем сливали бензин из чьей-то тачки, прежде чем я решил показать трюк с... Э-э-э... "Зажиганием". Так я его называл, по крайней мере. Я вообще очень хорошо умею отжигать, если вы вдруг не знали! Браун хихикает. В разуме смутно мелькает предположение, будто бы он тогда красовался перед кем-то из их компании... Отпрыск директора фабрик, кажется?.. Но Чилтону об этом знать вовсе необязательно. Пусть лучше и дальше выспрашивает его о шрамах, думает Мэттью, для удобства подставляя доктору противоположный бок. Тот тут же начинает исследовать: —Это? —Паяльник. Короткая пауза. —Тебя били паяльником?.. — Фредерик давится от неожиданности воздухом. —Ну почему сразу «били»? — Браун в недоумении; даже от воспоминаний отрывается, — Может быть, просто несчастный случай. Вам следует реже видеть во всём насилие, доктор... По мрачному взгляду Фредерика он понимает, что тот думает о его способности верить в светлое и хорошее - и, чтобы не нарваться на очередной поток насмешек, задирает футболку к подмышкам. В конечном итоге, этот след действительно был получен насильственно... Или нет. Мэттью и правда не помнит. Его никогда не интересовали причины произошедшего со своим телом. Бархатный голос звучит с особой нежностью, когда Браун потирает ногтем свои достоинства: —Эти я нанёс сам, — тычок в сигаретные кругляши, — Здесь - след от дружеской поножовщины, — он почёсывает бледно-красный рубец на предплечье, — Этот - проделки псины, вон тот - сучье дерево, а этот я, кажется, заполучил, когда в пять лет пытался достать монпансье с верхней полки... Веки ностальгически щурит, стоит ему припомнить, какой великолепный вкус был у его кровавых стараний. Воистину, стоило всех трудов. —Видите, сколь много о человеке может рассказать его тело? Он усмехается. —А ведь это даже и вполовину не устный рассказ, — бесцветная яркость улыбки. Чилтон в ответ вздыхает: —Иногда я ненавижу тебя за слишком яркие подробности о твоей извращённой жизни, Мэттью. Не принимай на свой счёт. Просто наблюдения вслух. —Бросьте, док. Вы ведь не понятия не имеете, о чем говорите. Мэтью приподнимает брови. Не задетый - но раздражённый. Было бы, от чего, в принципе... Как банально. "Сколько раз за свою жизнь они говорили, будто кого-нибудь ненавидят? Тридцать? Сорок? И главное, кого - начальника без геморроя на заднице?.. Да восемьдесят процентов этих людей даже не знают, что значит «ненавидеть»... По-настоящему. Очередные громкие слова для не самых громких из крикунов. Чтобы скрыть пустоту голоса, очевидно", — Браун как-то кривился, с нескрываемым отвращением и скепсисом. Пóходя кривился, небрежно - ему и в голову тогда не приходило, что его и правда слушают. Мэттью уже как-то и пообвык, что половина из его реплик воспринималась лишь фоновым шумом на периферии; не то чтобы это смущало, на самом-то деле. Отчего бы? Так он мог болтать что ему вздумается, не опираясь на реакцию окружающих - вполне удобно, по его мнению. Ему всегда нравилось нести околофилософскую чушь. Привычка, он полагает... Или банальная скука. Поэтому когда сейчас Фредерик вдруг садится на его корпус сверху и всматривается своими изумрудно-чистыми глазами в душу, Мэттью замирает с приподнятыми руками. —А что это значит - «ненавидеть»? Вопрос доктора звучит с таким искренним (психиатрическим) любопытством, что Браун теряется. —А?.. — заторможенное моргание. Локти саднит. —Я спрашиваю: каково это, испытывать подобное ощущение? Явки, критерии, принципы? Что, по твоему социопатскому мнению, должна представлять собой эта эмоция? Проясни убогому, раз уж ты у нас такой гуру. Явный сарказм так и сочится изо всех пор фредерикова существа. Ему нетерпеливо сжимают ногтями бицепс. Округлыми, прекрасно ухоженными ногтями; Мэттью урчит. Поджимает губы, желая отметить, что это и не эмоция вовсе, а он не дешёвый проповедник, и что вообще доктор опять-таки все напутал - но в последний момент прерывается. Чем чёрт не шутит. —Хорошее время вы выбрали, чтоб поболтать, — демонстративно выпиравший сквозь ткань стояк ноет от напряжения, — Вам повезло, что я такой разговорчивый. Я поделюсь с вами, доктор... При одном условии. Задумчивый, Браун проводит пальцем по докторовой ямочке возле щёк. —...