avis

✦༺༻✧༺༻✦

      Северное сияние он впервые увидел на высоте десять тысяч метров.       В исполинской белобрюхой махине, способной сгореть за девяносто секунд от окурка размером с ноготь, он, экипаж и сто тридцать семь спящих пассажиров дрейфовали на крейсерской скорости: прямиком в нутро прожорливой черноты. Широко разведенные крылья филетировали ее, словно ладно наточенные лезвия, пока мерно гудящий механизм высокой надежности, способный развалиться из-за неисправности гидравлических систем, брел над безымянной северной страной. Все вокруг впало в полуночную летаргию.       Чернота засасывала самолет все дальше, глубже, не без удовольствия принимая в глубокие объятия: холодные и скользкие, как дно колодца.       Авантюрин тоже клевал носом. Сложив руки на груди, он только что присел отдохнуть; его место — рядом с дверью, через которую входят-выходят пассажиры. Эту дверь он открывает и закрывает.       И рядом с ней, такой родной, массивной и туго поддающейся — иной раз не закроешь, не выругавшись, — он заклевал носом. Прижал подбородок к груди и начал вспоминать очередную причину, по которой детище великой инженерной мысли весом в шестьдесят тонн может перестать быть таким Надежным, — как Рацио вызвал его по внутреннему телефону. Шепнул, мол, зайди — и Авантюрин зашел, хотя смертельно устал и не хотел вставать со своего места хотя бы ближайшие минут пятнадцать.       По крайней мере, так он всегда рассказывает. Закидывает ногу на ногу и улыбается, продолжая: я был измотан после трех часов беготни, сами понимаете — улыбается шире, пожимая плечами, — а тут он звонит и говорит, чтобы я зашел…       Если верить его болтовне, то как только Авантюрин оказался в кабине пилотов, Рацио тут же выключил свет и взглянул на старшего бортпроводника:       — Смотри.       Прямо по курсу, над и под ними, пульсировало зеленое люминесцентное свечение. Будто банку со светящимися блестками опрокинула хулиганская детская рука, разбрызгав содержимое по старательно закрашенному холсту. Это если верить Авантюрину.       Если верить его рассказам, то он подошел ближе, нагнулся и задержал дыхание, завороженный неописуемым колдовством природы. Пылающие небеса. Ослепительно-сияющие всполохи, кромсающие небо по швам, впечатляли до отупляющего восторга: той самой его степени, когда заканчиваются что слова, что всякие попытки их подобрать.       Остаешься один на один со стопроцентным молчаливым любованием.       Ликованием, что раздирает плоть изнутри.       Если верить Авантюрину, почесывающему локоть, он моментально перестал думать о центробежной силе, что вдруг перестает подчиняться законам физики и вышвыривает его — вместе с самолетом — куда-нибудь с Земли. Перестал думать о сотне разных авиакатастроф, перестал вспоминать об их причинно-следственных связях. Какой-нибудь болт, слетевший с хвостового стабилизатора, из-за чего тот рассыпался как только борт такой-то набрал высоту.       Или попавшая в двигатель птица.       Или неверная интерпретация команд авиадиспетчера, чей итог — столкновение двух самолетов на взлетно-посадочной полосе. Или заледеневшие закрылки. Заклинившее шасси.       Попадание в спутный след.       Пожар на борту.       Столкновение с горой.       Если верить Авантюрину, регулярно проводившему инструктаж имени Спасательный Жилет Находится Под Вашим Креслом и Кислородные Маски Находятся Прямо Над Вами, в момент робко обнажившейся ему северной магии он перестал думать о том, о чем думал постоянно, тихо надеясь, что может хотя бы в этот раз откажет какой-нибудь двигатель.       Переживая небывалый доселе трепет, отзеркаленный крохотной копией по размеру его радужек, Авантюрин любовался бездонным очарованием — и в тот же миг Рацио обратился к нему:       — Как думаешь, нужно ли будить пассажиров ради такого?       Мягкая теплая эйфория дробила каждую клеточку тела. Заполняла полости костей и межреберное пространство, насыщала кровь с кислородом и курсировала по кровеносной системе, подсвечивая стюарда искренним стопроцентным восхищением. Широко улыбнувшись, он кивнул:       — Дайте информацию, командир. — Как всегда: подчеркнуто-вежливо, чинно, но уже не скрывая усталости; все-таки может он наконец расслабить плечи? — Они должны это увидеть.       За бортом — слишком плотный воздух, минус пятьдесят по Цельсию и бездонный мрак.       А здесь, внутри, слишком сильное притяжение. Это если верить Авантюрину, вдруг обнаружившему, что все это время второй пилот отсутствовал. Словно исчез, растворившись в очаровательных полярных изгибах.       — Хорошо.       Дальше Авантюрин рассказывает, что Рацио замешкался; а я все думаю про себя, мол, ну давай, и я пойду. Я правда устал. Рассказывает, что Рацио собрался было выйти в эфир, но осекся и посмотрел на Авантюрина снизу вверх. Пожевал губу, раздумывая мгновение-другое. И, слишком взволнованный для человека, привыкшего делать свою работу спокойно и взвешенно, протянул руку вперед, накрыл пальцами зашеек стюарда и притянул к себе.       Поцеловал.       Просунул язык — холодный и скользкий — между зубов и наскоро подвигал им, после чего отпустил Авантюрина так же легко и проворно. Он ничего ему не сказал, Авантюрин же не стал ничего спрашивать; только прикрыл глаза и, вздохнув, опустил щеку на макушку пилота.       Попытался сосчитать до десяти, но сдался после четырех. Бедра тут же сковала усталость, зацементировалась ближе к коленям до противных пощипываний. Руки тяжело повисли по бокам как у сломанной игрушки.       Авантюрин вдохнул и выдохнул. Он был еще здесь, на борту — вплывал в мерцающую зеленоватую Иррациональность, — однако ощущениями провалился в трехсекундную спячку. Сместился по оси координат — так неуклюже, неловко, даже зевнуть не успел; не успел осознать — и ткнул носом в случайно выбранную точку.       Ткнул — и попал аккурат в пружинистый пробор: он пах бархатным удом и теплом от волос, которые вымыли накануне. Еще чистые, но пыль и пот уже осели ближе к корням.       Авантюрин прикусил язык.       Моргнул — раз, второй — и попытался оторвать себя от мускулистого плеча, чьи рельефы жгли ребра даже через одежду. Оторваться получилось не сразу, из-за чего у Авантюрина как-то резко испортилось настроение. Скрипнув зубами, он сжал кулаки.       Переборол желание запрокинуть голову Рацио и укусить его под кадыком. Сунуть руку под рубашку, под пояс брюк. Авантюрин стиснул челюсти, швырнув остатки сил на переработку колючей досады, с которой рывком содрали корку. Защипало, закровоточило.       Не говоря ни слова Авантюрин развернулся и вышел.       А магия вокруг очаровывала: однозначно стоит того, чтобы как минимум продрать глаза и как максимум — сигануть прямо в звездную пасть, послав к черту весь остальной мир.

