weak point

xxx

Сиын много и часто думал о моменте, когда Сухо наконец-то выйдет из комы: как это произойдёт. Когда именно? Что он скажет, когда очнётся? Что сделает? Вспомнит ли он вообще его, Сиына? И хочет ли сам Сиын, чтобы Сухо помнил?  Реальность же такова: Ан Сухо приходит в себя одним дождливым днём. Услышав эту новость и пытаясь осознать её, Сиын останавливается прямо посреди лужи — одна рука свисает вдоль тела, в другой он держит телефон, прижимая его к уху, под кедами глухо булькает мутная вода. Он вслушивается в голос бабушки Сухо в трубке, пока проливной дождь яростно барабанит по земле. С листьев стекают капли, и всё вокруг сливается в размытую акварель цветов: зелёного, серого, коричневого, оттенка мокрого бетона. Его отражение в луже искажено до неузнаваемости миллионами маленьких капель, с силой разбивающихся о поверхность воды. Вот так, без дождевика, с мокрыми волосами — он стоит под холодным ветром на пустынной дороге, не находя в себе сил пошевелиться.  Уже наступил конец зимы. Погода в это время года слишком холодная, чтобы разгуливать в одной белой рубашке и накинутой поверх неё худи — но Сиыну плевать. Сквозь шум дождя голос бабушки удаётся разобрать с трудом, но несколько слов всё же доходят до него: 
 С Сухо всё в порядке. Он проснулся. Он в сознании. — Хорошо, — сглотнув ком в горле, отвечает он. Внутри — совершенно не вовремя — просыпается уродливое чудовище. Злобное, нетерпеливое, всё ещё не утолившее жажду мести, оно рвётся наружу, и Сиын хотел бы знать, как наконец-то унять его — раз и навсегда. — Бабушка, а он… Он помнит?  Помнит ли Сухо, что случилось? Кто виноват? Бомсока? Его, Сиына?  — Не всё, милый мой мальчик, — тихо отвечает она. — Только то, что действительно важно. 
 Сиын смотрит вниз, на лужу под ногами.  — Он спрашивал, где ты. Ждёт тебя. 
 — А, — невольно срывается с губ. Из переполненного водостока низвергается миниатюрный водопад — вода заливает асфальт и превращает подъездную дорожку в бурлящий поток. Сиын благодарит бабушку, прежде чем повесить трубку. Холодные капли стекают по шее, проникая за воротник; промокшая рубашка липнет к коже, но именно в этот момент он чувствует себя живым — впервые за три месяца, пять недель, семь дней и девять минут. По улице снова разносится гул грома, дрожью пронизывая тело Сиына. Он ещё какое-то время стоит прямо посреди лужи, затем приходит в себя и направляется домой, хлюпая кедами по мокрому асфальту. 