если вы расскажете, что значит «любить». Обмен культурным опытом, глаз-за-глаз, все по-честному! — крохотная часть его подсознания в восторге. Мэттью всегда любил узнавать что-то новое. Может, хоть так он сумеет на когнитивном уровне приблизиться к пониманию того немногого, что вёрткой змеёй скользит по его извилинам вот уже кучу лет... И никак, стоит отметить, себя тем не проявляет. Мэттью Браун просто терпеть не может, когда какая-то дрянь смела ускользать от его вящего анализа. Его попытки классификации самого светлого чувства были сродни какому-нибудь глисту в кишечнике: чисто технически, умереть от этого паразита тяжеловато. По крайней мере, если у объекта не было особого страха перед извечным голодом и диареей... С другой стороны, хмурится Мэттью - диарея никогда не являлась приятным ощущением. Так что он сравнил бы свои помыслы о любви примерно с ней. Некритично, но для повышения работоспособности стоило бы разобраться. Но для начала он должен выполнить свою часть сделки. Тихий голос по-особенному суров: —В ненависти нет ничего здорового. Вы же не думали, что я заявлю обратное? Презирающий всех мизантроп несчастен - и, вероятней всего, даже болен, — Мэттью слегка хмыкает, развеселившийся. Тут же вновь чуть серьёзнея; тон звучит с отстранённостью монаха. Встряхнувшись, он поднимает глаза на Чилтона: — Но иногда саморазрушительная мощь ярости принимает форму вполне конкретного объекта. Это - если позволите, разумеется! - чуть менее патологичная концентрация чувства. Вы верите моему слову... А, док? Широкая ухмылка кривит резью. В ответ ему очень забавно хмурятся. Вероятнее, доктор не понимает, что даже у концентрированной злобы должны быть свои причины; как бы иначе она тогда возникала? От скуки? По мнению Мэттью, это вообще крайне недальновидно. Во времена тоскливой апатии есть чувства куда более интересные, чем раздражение ко всему сущему. Именно об этом он и сообщает призадумавшемуся Фредерику: —Нет никакого смысла тратить столь ценный ресурс на тех, кто ничегошеньки вам не сделал. Люди в массе своей довольно приятные и миловидные существа - ну, относительно. Если хотите знать мое мнение. Как по мановению руки, тон вдруг резко становится холодней сотни сосулек. К психиатровой шее наклоняются близко-близко: —Однако ж везде есть свои уроды, — неприязненный оскал. Браун жуёт мрачно губами, — Представьте себе... Иного человека, док. Который... Пауза. —Который... Взгляд расфокусирован. Браун облизывает губы. —Представьте, что этот человек мучается от боли, которую вы ему причинили. Не обязательно даже физической. А может, и не вы - а может, и не от боли вовсе, — он замолкает; но уже через секунду прищёлкивает пальцами, поймав за хвост ассоциацию, понятную Фредерику, — Когда вы видите его рыдающее лицо в первый раз, то чувствуете страх. От неожиданности, может быть? Вы не ожидаете такого простого слома. Обычно людей нелегко искалечить так быстро... На второй поток слёз вы испытываете дикий, животный гнев. Никому не нравятся плаксы. Задумчивый щелчок по матрасу. Мэттью жуёт губами. —Когда вы видите его залитое плачем лицо в третий раз, то не чувствуете ничего. Отрешённый, он разводит руками - показывая, для полноты картины, это самое "ничего". Голос звучит тихо, с едва заметным оттенком ностальгии (природу которой Браун, в общем-то, и сам затрудняется объяснить): —Это... В очень ужатом формате... И будет ненависть, доктор. Судорожный вздох оглушает. Как бы он ни старался скрыть его под маской самообладания, он все равно продирается сквозь разум. Мэттью Браун тискает в пальцах краешек простыней. "Моя жизнь - это ёбаный ад. Догадайся, почему", — ледяной тон резко контрастирует с полуулыбкой. Та выглядит точь-в-точь как издёвка - и ей же является. Никто обычно не говорит самые ужасные вещи, улыбаясь; а он вот говорит. Почему он не должен лишний раз подчеркнуть своё удушающее презрение? Ему нравится сохранять спокойствие там, где другие срывались бы на крик и вопли. В конце концов, он в своем праве... С хладнокровным бесстрастием он смотрит, как человек напротив опускает к асфальту голову. "Мэттью... Сколько ещё извинений мне принести, чтобы ты наконец простил?.. Я ведь знаю, что в тебе есть что-то хорошее", — дрожащий голосок жалок. Мужской или женский, не разобрать за давностью времени. Но это не имеет никакого значения. "Не для тебя." Он знает, что должен чувствовать себя последним ублюдком. Проблема в том, что он себя таковым не чувствует. Он просто... Знает, что он плохой человек. Так же, как люди знали, саркома у них или гипертрофия сердечных желудочков. Он сомневается, что смертельно больные испытывают по поводу своего недуга что-то, кроме равнодушного любопытства. Люди со взглядом острейшего скальпеля. Люди с запахом кремационной печи. Люди с сердцами из льда и поступью мёртвых. Он и сам был одним из них. "Твоих грехов передо мной настолько много, что ни один бог, в которого ты веришь, их не отпустит", — он старается добавить в голос хоть что-то помимо безличия, однако терпит провал. Челюсти сжимает неприязнь. "Только я." "Но я не хочу." Мэттью не хочет лгать и не видит смысла хоть как-то оправдываться. Он не хочет чужих страданий. Его это совершенно не привлекает: точно так же, как его не привлекает перспектива безнаказанности, процветавшей в жалком мозгу в то время, как его собственный разум день за днём подыхает в агонии... "Ты лишь боишься." "Ты ведь не любишь!" "Почему не отпустишь?.." "Ты не посмеешь!" ...