✦༺༻✧༺༻✦

      Идея с игральной картой возникает в голове по чистой случайности. Топаз часто повторяет, мол, охлади уже думалку, иначе пар из ушей повалит, на что Авантюрин кривит губы: у него другое мнение на этот счет. Мозговая деятельность — та, что с избытком, когда работа мысли раскручивается на центрифуге, — его утомляет, но поскрипеть шестернями Авантюрин все равно любит и делает это при каждом удобном случае.       Топаз повторяет, мол, будешь столько думать — мозги закостенеют, на что Авантюрин парирует: наоборот же! Шевелю извилинами, значит разминаю их.       Dum spiro spero на Авантюринов лад.       Топаз бросает взгляд исподлобья; трактуй как хочешь. К причудам своего коллеги, с которым столько рейсов отпахали и где только не побывали за последние пять лет она давно привыкла. По крайней мере убеждала себя в том, что привыкла — но стоило принять скромную мысль за данное, как Авантюрин снова находил чем удивить. В хорошем смысле и в плохом.       Топаз его не осуждает. Не в ее это природе, не в ее характере кого-то осуждать, потому она лишь отстреливает в Авантюрина многозначительным взглядом и легонько хлопает стопой по щиколотке:       — Не спи. Твой ход.       До рейса ровно двадцать четыре часа. Последние пару дней у них своего рода мини-отпуск: прилетели-улетели, но не на следующие сутки, а спустя время. И как только они заселились в отель, как только Авантюрин проспал три часа — ни больше ни меньше — после работы, Топаз тут же увела его под локоть. Ей никогда не сидится на месте, немного передохнет — и тут же исчезает в городе. Достопримечательности, рестораны, магазины: классическая отпускная круговерть. Каждую такую поездку она выжимает досуха; выжимает, перекручивает и дожимает то, что осталось, пока Авантюрин не понимает: откуда в ней столько энергии?       Буквально пышет ею; Энергия — в ее подрумяненных щеках, в ее улыбке и сверкающих глазах, под чьим ослепительным горизонтом — точь-в-точь полярное сияние — Авантюрин чувствует себя каким-то придавленным. Как под могильной плитой.       — Авантюрин! — И вот, снова он пропадает: сама рассеянность, очередной рывок по кругу из пункта Никуда в пункт Ничто. — Авантюрин, борт Авантюрин ноль-шесть-ноль-пять, снижайтесь на тысячу сто метров. Займите эшелон для захода на посадку.       Подавшись вперед, Топаз легонько трясет худое плечо. Карточный веер она прижимает к груди, а влажное тропическое солнце кутается в редкие облака за девичьей спиной.       Балконная дверь распахнута настежь.       — Борт ноль-шесть-ноль-пять, как слышно? На земле вас ждут.       — А?       Щелкнув языком, Топаз бодает его коленом в бедро. Закатывает глаза:       — Господи, он очнулся… — И поджимает губы, зажевав нижнюю. — Твой ход, говорю.       Времени где-то шестой час утра. Упругий зевок, сонливая ломота в костях; Авантюрин страшно измотан, но сон не идет, и потому мучительной дерганой дреме он предпочел игру в подкидного. Раннее утро безветренное, однако снизу, по ватерлинии пола прохладно потягивает.       Авантюрин рассеянно глядит куда-то в локоть подруги:       — Задумался.       — Да я уж заметила. Спасибо за уточнение, босс. — Ирония у Топаз тончайшей выделки, хотя настроена она серьезно. Кладет карты рубашкой кверху, поправляет топ на груди и, подавшись вперед, упирается пальцами ноги в костистую щиколотку. — Может, кофе?       — Нет… — Авантюрин невнятно отмахивается, вздыхает и качает головой. — А хотя да, давай.       Пальцы у Топаз ледяные, но он не спешит убирать ногу. Даже немного жмется — постыдно, несмело, — урывая крохи чужого прикосновения так, будто прячет в тайник украденную ценность. Ощущение чужеродности инстинктивно царапает по костям, впивается в мякоть плоти, хотя Авантюрин знает, что Топаз не станет с ним жадничать.       По-своему, но она его любит: переводит любовь на язык колкостей, шуток и дьявольской проницательности, которую не спешит раскрывать — но и не прячет. Ее бескомпромиссная искренность восхищает, а трогательная непринужденность, с которой она прикрывает зевок и лениво подтягивает сползшую бретельку, лучиками пробивается сквозь захламленные тучи. Греет изнутри.       Самая простая дружеская верность.       Самые обычные человеческие чувства.       