xxx

Дождь льёт всю неделю. И когда Сиын в воскресенье наконец-то приходит в больницу — небо по-прежнему плачет, то обрушиваясь ливнем на город, то переходя в моросящую изморось. Дороги уже начало подтапливать нескончаемым потоком воды. Раньше в такую погоду Сиын сидел бы дома и делал домашнее задание — но он и так оттягивал этот момент достаточно долго. Ему остаётся только надеяться, что Сухо ещё слишком слаб, и вследствие этого будет слишком вымотанным и невнимательным, чтобы заметить его опухшие веки и красные глаза. Ан Сухо сидит на кровати, опираясь спиной на подушки: чтобы было удобнее. Одеяло мягкими складками лежит у него на коленях, в руках — пакетик с апельсиновым соком. В палате монотонно гудит телевизор, настроенный на спортивный канал. Дождь неистово стучит по стёклам окон, создавая фоновый шум. Сухо шмыгает носом и оборачивается к двери, едва заслышав, как она открывается. Пакетик с соком замирает в воздухе — он не успевает донести его до рта. — Ён Сиын, — голос звучит хрипло — едва слышный шелест, напоминающий шероховатое трение наждачной бумаги о дерево. — Выглядишь… Отвратительно. Сразу имя и фамилия. Значит, он помнит. Сиыну теперь точно никуда не деться от него. Поэтому он закрывает за собой дверь и проходит в палату. — Как твоё самочувствие? — Дерьмово, — Сухо хмурится, хотя в его глазах загораются искорки счастья, когда Сиын присаживается на стул рядом с кроватью. — Что это у тебя? «Твоё любимое», — почти срывается с языка, но Сиын вовремя останавливает себя. Будет лучше, если Сухо выяснит это сам, — и ставит пакет на прикроватный столик. Несмотря на ливень снаружи и пробирающий до костей холод, еда всё ещё тёплая: Сиын позаботился о том, чтобы тщательно упаковать её в рюкзак. Сухо достаёт контейнер навынос с соллонтханом и на мгновение замирает. Он просто смотрит на него — на долю секунды Сиыну даже кажется, что время попросту остановилось. — Сухо, — зовёт Сиын. Голос его подводит — звучит слишком надтреснуто, слишком грубо. Поэтому Сиын глухо прокашливается и пробует ещё раз: — Эй, Сухо. Сиын замечает, как ресницы Сухо трепещут. Он возится на кровати, а затем поднимает взгляд. На его лбу — морщинки. Он хмурится. — Ан Сухо, — повторяет Сиын, потому что хочет ещё раз ощутить вкус этого имени на губах, почувствовать его у себя на языке. Лисьи, слегка прищуренные глаза встречаются с круглыми, большими. Они смотрят друг на друга, и на миг между ними воцаряется молчаливое нечто — тихое, чудесное, волшебное, необъяснимое. Сиыну приходиться изо всех сил сдерживаться, чтобы не рвануть вперёд, не поддаться желанию прикоснуться к Сухо.  — Спасибо, Сиын-а, — наконец выдыхает тот.  И тогда Сиын ломается: слёзы настойчивой пеленой застилают глаза, и вот солёная влага уже щиплет щёки. Одна капля скатывается вниз по переносице и, соскользнув с кончика носа, падает, сверкая в тусклом свете больничного освещения.

xxx

Это похоже на некую космическую гармонию. Сиын не особо верит в судьбу или карму, и тем не менее — он наконец-то может дышать свободно. Теперь, когда он уверен, что Сухо дышит сам, без помощи аппарата ИВЛ. Это что-то вроде баланса вселенной: если с Сухо всё в порядке, то и с Сиыном — тоже. Они связаны, сшиты вместе невидимыми нитями, созависимы — по крайней мере так считает Сиын. Все хулиганы — ублюдки из Бёксан — наказаны и переведены в другие школы. Ынчжановские придурки тоже пока оставили его в покое — после того, как он пырнул их лидера ручкой в ногу и разбил ещё какому-то парню лицо учебником по физике. Сухо, конечно же, об этом не знает. Ему не стоит об этом знать.  Вечный закон равновесия вселенной. Спустя ещё три недели Сухо наконец-то выписывают из больницы. И в выходные он появляется на пороге дома Сиына. На этот раз дверь ему открывает отец.  — Там пришёл твой друг, — доносится до Сиына крик папы.  Он делает особенный акцент на слове «друг», — и глаз Сиына нервно дёргается. Он поднимается из-за своего письменного стола и выходит из комнаты — и, действительно, Сухо здесь, стоит в коридоре и о чём-то увлечённо разговаривает с его отцом.  — О, привет, мой милый зубрила, — едва завидев Сиына, он широко улыбается. На левом колене — защитный фиксатор, а за спиной — рюкзак. — Мне нужен репетитор.  Сиын смотрит на ноги Сухо и боится поднять взгляд выше — словно если он отведёт глаза от его коленей, то Сухо тотчас рухнет на пол. А с ним рухнет и сам Сиын — а затем и весь мир. — Ты же сам говорил, что из меня будет дрянной учитель.  Сухо не может вспомнить, чтобы он говорил такое. В конце концов он просто пожимает плечами. — В любом случае — ты в долгу передо мной. 

xxx

Сиын не может дать точное название этому долгу и не знает, что ему нужно сделать, чтобы полностью его искупить. Цена слишком высока, а тяжесть — невыносима: образ Сухо, неподвижно лежащего на больничной койке, выжжен на внутренней стороне его век, а чувство беспомощности, душившее его день за днём, пока Сухо был в коме — невозможно забыть.  В конце концов это вошло у них в привычку: каждую субботу Сухо приходит к нему после очередного сеанса физиотерапии. И тогда Сиын молча направляется на кухню, достаёт из шкафчика две упаковки быстрорастворимого рамёна и ставит воду кипятиться. Оставляет кастрюлю на плите, а сам возвращается к конспектам и учебникам — теперь они разложены на столе в гостиной, чтобы Сухо тоже мог заглядывать в них и читать, вдыхая аромат варящейся лапши и сухой кондиционерный воздух.  Сухо выходит из душа, капли воды стекают по его обнажённой коже, по чётко очерченным мышцам. Его взгляд — острый и пронзительный — легко разбивает все стены, которые Сиын упрямо и упорно выстраивал вокруг себя. Когда Сиын передаёт ему своё худи — самое большое, что он нашёл у себя в шкафу, — их пальцы слегка соприкасаются. Тело Сухо обжигающе горячее. 