ему безразлична месть. Он просто желает взглянуть, как человек перед ним поднимет на него своё лицо. Хочет увидеть, мелькает признание, как погаснет в глазах огонёк счастья. Не отразит больше ничего, кроме наркоза в вечно холодном сердце - точно так же, как то же самое произошло с ним. С ним, не по его вине и не по его желанию... Это было бы честно. Он не собирается прикладывать к этому руку, ибо знает, что подобное состояние не зависит ни от каких внешних факторов; какой в этом смысл? Некоторые люди сами себе подписывают приговор бессмертного чувства вины. Мэттью предполагает, это всё потому, что у них есть что-то, чтобы осознать всю тяжесть собственных поступков. И его это вполне устраивает — жестокий оскал. "За что? Что я, мать твою, тебе сделал?" Вопрос так и не срывается с его рваных губ. Какой стыд. Позор, позор, позор: он легонечко совсем улыбается. Злой и весёлой улыбкой, не касавшейся глаз; он этим доволен. Лучшее наказание - не то, что совершено одним человеком над другим из мести. Лучшее наказание - то, которым человек наказывает себя сам. Практика показала, что множество из людей куда более жестоки к своей собственной самокритичной персоне, чем к сородичам. Мэттью совсем не прочь этим воспользоваться. Не делая даже попыток приблизиться, он впивается в бледность лица заострёнными ядом зрачками. "Я постоянно готов к войне со всем блядским миром. К тому, чтобы защищать кусок жизни и право на своё в ней присутствие." Бесчувственно искривлённая челюсть. "...можешь сказать то же о себе?" С трудом вырвавшись из воспоминаний, Браун смаргивает плёнку боли. Отголоски гнева, как в самый свой первый раз, тянут к нему свои лапы - но их прикосновение ощущалось сродни забытому чувству восторга; родное, но бесконечно осточертевшее чувство. Скучно. Если бы только доктор знал, вздыхает Мэттью, как трудно иногда бывает сдерживать свои порывы ярости, чтобы контролировать разум - он бы расплакался. Может быть, даже пожалел... Ну, или хотя бы восхитился его железной, прости-господи, выдержкой. Браун был бы этому крайне доволен. Даже немножечко бы поурчал: для демонстрации покладистости. Ему кажется, он это вполне заслужил. Так же, как заслужил и похвалу; радостный, Мэттью вылёживается вверх тормашками на матрасе, подставив для ласки голову: —Теперь вы. Чилтон на простынях мнётся. —Вы обещали, — напоминает Мэттью, подтаскивая своего доктора ближе. Зарываясь носом в завитые волосы, скуля, ворочаясь, он выжидательно теребит кончиком ногтя психиатрову кожицу на предплечьях. И смотрит. Фредерик вспыхивает. Это заметно по хмурым бровям и горячечно-тёплому лбу. —Как я могу объяснить что-то столь эфемерное?! — он наконец взрывается, — Любовь к ближнему - это... Это... У каждого своё. Личное, понимаешь... Мэттью не понимает. Потому и склоняет по-пёсьи голову, озадаченный. Тогда Чилтон пробует подойти с другого конца: —Что-то... На что ты смотришь, и точно знаешь: это оно. Что-то... Сакральное, да? Неужели ты никогда не испытывал ничего подобного даже к собственной же семье?.. Беспомощный, Фредерик смотрит ему прямо в лицо; с глупым, умоляющим выражением в ядрах глаз. Надеясь, очевидно, что Мэттью поймет хоть немножечко из его спутанных и не особо структурных пояснений в генеалогии морали. Мэттью, естественно, не понимает ничерта. Всё ещё. Но доктора всё же расстраивать не хочет. Не может просто... Именно поэтому он мягко, со стоном перекатывает туловище по матрасу, утягивая за собой Чилтона в подобии объятий. Показать, что усвоил урок - Фредерику это было нужно. Это не ложь. Просто уход от ответа. Так он, по крайней мере, себя успокаивает. —Не уверен, что могу рассуждать об этом здраво. Те, кто называл себя моей семьёй, любили меня... Вероятно. Я так думаю, доктор, — он наконец отвечает уклончиво; всеми силами надеясь, что развивать эту тему ему не придётся, — Но их любовь не сделала мою жизнь ни лучше, ни хуже. Она была абсолютно бессмысленна. Не несла никакой практической пользы - ни мне, ни тем, кто по какой-то загадочной причине продолжал рядом со мной оставаться. Судя по требовательным щелчкам, развития темы от него все же ждут. Браун едва заметно морщится. —Рано или поздно всё меняется. Любой человек за давностью лет будет выбрасывать то, что ему не нужно. Так почему же любовь или то, что они ей называют, должна быть исключением? На самом деле, Мэттью думает, что