Авантюрин кивает чему-то своему, и тут же ему хочется, чтобы завтра никогда не наступило.       — Только в обморок не падай, — говорит Топаз, поднимаясь из-за стола. — Оставлю тебя на пять минут.       Авантюрин закусывает губу. Мягкая розовая ступня отдаляется от его ноги.       Топаз встает и уходит, а ему нестерпимо хочется взять ее запястье или обнять, или положить голову на колени, или продолжить игру — что угодно, — лишь бы не оставаться в одиночестве. Даже на пять минут.       Даже сиюминутного рандеву со своими демонами хватит, чтобы шаткая почва окончательно развалилась, а экспресс имени Моя Жизнь, несущийся на отказавших тормозах, сошел с пути.       Вздох.       Авантюрин закусывает губу. Сам не заметил, как перенял привычку кусать губы у Рацио: единственную вредную у него, Идеального и Недосягаемого, лощеного гения полетов, у которого все под контролем, мускул не дрогнет — чуть что, — а все равно ведь волнуется. И когда волнуется, начинает драть кожицу на губах — иной раз до крови, — из-за чего Авантюрин теперь тоже. Закусывает губу.       Опускает взгляд на скупой карточный веер и рассматривает червовый туз. Посередине стола стыдливо ютится помятый бубновый валет: не знает куда себя деть, открытый всем ветрам и направлениям. По инерции Авантюрин его кроет, хотя крыть уже нет смысла, и снова рассматривает червовый туз. В голове — липкий кисель вместо мозгов; кисель промерзлый, мерзкий, и мысли копошатся в нем с тошнотворной медлительностью.       Невнятные, они уныло ютятся, примерзая к черепной коробке — и чтобы подумать, надо напрячься. Надо взять да соскрести чертовы мысли, проследить, чтобы не вывернуло от собственных манипуляций, и прийти к какому-нибудь выводу. Решиться на что-то и не облажаться.       Дать себе шанс.       Работка та еще и чтобы дойти до главного, надо принять порядком сотню решений — чем Авантюрин и занят. Мысленно он спорит сам с собой; пока из кухни выползает терпкий кофейный запах, Авантюрин проводит дебаты, аргументирует всевозможные За и Против, и выходит в вничью. Он взвешивает, рассуждает, анализирует — насколько способен сейчас анализировать, — однако критическая нехватка доказательств застает врасплох, из-за чего Авантюрин чувствует себя дезориентированным.       Он жмурится, медленно выдыхает и так же медленно открывает глаза.       Смотрит на туз.       Картонка с красным сердцем, согретая взмокшими пальцами, истошно пульсирует на ладони. Ее пульс — ее волнение — передается стаккато; скачет отрывисто, наслаиваясь поверх раскрашенных контуров, и сливается в ветхую мелодию, неразличимую никем кроме Авантюрина. Быть может, он окончательно свихнулся, без устали думая о Рацио.       А может он просто влюблен и в этом нет ничего страшного. Нет ничего отвратительного, фатального, неизбежного — как, например, помпаж двигателей. Или как неверные показатели набора высоты. Или резкий уход в пикирование.       Сваливание в плоский штопор.       Разгерметизация салона, вследствие чего — неконтролируемая декомпрессия, неожиданное падение давления воздуха.       Потеря управления, LOC-I, Loss Of Control In Flight — а как бы Рацио повел себя в подобной ситуации?       Сомкнув веки и вдыхая запах свежесваренных зерен, Авантюрин наспех рисует пару тревожных сценариев: неуправляемое судно, несущееся по взлетно-посадочной полосе и врезающееся в какое-нибудь здание. Или оно же, но рассыпавшееся в воздухе на высоте восемь тысяч метров, — а может, в случае с Авантюрином нет ничего Особенного? Нет ничего Патового, неконтролируемого? Что, если вся эта симфония сердец — она не реквием по желанию прожить спокойно и без тревог, а всего лишь персональный допуск к секретной информации? К тому, что скрывается за таинственной дверью — и что копошится в нем самом, на той глубине, в которую Авантюрин никогда не нырял.       Не думал даже.       Не догадывался, что способен копнуть столь глубоко, — а с Веритасом смог, под нажимом его губ и пальцев он ощутил то, чего прежде не чувствовал; либо же чувствовал, но иначе, по-другому, в каких-то полутонах и в половину громкости. Веритас вихрем ворвался в его жизнь, такой обаятельный и неподступный, а стюард, младше него лет на десять, даже не заметил запретного колдовства — до того естественно тот вписался.       — Ты меня пугаешь, — Голос Топаз доносится с той стороны, от которой Авантюрин уже оттолкнулся пятками. — Смотрю на тебя и жуть по хребту пробегает.       Она ставит на стол две чашки. Забирает карты Авантюрина, забирает свои и, сложив ровной стопочкой, складывает колоду в коробочку. Червовый туз остается в руке Авантюрина.       Он сцеживает остатки улыбки, выплескивает ее в свой кофе.       И вяло поднимает голову:       — Что, такой страшный?       — Можешь в хоррор пойти сниматься без грима. — Топаз закрывает коробочку, приглаживает ее как нечто сокровенное — трогательная мимолетная нежность — и садится напротив. Придвигает к себе чашку. Кивает на ту, что перед Авантюрином. — Пей.       И первой делает глоток:       — Твое лицо просто жуть, в гроб краше кладут. Ты давно себя видел?       Авантюрин пожимает плечами. Отпивает немного горького напитка, — ах, прекрасный нектар жизни, — прозрачно улыбается и смотрит то в чашку, то на карту. На любовные дела и прелюдии к ним должен быть особый нюх, но Авантюрин не был уверен, что обладает им — пусть и делает вид, что у него все под контролем.       Делает вид. Именно что.       Какое-то время они сидят молча. Авантюрин бесцельно рассматривает черную лужицу, пытаясь выловить в ней свое отражение, — неужели правда настолько страшный? — а Топаз разглядывает стену напротив. Подперев подбородок кулаком и закинув ногу на ногу, она повиливает босой стопой в воздухе. Взмах вверх, взмах вниз. Точно маятник.       Идеальное равновесие.       Все у нее под контролем.       Покой и размеренность; даже завидно.       Авантюрин делает глоток, по касательной рассматривая наманикюренные пальцы. Топаз невозможно не любить за ее честность, смех и вовлеченность — из-за них Авантюрин расплывается теплой хрупкой мягкостью. За такое бы держаться — да покрепче, — однако с новым глотком он вновь возвращается к Рацио. Встает на новый дантов круг — и поехали: размеренный гул пущенных двигателей, чек-лист показателей; обязательная проверка всех схем, узлов и переплетений, приводящих в движение одну исполинскую белобрюхую махину.       — Я тебе так скажу: что бы тебя ни тревожило, разберись с этим побыстрее, ладно? — Топаз вздыхает, убирает подкрашенную алым прядку за ухо. — Дружеский совет.       Кивок.       — Я серьезно.       Она тянет руку, убирая взлохмаченную челку со лба.       — Ладно хоть не заболел еще.       Я болен — Авантюрин закусывает язык, тронутый противной щекоткой, и сдерживает слова в глотке. — Я болен, точно тебе говорю. Или влюблен, что еще хуже. Даже не знаю.       — Ты точно себя нормально чувствуешь?       — Да, — врет он, вспоминая взволнованный взгляд Рацио. Вспоминает требовательный нажим ладони на своем загривке и мягкий сладкий рот. Что, если бы самолет попал в зону турбулентности прямо там, пока они целовались? Радикальный ущерб всему романтичному, секунда заминки, которую нельзя допустить — и Веритас, мгновенно забывающий про стюарда и вспоминающий про свои обязанности… что бы он почувствовал, оттолкни его Рацио?       Тряхани самолет еще сильнее?       Что бы он ощутил, выброшенный на отмель: облегчение ли? Досаду ли? Парадокс влюбленного: хочешь чего-то — и этого же боишься.       Дурость.       Авантюрин вытаскивает карту, распрямляет ее, смятую и влажную, и кладет на стол. Туз черви расцветает перед ним проклятием и благословением.       — У тебя есть маркер?       — Маркер?       — Да, самый обычный. Или ручка.       Топаз рассматривает его мгновение-другое и, не говоря ни слова, выходит из кухни. Возвращается она с шариковой ручкой: белый пластмассовый корпус, эмблема родной авиакомпании. Уж если и совершать нечто противоправное, то хотя бы под надзором родных стен.       Почти мило.       Топаз протягивает ручку, и на ее конце вырастает осторожный вопрос:       — Это то, что поможет тебе справиться с волнением?       — Как минимум я должен попробовать.       В голове тишина как в снежный день, что ватой заглушает звуки. Обивает пространство, будто закрытую комнату — звуконепроницаемым материалом, — и нагромождается, до отказа заполняя слуховой канал. Беззвучно Топаз опускается на свое место, пока Авантюрин берет ручку в левую руку.       Задумывается ненадолго.       И начинает расписывать ее поверх нарисованных сердец.