xxx

А затем происходит кое-что ещё.  Уён, услышав новости о том, что Сухо очнулся, приходит с извинениями. Сиын узнаёт об этом постфактум — ему рассказывает Сухо.  — А ещё он извинился за видео…  Рука Сиына замирает. Пальцы крепче сжимают ручку.  — За видео?..  — Ага. Я спросил, осталось ли это видео у него на телефоне, но Уён сказал, что оно удалено — раз и навсегда.  — …Он больше ничего не сказал?  В ответ Сухо неопределённо пожимает плечами. В следующую секунду он переворачивается на бок, чтобы иметь возможность видеть лицо Сиына — их взгляды встречаются. Сиын сидит за своим письменным столом, развернувшись к кровати, на которой лежит Сухо — тот опирается на руку, чтобы удобнее было смотреть на Сиына. Его лицо с такого расстояния кажется немного размытым. Взгляд Сиына скользит по гладкой, загорелой коже, по лисьему разрезу глаз, по губам, поджатым в тонкую линию.  — Он ходил с костылём. Сказал, что у него сломана лодыжка, — наконец-то отвечает он.  — …Прости, — говорит Сиын. Он испытывает смешанные эмоции: стыд, злость, сожаление, смятение. Чувствует ноющую боль в рёбрах — однако Уёна ему не жаль. Сиын сожалеет о многом — но отнюдь не об этом акте возмездия.  — Ён Сиын, — Сухо громко вздыхает, а затем протягивает руку, чтобы поправить худи Сиына, что уже начало сползать с одного плеча. — И что бы ты без меня делал? 

xxx

— Всё, я пошёл.  — Я пойду с тобой.  — Нет.  — Да.  Сиын закрывает глаза, подавляя порыв закричать от злости и бессилия. Он никогда не смог бы ударить Сухо, но иногда это желание накатывает с такой силой, что ему приходится сдерживаться. Особенно когда Сухо ведёт себя так — настойчиво и настырно. Вот упрямец, почему он не слушается Сиына и не верит ему?  — Сухо, тебе нечего делать в Ынчжане, — в сотый раз повторяет Сиын. — Через год я уже выпущусь из этой дыры. И, поверь: всё в порядке, правда. Я в порядке. В Ынчжане не происходит ничего необычного. Ну, за исключением того факта, что Хёман зачем-то собирает вокруг себя банду — насколько знает Сиын. Это подозрительно, но он скорее умрёт, чем позволит Сухо узнать настоящее положение дел.  — Тогда почему ты не позволяешь проводить тебя? Почему я не могу просто посмотреть на школу? — возражает Сухо. Вдруг его лицо меняется: становится растерянным и озадаченным. — Ты что, завёл себе там девушку и боишься мне её показать?  Сиын кидает на него бесстрастный взгляд. — Сухо, Ынчжан — школа исключительно для мальчиков.  — Но поблизости ведь есть другие школы.  — Ан Сухо, — повторяет Сиын, массируя виски — от этого бессмысленного спора у него начинает болеть голова. — И почему ты такой упрямый? Зачем тебе это? Я же уже сказал: всё хорошо. У меня нет никаких проблем. Правда.  — Сиын, я тебя прекрасно знаю.  Дыхание застревает где-то в горле. Сиын пытается выдохнуть через заложенный нос. В последнее время Сухо просто сводит его с ума — одним своим присутствием, самыми банальными словами и самыми обычными действиями. Под маской спокойствия, которую Сиын пытается поддерживать со всей тщательностью, скрывается раздражение: его постоянно преследует ощущение, что перед ним маячит цель, некая конечная точка, которую он должен достигнуть, однако стоит ему сделать шаг к ней — она отдаляется. Это похоже на игру в кошки-мышки — бесконечные догонялки. Салки для двоих. Непрекращающийся извечный вальс — два человека кружатся рядом, не имея возможности приблизиться, слиться в едином танце, дополнить партии друг друга: каждый танцует в собственном ритме. Сиын знает — по большей части это его вина, и ничего не может с этим поделать.  Потому что Сухо был на грани смерти. Сиын не может позволить этому случиться снова.  В конце концов он ничего не отвечает — так и не смог придумать, что возразить. Сухо шумно, разочарованно вздыхает, прежде чем направиться к двери. Напоследок он снова говорит: на этот раз о том, что будет на ужин — очевидно переводит тему, потому что действительно знает Сиына. Знает, что тот чувствует себя не в своей тарелке от этого разговора и всего происходящего. Его голос эхом доносится из-за деревянной двери — отчётливый и пронзительный, он врезается в сознание Сиына. В его тоне Сиын распознаёт обиду — та растягивается в тонкое, острое лезвие, которое режет Сиына изнутри.  Зажмурившись, он опускает голову на стол. Становится трудно дышать — и Сиын задаётся вопросом, когда он разучился это делать. 