вполне понимает, о чем говорит. За все годы жизни ему удалось понять одну-единственную вещь: ту, которую он определил для себя как неизменный статус-кво, осевший в мозге цепями. Никто, говорит Мэттью, не любит никого просто так. Просто за то, что этот "кто-то" существует - по его мнению, это было бы совершенно странно и нелогично. Глупо, в каком-то смысле. Детерминизм должен быть всегда, верно? Родитель любит своё чадо потому, что мучался с яйцеклеткой и сперматозоидом хренову тучу времени. Партнёров любят из-за эмоций. Птицы приносят на своих крыльях утро, псы - отвагу... Продолжать можно бесконечно, предполагает Браун - но суть-то всё равно одна. Ни один дурак в мире не будет испытывать настолько глубокое чувство к кому-то, кто не только не может ответить взаимностью - но ещё и просто-напросто не хочет. Кто угодно может выдавить из себя суррогат привязанности, посыпать сверху шелухой из ошмётков счастья - но он не видит в этом абсолютно никакого смысла. Эта любовь - неестественная. Уродливая и такая же лживая, как мягкие улыбки врачей при виде инвалидов с четвёртой стадией вегетативности в головном мозге. Короче говоря, любовь, подводит итог своей речи Мэттью - есть вещь во всех смыслах ненадёжная. Настолько, что заменить её могут лишь модифицированные аналоги преданности: ибо человек с такими качествами прикован к тебе вовсе не метафорическим карабином. Не им... Но силой и уважением. Вот и всё, что он пытается этим сказать. Сам Мэттью Браун предпочитает приковывать к себе людей именно этими модификаторами любовной антенны. "Храни верность - и сделай ради меня всё, что угодно... И я отплачу тем же. Может быть. Если ты мне понравишься", — усмехался однажды Мэттью. С оттенком иронии - но в каждой шутке, как ни крути, есть доля правды. В конце концов, иначе его бы здесь не было, верно? Чилтон ведь ему... Действительно нравился, — собачий взгляд. Язык поблескивает в свете лампы подобно какой-нибудь экзотической змейке. Осторожно он тыкает кончиком пальца в докторов шрам на челюсти. Красивое. Возможно, это вообще самое близкое к чувству любви, что он способен испытать, пожимает плечами Браун. Ему, если честно, все равно. У него есть темы для мозгового штурма и поважнее. Долгих полторы минуты спустя его руку отодвигают. Фредерик поднимает брови. —«Ненадёжная», значит. Я для тебя какая-то шутка?.. —Бросьте, док. У меня не было цели вас обидеть. Вы же поняли, что я имею в виду... По мрачному взгляду Мэттью понимает, что не очень; тогда повисшую тишину прерывает усталое мычание: —Вы не любите то, кем я являюсь. Вы закрываете на это глаза - потому что знаете, насколько я для вас полезен. Вот и вся математика, — зевнув, Браун говорит это как нечто само собой разумеющееся. Ибо для него это, в некотором роде, и есть само собой разумеющееся: для него, Мэттью, способность закрыть глаза на недостатки определялась степенью полезности противоположного объекта - не более. Он просто не мог смотреть на мир иначе. Иконки физикоориентированного КПД вспыхивали над черепами окружавших его личностей, позволяя ему вычленить нужное - и не тратить время на всякие рудименты. У него не резиновое время. —Я не собираюсь слушать от таких, как ты, что я должен чувствовать, Мэттью! С удивлением Браун моргает. Впервые, на его памяти, голос Чилтона звучит с настолько серьезной надменностью. Защитная реакция? Может быть. Он всё равно не понял, что сказал не так. Но считает своим долгом внести ясность... Наклонившись к самому его уху, он вдруг задумчиво произносит: —Фредерик, — звучание имени призвано показать резкость; просто акцент на серьёзности, — Вы забыли, о чём я вам говорил при нашем первом знакомстве? Как бы ни старался психиатр скрыть дискомфортную дрожь при таком вот его внимании, язык тела выдавал его с потрохами. А Мэттью в тот момент снова склоняет к плечу голову: совсем чуть-чуть удовлетворённый. Ему можно. "Никогда не пытайтесь заставить высокофункционального социопата измениться, доктор Чилтон. В лучшем случае - он плюнет вам в душу. В худшем..." — он блуждает взглядом по потолку машины; хмыкает, —"В худшем - разломает её о колено, как ребёнок свою палку-ружьё за ненадобностью." "Дай угадаю. Это будет расцениваться как оскорбление высокородного эго, ага?" Способность Фредерика фонтанировать иронией поражала. "И это тоже." Даже сейчас, лёжа рядом в одной постели после превосходного анализа увечий, он может слышать отголоски его голоса в салоне. Поразительно, как за всё время он научился визуализировать и это. Востину, непреходящий талант. "Эти люди всегда будут говорить на разных языках с представителями своего же вида. Они просто-напросто не поймут, чего вы от них