✦༺༻✧༺༻✦

      На этот раз Веритас действует быстрее и настойчивее. И снова — без слов.       Без слов стучит в дверь, без слов заходит в номер и тут же берет лицо Авантюрина в ладони. Наклоняется.       И приближается: слишком близко на тот случай, если захочет шепнуть что-нибудь на ухо.       Но Рацио не шепчет. Даже не говорит ничего; только сжимает пальцы, целует Авантюрина в уголок губ — на пробу — и тут же, не давая опомниться, целует как положено. Губы у него сухие и теплые, Веритас упрямо вжимает их в приоткрытый рот: до глупого робкий и нежный. Подминает ими несказанные слова, вопросы и признания, что створаживаются в микроскопических складках на треснувшей коже.       Мысли расплываются вразнобой.       А дыхание давно сбито со счета.       Авантюрин застывает, легонько покачиваясь на приподнятых носках: пальцы напряжены, щиколотки тоже. Вены и мышцы, кости и сухожилия — многоступенчатый живой конструктор — прошивает по всем направлениям, пока соприкосновение скользких языков выбивает воздух из легких; и без того в дефиците. Обнимая капитана за шею, Авантюрин наклоняет его ниже, ближе, сильнее, и шаткая конструкция его тела вот-вот сложится как чертов карточный домик.       Ощущение такое же, как на борту, когда самолет слегка проседает. Краткий рывок вниз, зловещий щекоток невесомости, оттягивающий внутренности подобно резине на рогатке — и чудеса гравитации, чуть погодя прибивающие обратно к месту. Пятки в пол, руки в колени; сердце отчего-то заходится, пока судно выравнивается, ныряет во взбитое месиво облаков и дает Авантюрину не больше минуты на то, чтобы собрать себя по частям от волнения; что там, что здесь.       Тогда и сейчас.       Проскальзывая плотью по плоти Авантюрина, Веритас сжимает стюарда в объятиях так же цепко, как обычно держится за штурвал. В руках Рацио все меняет форму; все резонирующее с его биополем неизменно меняет форму, из-за чего Авантюрин ощущает себя до странного пересобранным. Ощущает себя до странного растроганным в какой-то внеземной пронзительности, которую и тронуть страшно — разобьешь.       Мягкое теплое чувство вливается в него волнами, раздвигая птичьи ребра и заменяя штатный сердечный ритм увертюрой неровных ударов: на все про все хватает простого скольжения языка, губ. Рук — по талии вниз, бесстыже к бедрам; Авантюрин рефлекторно хватает костистое запястье, но чуть погодя отпускает.       Позволяет опустить еще немного, просунуть пальцы под рубашку.       Пока сам топчется на цыпочках, перемещая вес с одной ноги на другую. Запрокинув голову, Авантюрин резко разрывает затяжной поцелуй. Веритас соскальзывает губами по подбородку и шее — жарко и сыро, — и не дает Авантюрину опомниться. Не дает Авантюрину понять, где он и как он здесь оказался: за границей собственной жизни, в плену извечной ночи и рук одного пилота, что скоро снова займет место командира рейса такого-то, такого-то.       — Рацио?       Слова — высохший пергамент — позорно хрустят на языке. Крохи слогов забиваются под корень, прячутся между зубами и застывают, впитываясь в кровеносную систему. Авантюрин зовет его, чтобы убедиться в реальности — своей и Рацио, — и тут же тянется вперед, протягивает руку.       Щупает гладковыбритую щеку.       — Что?       От капитана пахнет лосьоном и кофе. Сиюминутная тишина обгладывает момент скомканного переглядывания — обгладывает ненасытно и жадно, пока не спугнули, пока не оттяпали заветный кусочек, не ввели убийственное слово, — и Авантюрин переступает с ноги на ногу, упрямо рассматривая Рацио снизу вверх. Он не знает, что сказать.       Разговор между ними никогда не клеился, — а там и клеиться нечему, — однако стюарду страшно хочется стать ближе к тому, кому ему, вероятно, никогда не стать слишком близким. Такое расстраивает, однако Авантюрин решает погрустить чуть позже: завтра, быть может, когда они вернутся домой.       Или потом.       Или после очередного потом, а может после еще-одного-потом — когда угодно, но главное не сейчас; сейчас ни к чему тратить время на акты самоуничижения, скованности и сомнений. Иначе ни к чему было отсылать ту чертову карту.       Ни к чему было соглашаться с самим собой.       Ни к чему было подгонять себя, — а ведь до вылета осталось каких-то двенадцать часов.       Пока Авантюрин мнется — весь как знак вопроса, — Рацио вынимает карту из нагрудного кармана.       — Ты ведь сам меня пригласил.       Авантюрин кивает. Подходит чуть ближе, вытаскивает картонку из пальцев — его дрожащие руки и руки человека, привыкшего все контролировать — и складывает ее обратно. Приглаживает карман на темно-синем кителе.       И давит ладонью на грудь.       — Пригласил.       — И просил, чтобы я пришел в форме.       — Просил…       Хрупкое превосходство склоняет чашу весов в пользу Авантюрина; улыбка Веритаса и его вкрадчивый голос сглаживают углы, а теплые ладони под рубашкой отогревают заиндевевшее волнение. Мысли под скальпом размораживаются, однако что ему делать — Авантюрин понимает лишь процентов на сорок. Неловко обнимая Рацио, он кладет голову ему на грудь и прикрывает глаза, вслушиваясь в размеренный ритм необъятного сердца.       — Может, хочешь поцеловать меня еще раз?       У Веритаса это в крови: моментально осваиваться с тем, что его окружает. Что непрерывно видоизменяется, трансформируется, появляется и исчезает — Авантюрину такое неведомо. Сколько ни пытался, он так и не смог приспособиться к невидимым механизмам, заводившим его изнутри: слишком витиевато, слишком сложно.       