xxx

Сиын учится и познаёт новое. Это нечто особенное — чего не найдёшь в учебниках. Это можно только прочувствовать — и только тогда это удастся познать и понять. Он узнаёт, каково это — быть собственником. Познаёт желание обладать. И каково это — хотеть чего-то только для себя одного. Тонет и захлёбывается в потребности обнять определённого человека крепко-крепко и никогда не отпускать. Даже под страхом смерти.  Он хочет касаться Сухо. Снова. Хочет сидеть позади него на том дурацком скутере, отчаянно цепляясь за его талию, чтобы ненароком не упасть. Сухо больше не может на нём ездить — ещё одна потерянная способность из всех вещей, утраченных в результате произошедших событий. Теперь Сухо пытается восстановить подобие прошлой своей жизни с помощью других, новых привычек. Каждые выходные по утрам они выходят на совместную пробежку — под путающиеся в ветвях деревьев птичьи трели и отголоски городского шума. Сухо пытается снова заняться ММА и просит Сиына быть его партнёром по спаррингу. Во время их тренировок он старается слишком сильно не напрягать ещё не восстановившуюся до конца левую ногу. Сиын же часто в конце концов оказывается побеждённым — потому что отказывается отвечать на удар. Асфальт царапает ладони, острые камни раздирают нежную кожу.  — Не дёргайся, — предупреждает Сухо, но Сиын не слышит. Взгляд прикован к его рукам. Он заворожённо разглядывает крепкие запястья, следит за ловкими движениями длинных, узловатых пальцев, пока Сухо перевязывает ему руку. Именно в этот момент Сиын понимает, что значит «желать». До безумия. Так сильно, что пальцы и сердце сводит от потребности прикоснуться. И он поддаётся этому искушению: свободной рукой тянется к Сухо и едва заметно касается его волос.  Сухо не замечает этого мимолётного прикосновения. Или делает вид, что не замечает. В любом случае — они не говорят об этом. 