хотите... А главное - зачем." Когда Фредерик поворачивается, чтобы возразить, губы его мягко затыкают поцелуем. Резкость, приправленная крупицами ласки. Альденте жестокости. Жест безо всякого лишнего садизма - но это ставит точку в дискуссии куда выразительней, чем любой нож под ребро. Мэттью знает, как обращаться с подобными. Как и тогда, годы назад, в глаза психиатру смотрят ярко-бритвенным лезвием: —Вспомнили? Вам придётся с этим смириться. Иначе разочарование сломает вас больше, чем любой каннибал с одержимой жаждой насилия. Заглянув честно в глазные белки, Мэттью дышит часто-часто; нисколько не угрожающий, мягкий, как демонстрация своего уязвимого пуза. Он просто хотел внести ясность. —Будто бы у меня был выбор между каннибалами и тобой... — бормочут ему в ответ. Браун не отвечает - сам не зная, с какого же чёрта. Может, потому, что Фредерик прав?.. В спальне повисает неуютное молчание. По мнению Мэттью, самое то, чтобы перевести тихонечко рельсы беседы на менее провокационные вещи. А заодно - продолжить прерванную конфликтом беседу: —Есть мнение, что любовь заполняет собой внутреннюю пустоту... — Браун хмурится, припоминая, где именно это услышал. Неважно, — Так вот, доктор: с ненавистью работает по той же схеме. Честно-честно. Могу поклясться. Чилтон приподнимает бровь. —И... Зачем же тогда изнурять себя негативом, если его можно заменить любовью?.. —А зачем идиоты давятся хлебом, если можно поесть пирожные? — с иронией прилетает ответ. Фредерик не находит, что возразить. Или всего лишь не хочет - но это было бы нежелательно. Едва звучит отголосок последнего вздоха, Брауну хочется объяснить подробнее. Не хочется даже - он просто чувствует, что должен. Обязан? Однако тогда, когда он уже было распахивает пасть, из горла вырывается только жалкие пара пищалок. Зубы смыкаются плотно, как пара костяных наростов у ящериц, а глаза жмурит за веками. Челюсть снова захлопнута обратно. Если что-то не получается - значит, оно просто-напросто не нужно. Или не время. Какая, к чертям, разница? Он переводит дыхание и уводит сознание прочь от опасной тематики. —Если бы всё зависело от выбора, в мире давным-давно настал либо Эдем, либо Апокалипсис. А мы с вами, позволю себе заметить, и так живем в не самых подходящих для этого условиях, — а вот эти слова уже привычным (насмешливым) эхом оседают на кончике языка. Мэттью совсем немножечко рад. Он прищуривается и улыбается, с облегчением чувствуя нарастающий контроль над разумом - наслаждаясь каждой минутой этой прекрасной власти. Откровенно говоря, в своей же собственной аналогии он всё же склоняется ко второму исходу: он никогда особо не верил в праведность эгалитарного слоя общества; это место не зря с самого начала напоминало ему чёртов ад. В котором он, вопреки всем законам логики, вынужден сосуществовать. ...но когда злые зубы по-доброму касаются влажных губ Чилтона, это всё отходит на второй план. Становится неважным и растворяется в круговерти метафор - где отличить иронию от прямоты практически невозможно. Однако сейчас Мэттью Браун был искренен. Как не быть - когда в его крепких руках сжато величайшее сокровище на Земле?.. Поэтому Мэттью лелеет. Мэттью говорит, что Фредерик красив. Мэттью утверждает, что Фредерик великолепен во всех своих формах и проявлениях: с белёсым глазом или листвичным, нагой или в сотне мажористых тряпок, с полной комплекцией органов и без. Мэттью заверяет, что готов лично выгрызть кому-то почку и вживить ему - лишь бы его доктор не грустил и дал ему наконец насладиться своей уникальностью. Он шепчет, одержимый, что сделает всё, чтобы его психиатр был счастлив. ...Фредерик ему не верит. И это удручает. Сколько ещё раз ему надо открывать глаза на чувство прекрасного в существе, которое в такой упор не видел Чилтон? Что он должен сделать - отрезать веки, чтоб лишить возможности закрыть глаза в принципе?.. Нет, решает Мэттью. Это было бы чересчур радикально. Он просто попытается словами, через рот: долго, но зато надёжно. В конце концов, у них в распоряжении - чёртова гребаная вечность. —Хватит. — его перебивают прежде, чем Браун успевает подстроиться, — Мэттью. Остановись. Я очень ценю твой извращённый вкус, но... Закончить свою мысль доктор не успевает. За окном сверкает вспышка. Долю секунд спустя грохочет раскат грома - и Чилтон вздрагивает, от неожиданности или испуга, Браун без понятия. Он лишь тянется носом в сторону приоткрытой лоджии, воодушевлённый такой вот природной стихией: ему всегда нравилась гроза. В детстве, далёком и относительно бесцветном, он представлял, как управляет молниями. Как направляет их по своему усмотрению - и как горят, полыхая сжирающим всё на пути