Слишком неуправляемая у него энергия — если не контролировать, — а Авантюрину ничего не стоит пойти вразнос. Однако страх сковывает.       Стеснение сковывает: липкое и крупное, как град. Не хотелось бы разочаровать того, кого любишь, но чем и как он может разочаровать Веритаса для Авантюрина самого — загадка.       Как тогда, в ночь Поцелуя Под Покровом Полярного Сияния стюард с трудом отрывает себя от широкой груди. Мнется немного — и улыбается:       — Может и хочу, но только если ты сядешь. — Улыбается шире, цепляясь ногтями за командирову нашивку. — А то у меня ноги затекли стоять на цыпочках.       Рацио не нужно повторять дважды. Невесомо чмокнув Авантюрина в висок, он опускается на край кровати, усаживает его на себе и прикрывает глаза. Картонка с выбитым на ней завуалированным признанием прощупывается через карман.       Пульсирует в унисон с взволнованной мышцей.       Постыдный шорох одежды и заалевших локтей ласкает слух.       А тяжесть щуплых бедер, торса и плеч приятно придавливает к матрасу. Между ними все та же гравитация, все то же атмосферное давление, привычное здесь, на земле, однако нечто неуловимое взору и неподвластное способности облечь это в слова выныривает столь естественно и бесшумно, что и опомниться не успеешь, как провалишься во власть чего-то…       — Ты правда так любишь целоваться?       … обаятельного. Невероятного.       И страшно приятного — несмотря на тревожное покалывание между ребер.       Рацио не отвечает.       Авантюрин бережно берет его лицо в ладони и приближается. Ощущение, будто он занимает место второго пилота, на которого так и не выучился, и отныне его первоочередная задача — не облажаться.       К тому, чтобы оказаться наедине с Веритасом, Авантюрин шел почти два года. Когда-то срываясь на бег, а когда-то делая остановки, он упрямо тащился к невнятной мечте, о которой приятно подумать перед сном, но слишком страшно воплощать в явь. Парадокс влюбленного: сгораешь от нетерпения, смакуя подробности Гипотетической Цели, но оступаешься как только подбираешься к ней еще на шаг. И еще.       И еще.       Авантюрин касается губами приоткрытых губ, высовывает кончик языка и проводит им по верхней губе Рацио. Откуда в нем, в себе уверенном и способном за себя постоять, столько скованности — неизвестно; быть может она в нем с рождения, а может, подселилась в те времена, что пахли вчерашним ужином, кремом с бетаметазоном и постельным бельем, которое давно не меняли.       Замшелый такой душок.       Если бы у свободного падения был запах, он был бы примерно таким. И может живет оно все в нем несколько лет, — а может поселилось недавно, как только Рацио поцеловал его там, на высоте в десять тысяч метров.       Как только Авантюрин наяву ощутил развитую в нем жаростойкость — особую, командирской выдержки — и осознал, что он и вполовину не осознавал ее притягательного изящества. Что все его грезы, сопения в подушку и возведенные глаза к потолку, пока он лежал на кровати с членом в руке, не более чем бутафория, муляж; выцветший оттиск реального Рацио из плоти и крови. И это-то пугало.       Разница температур и перепады давления.       Опасность разгерметизации, обрыв фюзеляжа и пикирование к земле.       Неторопливо ерзая на его бедрах, Авантюрин целует влажные губы. Поглаживает гладкие щеки, шею, плечи — и увесисто выдыхает ему в рот, стоит Рацио накрыть руками узкую грудь. Просунув ладони под смятую рубашку, он расстегивает ее и сжимает-разжимает мышцы, пропуская твердые соски между пальцев.       Приятно и почему-то щекотно.       И жарко.       Веритас стаскивает с него рубашку. Обширно проводит ладонью вдоль позвонков, минуя острые углы лопаток, и поднимается обратно — к шее. Слабо обхватывает ее позади (Авантюрин вздрагивает) и покусывает кончик изворотливого языка в своем рту.       Покусывает нижнюю губу Авантюрина.       Вылизывает его, насколько ему позволяет распухший язык, и отстраняется, стаскивая кончиком языка ниточку слюны.       — Отвечая на твой вопрос, мой старший бортпроводник, — шепчет, укладывая Авантюрина на спину, — да: я правда так люблю целоваться.       — Как мило.       Авантюрин столько раз представлял, как окажется под этими бедрами, грудью, руками — такими широкими, что может обхватить его талию, — и в его форменной рубашке. Коленями в матрас, лицом в подушку — поначалу, — а затем закатив глаза и разведя бедра шире. Авантюрин представлял, как Рацио держит его запястья, прижимая их к пояснице. Как наваливается сзади. Проникает неторопливо, но быстро набирает темп, потому что у Авантюрина аллергия на медлительность.       И вот: он столько раз представлял, какие горячие у него бедра, которыми Веритас соприкасается с бедрами Авантюрина.       Какие холодные у него руки: пальцы-ледышки поверх чувствительных боков.       В реальности же руки у него оказались теплыми, а бедра прохладными — из-за брюк. Устраиваясь между ног Авантюрина, Рацио склоняется над ним, и его сердце — орган надежный — тотчас разбивается в крошево разноцветных кусочков, мгновенно подхваченных лихим штормом. Он так и не поймет, что за цвет у Авантюриновых радужек.       Веритас о таком не задумывается, находя их красивыми здесь и сейчас — и отныне, и впредь. Очаровательно, колдовски, — и разве остальное так важно?       Склонившись, он чувственно целует Авантюрина под подбородком. Кладет ладони поверх розоватых коленей и через них ощущает, как тот волнуется, готовый дать заднюю.       Веритас улыбается, соображая, что бы сказать, как бы отшутиться, как бы сгладить углы, но Авантюрин всегда на шаг впереди.       