xxx

Сиын заваливает первый пробный вступительный госэкзамен. Он так сильно злится, что в кровь разбивает костяшки кулаков о боксёрскую грушу в спортзале школы Ынчжан. Когда он наконец-то возвращается домой, то обнаруживает у дверей квартиры ждущего его Сухо. Пятница, на часах почти семь вечера.  Он смотрит на руки Сиына, видит кроваво-красное месиво на бледной коже — его невозможно не заметить, — но не говорит ни слова. Он просто заходит вслед за Сиыном в квартиру и молча начинает распаковывать еду навынос — жареную курочку, которую взял по пути.  — Этот экзамен на что-то влияет? Оценки за него где-то засчитываются?  — Нет, — отвечает Сиын. Дело не в этом — его волнует другое.  — Но для тебя это всё равно важно, да?  — Нет. Сиын говорит правду — этот экзамен действительно не имеет большого значения для него. Впрочем, как и любые другие экзамены и учёба в целом. Он ещё помнит прошлую жизнь, когда образование что-то для него значило — до того, как он размозжил ногу Уёна гантелей, до того, как он ударил Ёнбина лицом об стол. Теперь же всё иначе. Теперь плохие оценки значат для него только одно: мама расстроится, а отец наверняка нахмурится. Он и так в последнее время ходит по тонкому льду — и это единственное, что имеет смысл и беспокоит его.  Сухо понимающе кивает головой и мычит в знак поддержки. — Тебе необязательно говорить об этом родителям. Или вообще рассказывать кому-либо. Это же был пробный экзамен. Не настоящий. Ты не обязан кому-либо что-либо говорить. Это же всё было понарошку, просто тренировка.  Сиын поднимает взгляд: Сухо стоит напротив него, и свет лампы позади делает его похожим на исполина. Он будто нависает над Сиыном. На его носу тает снежинка — следствие долгого ожидания на улице, — и Сиын тянется вперёд, чтобы убрать её. — Ты не понимаешь, — говорит он, быстро убирая руку. — Я провалился.  — И что? Открою тебе секрет: это не последний раз. Все люди имеют право на ошибку.  — Дело не в этом. Всё не так, — качает головой Сиын. — Ты не понимаешь, у меня такое чувство, как будто…  — Как будто мир разваливается на части? — продолжает за него Сухо.  Мир Сиына действительно разваливается на части — но отнюдь не так, как представляет себе Сухо. Мир рушится, потому что стоит Сиыну посмотреть на Сухо, увидеть его — весь воздух выбивает из лёгких. Подобно внезапному удару в грудь. Каждый взгляд на Сухо — бьёт под дых, и Сиын чувствует себя стеклянным и хрупким: если его толкнуть, то он разобьётся на мелкие осколки — не собрать и не склеить. Он сходит с ума. Сухо для него — сладкое, запретное наваждение. Он не может перестать думать о его глазах, о его улыбке. Постоянно размышляет, когда же он снова увидит Сухо — и не может перестать задаваться вопросом: а реально ли происходящее. Реален ли Сухо? Неужели он действительно здесь, с Сиыном — дышит, двигается, улыбается, живёт?  Раньше Сиын никогда не испытывал ничего подобного. До этого момента эти чувства были ему чужды, поэтому он даже не может дать им названия, охарактеризовать, утопая в них без надежды на спасение.  — Нет, — в конце концов отвечает Сиын. — Это не то.  Он не может сказать правду. Сухо не поймет.  — Ну, на школе и экзаменах свет клином не сошёлся, — Сухо подаётся вперёд, наклоняясь ближе к Сиыну — так близко, что тот ощущает призрак его дыхания на своей коже. — Через год это будет уже не так уж важно. По крайней мере я себя успокаиваю так.  Перед Сиыном появляется тарелка с куриной ножкой. Он гипнотизирует её взглядом, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он совсем не голоден.  — Ты собираешься в университет? — робко спрашивает Сиын вместо того, чтобы начать есть или продолжить предыдущую тему. Может, они могли бы пойти в один университет — вместе? Сухо пропустил в школе только один семестр. Директор разрешил ему не посещать занятия до следующего года, так что он останется в школе только на один год. А Сиын может сдать вступительные экзамены, поступить в университет первым, и через год они снова встретятся — Сухо будет на первом курсе, а Сиын — на втором. Но главное, что они будут вместе.  Сухо пожимает плечами. Он всё ещё стоит напротив света, нимбом освещающего его голову. В его глазах горит странный, незнакомый огонь — Сиын не может его понять. — Не знаю пока. О, давай поедим и пойдём прогуляемся, — он косится на еду, — или пивка возьмём. Или и то и то. В общем, давай просто потусим где-нибудь вместе.  Он снова протягивает Сиыну руку — прямо как в тот день в школе Бёксан. Только теперь его волосы немного длиннее, взгляд кажется более суровым и строгим, но в глубине его таится нечто мягкое, почти нежное — и это нечто пугает Сиына настолько, что он не решается разгадывать эту непонятную, непостижимую загадку.  — Выглядишь отвратительно уставшим, — говорит Сухо после мгновения тишины. Его ладонь находит щёку Сиына, и тот прикрывает глаза. Ресницы трепещут, дыхание перехватывает. Что же Сухо творит с ним? — Может, и не стоит никуда ходить. Давай просто останемся дома.   — Здесь?  — Ага, — отвечает Сухо. В следующее мгновение чужая ладонь исчезает с лица Сиына, однако ощущение прикосновения призрачным теплом остаётся на его щеке. — Где же ещё? 