пламенем деревья, биллборды и дома с жителями внутри. Крики, вой, град, озоновый звон страха смешивались в его сознании в какофонию звуков, а в зрачках полыхало что-то потустороннее. Инфернальное, может быть - но он не уверен. Не то чтобы Мэттью хотел видеть мир в огне в свои семь неполных лет... Просто ничего лучше его детское воображение придумать так и не смогло. Тут была хоть какая-то интрига; сорванная крыша или потоп? Десять к одному, что дерьмово будет им всем. Именно об этом он сообщает доктору, пока завороженно таращится на стену из грохочущего по земле ливня. В ответ ему хмыкают: —А я вот боялся грома. Успевший уже успокоиться Фредерик лишь откидывается на его плечо. А затем, к его полной неожиданности, просит рассказать историю. "Какую угодно, господи, мне надо отвлечься"... В качестве оплаты трудов ему даже чешут за мочкой чутчайшего уха. И Мэттью охотно подчиняется. Он рассказывает о всяком: об устройстве движка в автомобильном инжекторе. О первом поцелуе и яблоках цвета крови на тротуарах. О том, как в полурелигиозно-бредовом отрочестве он пытался призвать к себе Дьявола - и как пестрила болью рана в ладони, когда он встал во весь рост перед зеркалом. А после: заглянул в собственные мёртвые зрачки под бликами свечек. Он был тогда пьян или под кайфом - мелькает воспоминание. Которым он (разумеется) делится со своим личным доктором; кажется, он желал тогда познать абсолютно все грехи мира? Просто пародировал Фауста, может быть. На совершенно трезвую голову он ни за что не стал заниматься бы такой ерундой. Просить то, о чём он не имел ни малейшего понятия - тем более. В каком-то смысле, его желание тогда всё же сбылось, усмехается Мэттью. Немного не так, как он рассчитывал, правда; но вряд ли это вина потусторонних фантомов. Просто он всегда был довольно-таки любопытен. Когда он тянется к психиатру, чтобы поцеловать его в целомудренно-взмокший висок, из кармана выпадает свёрнутый вдвое листочек. —Увлекаешься живописью?.. — Фредерик удивлён. Наклонив голову, он рассматривает какое-то время пересечение серых линий, прежде чем разглядеть наконец полную картину. Лицо скашивает гримаса. Мэттью кашляет. —Нет. Это... Э-э-э... — хмурый взгляд, —...уличного художника. —«Уличного художника», который рисует раскуроченные по швам трупы? На него кидают свой фирменно-скептический взгляд; тот, который Чилтон обычно использовал для того, чтоб невербально кольнуть: "не держи меня за идиота. Я чересчур хорошо тебя знаю." Или: "Боже. Ты никогда не изменишься." Мэттью не знает. Он просто как можно безличней жмёт плечами: —У всех свои увлечения. Мэттью кажется не слишком важным сообщать Фредерику о цветах, творчестве и кроваво-бензиновом месиве у эстрады. Можно подумать, уже не совсем живая кондиция лихача как-то влияла на то, что произошло после заезда... Они с незнакомкой ведь просто подтянулись к нему, как падальщики. Браун никогда не понимал, что такого плохого в падальщиках: в конце концов, вся любимая доктором медицина вплоть до пластинок от кашля стоит на трупах, фыркает Мэттью. На чужих. Фредерик должен радоваться, что не на его собственном - иначе эмоции могли быть кардинально противоположны. Так почему арт-искусство должно эволюционировать иначе?.. Бред-бредом, но Мэттью Брауну всё равно смешно. Абсурдные умозаключения ни разу ещё не были тем, что способно его отпугнуть. Пока он тут размышляет о предмете творческого начала в человеке, Чилтон по-прежнему не выпускает из рук его листок. Со странным, неясным выражением на поверхности лица. Браун слегка озадачен: вряд ли его так сильно интересовало само тело. Может, он воображал там гримасы лиц, размытых на заднике рисунка. Или их мысли: те, что вплелись так глубоко в карандашную серость, что слипались там в единый комок бреда? Неожиданно Мэттью улавливает в этом анализе привкус чего-то горького. Фредерик пытался его понять. Глупо. По-своему, нелепо, эксцентрично - ему ведь прекрасно известно, что взглянуть на мир глазами того, кто настолько сильно от тебя отличается, практически невозможно. Хоть сам Мэттью иногда и пытался. Просто не думал, что его личный доктор - тоже. —Спасибо, — вздох вырывается прежде, чем Браун успевает подумать. Он и сам слегка удивлён; это слово, произносимое людьми слишком часто и по слишком идиотским причинам, потеряло свою ценность так же, как и всё то, чему не повезло перейти в разряд попсовой обёртки. Так же, как искусство перестаёт быть сакральным, едва его касается невидимая длань массы. Как аномалия. Дефект. Может быть, именно поэтому он сохранил у себя этот нелепый клочок бумаги со жмуриком?.. Он был... Настоящим, кусает губы Мэттью. Как пресловутое "спасибо", когда