Касается кучерявых волос, поглаживает их, дотрагивается до холодной мочки:       — Подсыплю тебе в еду что-нибудь, если не перестанешь.       Блефует, переживает.       Не знает как вести себя, мотаясь из крайности в крайность; Рацио не нужно раскусывать его секрет целиком — хватает легкого надкуса.       — Не подсыпешь.       И целует за ухом. Кончиком носа сдвигает пшеничные волосы, прижимается — кожа к коже — и ведет руками по сухой теплой груди. Увесисто, монотонно; за десятки тысяч часов полетов системы управления становятся очевидными, как свои пять пальцев, однако Авантюрина он любит впервые, а это не то же самое. Трепет схожий, но вживлен он не в кончики пальцев, а в сердце, что ускоряется пока замедляется дыхание. Плечи расслабляются — а торс и бедра напрягаются; ему жарко нависать вот так, при полном параде, но Авантюрин не особо-то скрывает своего восхищения, и ради его спокойствия, ради его трепета можно потерпеть.       К вспотевшему загривку налипают пряди.       А пальцам слишком мягко, едва они въезжают между голых ляжек.       — Тебе форма к цвету волос подходит.       — Спасибо.       — И очень идет.       Кивок. Авантюрин милый, когда смущается, отводит взгляд и начинает нести подсахаренную ерунду. Мантра влюбленного, полураспад угасшего сознания, которое никто не просил задерживаться допоздна; Веритас счастлив видеть стюарда таким, и этим счастьем — тягучим, вкрадчивым — ему хочется поделиться. Хочется смазать им скрипучие нервы, взведенные до предела, и нехитрые механизмы, что делают проворного, говорливого и обаятельного Авантюрина таким скованным и смущенным.       — Мне приятно, что ты… пришел. Честно, я не знал, правильно ли поступаю и нужно ли мне проворачивать нечто подобное, но мне страшно хотелось увидеть тебя…       — Авантюрин.       — … и я подумал, что это неплохая идея: написать послание на карте; почему бы и нет? А подбросить ее труда не составило, ведь…       — Авантюрин.       Ох, боже. Он вот-вот задымится — до того красные у Авантюрина щеки, до того он порозовел и разошелся: от лба до ключиц. Веритас ласково опускает ладони на жаркие скулы, приглаживает большими пальцами птичьи косточки и фиксирует голову так, чтобы тот больше не отворачивался. Хватит уже считывать невидимые подсказки за плечами Рацио.       Хватит жить в попытке предугадать, что будет дальше, и теряться на развилке многочисленных вариантов. Веритас здесь, рядом, и он не собирается причинять ему боль; значит и тревожиться юноше не из-за чего. Хватит.       — Успокойся, Авантюрин. Все в порядке.       Авантюрин коротко кивает. Едва улыбается, протягивает руки вперед и просовывает пальцы под темно-синие лацканы; приглаживает налипшую к груди рубашку, задевает ее ногтями и ослабляет узел галстука.       — Турбулентность бывает трех видов, — тихо начинает, оттягивая узел дальше. — Слабая — это «вот как сейчас», средняя — когда покачивается вода в стаканах…       Защитная реакция: отшутиться, отмахнуться. Авантюрин тащит улыбку дальше, оставляет галстук болтаться на шее, и, не смотря Рацио в глаза, принимается за пуговицы на рубашке:       — А сильная — это когда вы не можете усидеть на месте…       Рацио смеется: тихо, шершаво, обволакивающе.       — С ума сойти. Ты запомнил то, что я говорил в крайнем рейсе?       — Я помню все, что ты говоришь. Командир.       Его голос сквозь радиопомехи, его голос сквозь рев двигателей, его голос в вестибюле днем ранее — негромкий и скомканный, как вчерашняя простынь. Его голос сейчас: напористый и всепроникающий; как руки и пальцы. Ими Веритас слой за слоем снимает тонкую полупрозрачную оболочку, в которой упокоено одно неугомонное сердце, и Авантюрину, который так любит о чем-нибудь поговорить, вдруг не хочется произносить ни слова. Надобность в них отпадает как-то сама собой.       Сгорает как спичка: раз — и все.       Рацио подхватывает его за талию и усаживает на кровати: так удобнее.       — Правда помнишь все? — Шепчет, а новоиспеченное возбуждение салютует, пульсируя, как второе сердце. — Устроить тебе экзамен по моим репликам для пассажиров и экипажа?       — Можешь попробовать, — Авантюрин целует кончик бесподобно вылепленного носа. — И, будь уверен, этот экзамен я сдам на сто баллов.       — Посмотрим. Как преподаватель я могу быть крайне… вредным.       — А ты пробовал?       Все в этом Рацио украдкой, тайком: свои переживания, чувства и отношение к чему-либо он складывает вчетверо вместе со сменной одеждой — пристраивает в небольшом черном чемодане. Подает себя порционно, ведет себя сдержанно, все у него под контролем: такой джентльменский набор не может не нравиться тому, чья жизнь — сплошной хаос. В чьем генетическом коде прописано быть беспорядочным, ветреным, легкомысленным; болтливый дурак — так про него говорили, когда Авантюрин был младше, а может и сейчас говорят да только он их давно не слышит.       Может, он и вправду такой — и оттого его интуитивно тянет к тому кто старше, кто ответственнее. Кто ментально вынослив, надежен и стабилен — в отличие от того, кто покоится на руинах раздробленного самообладания. А может, есть в Авантюрине горстка взрослости, есть плохо сформированное, но вполне отчетливое желание измениться, вылезти из зоны комфорта. Как знать.       Авантюрин пока не решил — но что он решил наверняка, так это то, что Веритас ему нравится, Веритаса он любит и как ничего другого желает добиться его расположения. Его взаимности.       Его внимания.       Любви.       — Эй. Может, хотя бы снимешь с меня пиджак?       — Не хочу, — шепчет Авантюрин, поворачиваясь к нему спиной, — побудь в нем.       — Я зажарюсь.       — Не в твоем духе причитать, командир, — обернувшись, ухмыляется: клыкастый оскал поверх выбеленного плеча. — Поэтому терпи.       Рацио сжимает-разжимает кулак. Расстегивает рубашку до конца, разминает шею и приближается, целуя Авантюрина между лопаток. Раздвигает ему ноги, опускает пятерню на живот и соскальзывает ею ниже, нашаривая твердый ствол.       — Какие же странные у тебя предпочтения.       — Разве? — Авантюрин закусывает губу, хватается за бедро позади. Царапает ткань ногтями. — Мне просто нравится один красивый мужчина в красивой форме, вот и все.       — Да, и поэтому ты хочешь, чтобы он перегрелся…       Авантюрин направляет его руку ниже. Хватается за запястье, легонько царапая, и притирается бедрами, вбиваясь во влажный полукруг пальцев. Веритас наваливается ему на спину. Вдвоем они синхронно опускаются, сближаются, прижимаются: Рацио — ему в лопатки, а Авантюрин — щекой в матрас. Дышать здесь нечем.       Кислород будто скрутили и швырнули в кипящее масло, в которое обратились две пары бронхов. Авантюрин ощущает себя странно в попытке реанимировать их; он дышит мелко и часто, ноздри ему жжет, а рот пересыхает слишком быстро, если вдыхать только им. Повиливая задом, он скользит по руке Рацио, разрастается в ней и вот-вот закипит.       Авантюрин весь обращается в сплошной ком нервов; он — сгусток отчаянной похоти, раскаленной докрасна: краснее его щек, колен. Локтей.       Зажмурившись, он снова приоткрывает рот: ни вдохнуть, ни поцеловать кое-кого. Смятый галстук болтается у него на плече, и Авантюрин хватается за него, подтаскивая Рацио ближе.       — Черт, Веритас…       Зовет его по имени спонтанно, будто пьяный; а может он и есть: только без алкоголя и прочих веществ. Авантюрин лихорадочно оборачивает галстук вокруг костяшек.       Тащит Рацио к себе.       А Рацио вот-вот впечатает его в кровать. Высокий и крепкий, он вдавливает Авантюрина всем весом, да так сильно, что Авантюрину начинает казаться будто до встречи с Господом тому рукой подать — и может хотя бы Он вправит Авантюрину кости.       Зажмурившись, Авантюрин царапает чужой рукав.       В приступе клаустрафобной борьбы за воздух он снова пихает Веритаса, снова тянет за галстук и всхлипывает, желая урвать хотя бы крупицу кислорода. Поджимает колени, содрогается.       Закатывает глаза.       И собственной шкурой чувствует то самое LOC-I: самолет, что вот-вот сорвется вниз, преодолев звуковой барьер.       Рацио отстраняется.       Ниже живота Авантюрин ничего не чувствует, а то, что выше — все какое-то сумбурное, скомканное, влажно-теплое и странно движущееся. Он одновременно возбужден и взволнован; он встревожен, его начинает колотить крупной дрожью, ему жарко и холодно; ему не хватает воздуха и тут же его становится слишком много для сжавшихся втрое легких. Авантюрин вздыхает.       Соскальзывает коленом по вязкому пятну под ним и поджимает губы: стыдливо и похотливо. Все в нем выкручено на сплошных противоречиях, все — из крайности в крайность как путешествие между часовыми поясами: три часа назад, семь часов вперед.       Время — прямая линия, движение напрямик, но только здесь и сейчас оно закольцовывается, становится зыбким.       Сворачивается у ног, поджатых под голый зад.       И замирает — как замирает Авантюрин, когда выпрямляется, а Веритас накрывает его искусанные плечи своим пиджаком. Тяжелая ткань поверх недосохшей слюны и вскипяченной крови под тонким слоем кожи.       — Простынешь.       — Вот ведь…       Слов не находится. Авантюрин умолкает, так и не понимая, что ему ответить и как себя повести; умолкает, зарываясь носом в пахнущий удом ворот, и прикрывает глаза, нашаривая в нагрудном кармане туз черви. Его он приглаживает через ткань, а текст проецирует на изнанку век: те чертовы строки Авантюрин прогонял столько раз, что запомнил на всю жизнь.       Хоть эпитафией выбивай на его надгробном камне.       — Тебе принести воды?       — Лучше кофе.       — Лучше кофе…       — Без сахара, пожалуйста. И покрепче.       — Эй, я не бариста.       — Но можешь добавить немного сливок. Буду признателен.       Вздох. Рацио начинает смеяться, сидя на краю кровати, а Авантюрин оборачивается, смотрит на него. Болтающийся у груди узел галстука, расстегнутая рубашка, просветы алебастровой кожи и мышц, к которым до одури хотелось прикоснуться вновь. Плотоядно облизнувшись, стюард придвигается ближе и поправляет съехавший по плечу китель.       Задумывается ненадолго.       И даже успевает удивиться собственному вороху чувств, хотя удивляться здесь нечему. У него никогда не было ни стабильности, ни каких-либо ожиданий: Авантюрин не гадает и ни на что не надеется, он живет сегодняшним днем, не бросая якорь ни к точке на карте, ни к какому-либо временному промежутку. Здесь и сейчас: только так он привык, лавируя между людьми и событиями,       между обстоятельствами и проблемами,       между решениями, работой и бесконечными попытками сбежать от самого себя — но все ради чего? Чтобы в конце пути безвольно ткнуть носом между ключиц и ощутить покровительственный нажим пятерни на макушке. Чтобы его погладили по голове, ласково перебирая волосы, и посмотрели так, как никто никогда не смотрел — и вряд ли посмотрит.       Чтобы прижали покрепче, прощая ему эти стыд и неловкость.       Чтобы любили его несовершенство, которое он прятал за отполированными улыбками и наглаженной формой — да только от Рацио не спрячешься; а от самого себя и подавно.