xxx

Слухи о нём дошли из школы Бёксан до школы Ынчжан. Сиын не знает, что именно о нём наговорили — тем не менее пока его оставили в покое. Теперь, когда Хёман ловит его взгляд — он молча смотрит несколько секунд, прежде чем отвести глаза. Впрочем, Сиын знает, что это не конец. Он может уехать в университет, может найти работу — это никогда не прекратится. Они всё равно будут преследовать его. У всего этого насилия чётко выстроенная система: если ты один раз попал сюда — пусть и не нарочно, — выйти уже не получится.  Но ничего. Всё в порядке. Он просто будет ждать. И когда настанет час — будет готов дать отпор. Он должен быть готов. 

xxx

Так и заканчивается школа: на безветренном тротуаре. Солнце уже умерло за горизонтом под аккомпанемент гудящих машин, заполняющих дорогу. Из кузовов пикапов доносится эхо собачьего лая, смешиваясь с привычным гулом улицы — людскими голосами и шумом магазинов. Сиын возвращается из школы Ынчжан — Сухо ожидает его на автобусной остановке. Сиын проходит мимо — Сухо одаривает его лёгким шлепком по заднице и игриво подмигивает. Когда они доходят до перекрёстка, где их дороги должны разойтись: Сухо обычно уходит домой, к бабушке, а Сиын возвращается в своё вечное пристанище одиночества, — Сухо улыбается во весь рот.  Сегодня последний учебный день.  — Поздравляю с окончанием этого ада, — говорит он. Они подходят к круглосуточному магазинчику, чтобы занять привычное место — оно уже стало «их» местом. Сухо помогает Сиыну снять рюкзак, чтобы затем положить его на один из пластмассовых стульев. — В честь этого — соджу за мой счёт, Ён Сиын. Я знаю, тебе это нужно — так что ты не имеешь права отказаться.  — Мне потом ещё нужно будет позаниматься учёбой.  — Ну так мы выпьем сейчас, а учиться будешь потом. Давай же, Сиын-а, не будь занудой. Я тебе потом помогу с уроками. Теперь согласен?  Если под «помогу с уроками» Сухо подразумевает развалиться на полу и залипать в телефон, пока сам Сиын будет корпеть над конспектами и учебниками за своим столом — а обычно именно так и происходит, — то… — Разве мне когда-либо нужна была твоя помощь?  — М-м? — Сухо оборачивается к нему. — Что ж, давай посмотрим… — он замолкает и тщательно разглядывает Сиына — сверху вниз, как будто сканируя. Сиын же молча наблюдает за этим представлением, перебирая в пальцах лямку рюкзака — то сжимая, то разжимая ладонь. В конце концов Сухо пожимает плечами и отводит взгляд, начиная отсчитывать деньги из кошелька. — Конечно же, тебе нужна моя помощь. И я тоже. Нужен. До сих пор.  Действительно. Так и проходит его жизнь — обрывисто, скомкано, непонятно. Казалось, её разбили на фрагменты: кто-то разорвал сценарий к ней, и теперь Сыну приходится собирать каждый кусочек, каждый отрывок и пытаться склеить их обратно в одно целое. Приходится разбираться, что всё это значит. Впрочем, теперь в его жизни появилось кое-что цельное. Это «кое-что» прячется в зубастой улыбке Сухо, в изгибе его губ, в том, как ощущаются прикосновения Сухо к запястью, когда тот обхватывает его своей ладонью, чтобы потянуть за собой — в то время как у самого Сиына от всего этого голова идёт кругом, и он не чувствует ни сходящего с ума сердца, пытающегося вырваться из тюрьмы грудной клетки, ни воздуха в лёгких, которого отчаянно не хватает. Его сознание как будто разрывает надвое: одна его часть остаётся на земле, цепляясь за ощущение пальцев Сухо на запястье, а другая — воспаряет ввысь, в небо.  — Мне вот тоже нужна была твоя помощь. И ты нужен. Мне, — добавляет Сухо, и Сиын растерянно моргает. Этот внезапный поворот сбивает с толку: в глазах темнеет, как от пощёчины, а затем перед ним начинают мелькать — вспыхивая и исчезая — крошечные белые точки.  (Сиын прикрывает глаза. Теперь его мозг работает так: всё вращается вокруг Сухо. Всё зависит только от Сухо, он стал непрерывной константой его жизни. Сиын бредит Сухо: всё вокруг и внутри — Сухо-Сухо-Сухо, и Сиын ощущает себя ненормальным, больным, зависимым.)  Желание — есть самая страшная болезнь.  — Тогда я хочу сушеных кальмаров.  Сухо улыбается — игриво и вместе с тем совершенно очаровательно. — Хочешь — значит, будет. 