его только-только выдумали молитвенники, не успев замарать своей примесью невербальных канцерогенов. Но сейчас это слово означает именно то, что и должно означать. И чёрно-белый рисунок, он думает, нахмурившись, тоже означает только то, что и должен означать. Рассматривая технологично-серые линии, он вдруг задаётся нелепейшей мыслью - лежит ли мертвец сейчас в морге? Или, может, его уже сопроводили на похороны с кучей скорбящих служителей? А может, он просто забыт там в морозильнике гроба никому и никогда не нужный. Браун думает, что это было бы наиболее забавным вариантом из всех предложенных. С редким весельем он наклоняется к Фредерику. —Знаете, в чём секрет того, что мой мозг до сих пор функционирует в соответствии с законами нормы, доктор? — Мэттью улыбается одними уголками губ: сухими и обветренными. Улыбка не касается глаз. Он не уверен, что произносит следующие фразы вслух, но знает, что Фредерик его слышит. Иначе и быть не может, хмыкает Браун; они уже дошли до той самой точки, когда мысли партнёра синхронизируют твои собственные. Именно поэтому Браун не беспокоится: только смотрит спокойно. С любопытством стойких солдатиков. Надо просто вписать все ненормальные вещи, что творите вы и другие люди, в вашу картину нормального. Превратить их в часть вашего адекватного мира - даже если это очень и очень далеко от адекватности. Он устало прикрывает глаза. Склоняет вниз голову. Именно так можно понять тех, кто совершает зло. Потому что оно становится частью вас. Превращается в извращённую шутку, до которой нет дела никому, включая вашу собственную слепую уверенность в светлом... Понимаете? Надо всего лишь принять патологию за норму. Вот и весь секрет. О, Мэттью действительно может многое об этом рассказать. Он в этом преуспел значительно больше, чем кто бы то ни было из ему подобных - несмотря на то, что отдельные зверства по-прежнему не пробуждали в нём ничего, кроме брезгливого отвращения. Он не подписывался боготворить абсолютно любое дерьмо в этой жизни... Так что Браун вдруг задумчиво пожёвывает губами. —Это не должно означать, что вы непременно должны творить зло самостоятельно, док, — он добавляет, подумав. Обращает внимательный взгляд на Фредерика: чтобы тот понял, — Это означает лишь то, что ничего из этого не вызывает в вас особого ужаса. Не в той мере, чтобы ехать крышей, по правде. Удобно, скажите? Тут он чуть преданно таращится в изумрудные камешки вместо глаз. Едва хвостом не виляет, даже несмотря на отсутствие у себя оного - когда по затылку его, сразив откровением, гладят своей тёплой рукой. Какое-то время Мэттью наслаждается этой минутой прекрасного. А после - вновь испускает тяжёлый вздох. —А кроме того... Как именно использовать это умение, решать только вам. Избавлять от ублюдства или множить его? — злобноватая усмешка. Брауну всегда нравилось внушать к себе противоречивые эмоции, — А может, защищать от его посягательств собственную территорию?..Тоже неплохой вариант - если желаете знать моё скромное мнение, разумеется. В принципе, он ведь даже не соврал. На самом-то деле. Вероятно, ему стоит благодарить за это именно Фредерика, мелькает задумчиво мысль. В конце концов, только благодаря жизни с ним он сумел-таки прийти к более-менее осознанной экзистенции... Всё, что он делал до Чилтона - вытворял дерьмо и пытался развеять скуку. Всё, что он делает сейчас - вытворяет полезное дерьмо и по-прежнему пытается развеять скуку. Немного, но всё-таки лучше. Ему отчего-то кажется, что нечто подобное и называют обычно "развитием персонажа"?.. Впрочем, Мэттью не уверен. Он не прозаик. Просто деревенский парень с огромным, невъебенно-мать-его-большим-эго - лишь чуть-чуть уступавшим по степени самоиронии чилтоновскому. Он не считает это чем-то особенно аморальным. По большей части. —Надо же. Невероятный уровень самокритики для существа с эмоциональным интеллектом подушки. Фредерик фыркает. Не переставая гладить жёсткий затылок, впрочем: значит, скорее поддразнить. Не задеть. Именно поэтому ему жмут плечами: —Жаль, что вы так это воспринимаете. Я не пытаюсь вас ни в чём убедить. А если б и хотел - уверяю вас, — Мэттью хмыкает. — Вы бы этого даже не поняли. В ответ на недоумённый взгляд он слегка мотает головой: неважно, мол. Но в конце концов всё ж таки поясняет: —Люди отличаются друг от друга больше, чем им хотелось бы признавать. Даже такие. Не всякий желает быть множителем зла. Просто примите это как данность - если не хотите видеть в каждом морального инвалида и сволочь, — отстранённый щелчок пальцами. Зевок сводит челюсть. Мэттью немного устал от всего этого психиатрического дерьма. Он просто хочет насладиться томной трелью вечерних птичек и Чилтоном. Он что, блядь, так многого просит?.. ...зафырчав от умиротворения, он перекатывается на другой конец их огромно-преогромной кровати за сотни долларов. Ладонь доктора - рядом с его пальцами. Пушистый Люцифер забирается к ним в постель. Топая мягкими лапами по подушкам, продирает себе путь сквозь слои пуха - а после, с чувством выполненного долга, укладывает свою тушу между их тёплыми организмами. Головой к Фредерику и хвостом к Брауну. С некоторой обидой Мэттью думается, что сделано это было специально. Возможно, зверь всё ещё не забыл отобранные у него крэкеры; аргумент о том, что Мэттью не собирается его хоронить, когда у того будут проблемы с почками от такого питания, на кота не подействовал ни капли. С некоторыми людьми работало также, — хмурый взгляд. Доктор Чилтон тоже вечно не слушал его чрезвычайно адекватных наставлений о маньяках, психопатах и их всевозможных компиляциях. Хотя, он вынужден признать... На общую концепцию счастья (его отсутствия) в их жизни этот факт не влиял никак. Одним психопатом больше, одним меньше - какая разница? Всё равно Мэттью нет особого дела до всех, кто когда-либо пытался выдернуть его из ада в ад. И прочих обитателей этой симуляции, если уж на то пошло, тоже. Потому что Мэттью Браун никогда не утверждал, будто он - хороший человек; это было бы нечестным не только по отношению к миру, но и к себе. Мэттью Браун готов с иронией и усталостью в острых глазах признать, сидя на дешёвом стульчике в кабинете психиста - признать безо всякого сожаления, что он не хороший человек. И никогда им не будет. Во всяком случае, в том конкретном понимании, что вкладывали в это благоразумные идиоты. Мэттью был плохим человеком - и он прекрасно об этом знает. —Мне так не кажется, — замечает Фредерик. Мэттью моргает: он и не знал, что произнёс последние слова вслух. С ним иногда такое бывало. Холодно взглянув на своего психиатра, он ведёт острым плечом: —Не надо мне лгать, доктор. Я могу стерпеть многое - кроме блядской лжи в лицо. И я очень хорошо умею её распознавать, — что-то смутное в голосе заставляет напрячься; намёк скрыт за спокойствием раньше, чем Фредерик успевает это хотя бы заметить, — Вы не захотите мне лгать... Доктор Чилтон. Колкие зрачки осматривают изумрудно-светлые радужки. Выражение - мёртвое. Ладно вам. Не угроза, — без труда считывается в зрачках, — просто констатация факта. Он отворачивается. Да, Мэттью Браун знает, что никогда не был хорошим человеком. Нет, разумеется, хмурый кивок; разумеется - он делал «нормальные» вещи. Не плевал в рюмку ближнему своему, например. Но разве может пара хороших вещей отбелить тотальное безразличие к судьбам практически всех на свете?.. Обратное ему пытались внушить многие, но Мэттью Браун не поддается на манипуляции: он себя нашёл не на помойке. Он тут, вообще-то, пытается концептуализировать генеалогическую нравственность. С попеременным успехом - но пытается же. «Ищущий да обрящет», бла-бла, и прочее католицированное дерьмо. Не очень практично, он полагает; но старание в счёт же идёт? Именно поэтому Мэттью Браун знает, что то, что он называл для себя безупречностью, будет следовать за ним остаток времён. То, чего он никогда в своей мерзкой жизни не добьётся; потому что нигде, кроме тихой покойницкой с её ледяным шёпотом, его ждать не будут. Когда он впервые посмотрел своей смерти в глаза - ранёхонько, ещё до первого разбитого носа - он уже был готов к тому, что за ней нет абсолютно ничего интересного. Поэтому он её совершенно не боится. Просто ждёт и скалит ядовитые свои зубы; в ожидании, когда та удостоит его своим визитом. А потом его наконец поглотит тьма: такая же пустая и полая, как и вся его жизнь в предсмертии. Кто кого, сука?.. Он готов махаться на ножах хоть с самим Дьяволом, лишь бы выгрызть себе ещё хоть немножко весёлости. Которая - не удивительно - являлась лишь отголоском глухого уныния. ...однако всё ж таки конкретно сейчас Мэттью Браун доволен. Он так считает. Потому что Фредерик, ленивый, вытягивался и напевал что-то сейчас рядом с ним на матрасе - почесывая своей нежностью его волосы. Приятно. Мэттью почти удивлён, когда слышит вздох блаженства: кто бы знал, что доктор наслаждается моментом так же сильно, как он сам... Тем лучше для них обоих. Перевернувшись на животе, он улыбается: искренне. И с едва уловимым оттенком тепла в вечно промёрзлых глазах. —Спасибо, доктор Чилтон. Губы мягко опускаются на ямочку у ключиц. Браун чуть трётся носом о психиатрову тёплость предплечья. "Спасибо, что попытались меня понять." Мягкий бок Люцифера невзначай прикасается к его бледности. На лице Мэттью - ухмылка. Часы за его спиной медленно бьют пять вечера.