xxx

Лето лениво тянется расплывчатым маревом знойных дней. Палящая сеульская жара безжалостно душит их обоих. Иногда и их троих — когда бабушка Сухо оказывается дома во время визитов Сиына.  Никто не предупреждал его, что будет настолько тяжело.  И всё же — Сиын учится. Он должен. Те, кто не учится на историях прошлого — обречены их повторять, хотя иногда Сиын ловит себя на мысли, что, возможно, ему бы этого хотелось. Его семнадцатый год был самым худшим в его жизни, но вот восемнадцатый… Сиын не хочет, чтобы его восемнадцатый год заканчивался. Он хочет остановить время и навсегда остаться в своём восемнадцатилетии. Каждый день, проведённый вместе с Сухо, становится ещё одним напоминанием о том, что их время вместе сочтено. Оно тает. Утекает сквозь пальцы, пока Сиын отчаянно хватается за каждую песчинку. Сиын слышал, что университет — это тоже ад, только иного рода. Он гадает, смогут ли они всё ещё встречаться с Сухо, когда он поступит в университет и уедет. Смогут ли вот так вот вдвоём сидеть на балконе дома Сухо и его бабушки, игнорируя зимний холод или надоедливых летних мошек, пока любуются пунктирными линиями звёздных проколов на ночном полотне неба? Сухо всё ещё не рассказывает ему о своих планах на будущее. Он отдыхает — у него в запасе ещё один год в школе, который ему предстоит наверстать. Сиын не знает, как спросить об этом — но ему нужно знать. Он догадывается, что Сухо начнёт подшучивать над ним из-за этого по-детски глупого беспокойства. Но как ему не волноваться? После всего, что произошло.  Ведь там, за границами их вселенной, разделённой на двоих, — целый мир: взрослый, незнакомый и неизведанный. Что, если он снова поглотит Сухо — на этот раз целиком и без возврата?  Что если… В памяти всплывают воспоминания: зажатые в руках Сиына ладони Сухо — холодные, как у покойника. Бессонные ночи, проведённые в больнице. Когда он мог только смотреть, ждать и задаваться вопросами «а что если?..». Когда он мог только надеяться и впадать в отчаяние, попеременно переключаясь от одного состояния к другому. По утрам он снова единственный приходил так рано в школу — больше никто не составлял ему компанию. Снова сидел за партой в одиночестве. Тепло за его спиной исчезло — и искать его было бесполезно. Что если это — конец?  Поэтому Сиын не задаёт вопросов. Он решает запомнить Сухо таким, какой он есть сейчас. Сиын полагается на могущество и благосклонность вселенной. Полагается на своё абсолютное знание, что им суждено быть вместе: в конце концов они через столько прошли, и Сухо с ним  — здоровый, живой, дышащий, — несмотря на всё случившееся. Сиын полагается на дурацкие шутки Сухо про соулмейтов. Он знает, что это глупо. И сам Сухо — глупый, но Сиын доверяет ему — совершенно с детской наивностью, которая обычно так ему не свойственна. Его переполняет уверенность: что бы ни случилось — их связь останется прежней. Они — это неизменная константа, фундаментальная аксиома, какие бы превратности не подкинула им жизнь. 

xxx

Конец мира приходится на пятничный день. Они сидят на полу в комнате Сиына. Шторы задёрнуты, летний воздух влажный и липнет к коже, с улицы доносится стрекот цикад — тоскливое причитание. Где-то играет радио. Гул рынка неподалёку слышно через открытое настежь окно. Оттуда же врывается в полумрак комнаты сбежавший солнечный луч.  Больше никого. Всего лишь Сухо. Всего лишь Сиын.  — Я сдал, — говорит Сиын.  То, чего он так долго ждал — и опасался — наконец-то стало реальностью. Он облекает это в слова — для Сухо. Результаты его вступительного экзамена горят на экране — яркими, огромными цифрами. «Просто блестящий результат» — как выразилась бы его мама — разве это не идеально? Сеульский Университет у него, считай, уже в кармане — к радости его родителей.  — Да ну?! — восклицает Сухо и наваливается сзади, заглядывая Сиыну через плечо, чтобы посмотреть на экран ноутбука и удостовериться лично. — Ну конечно же, кто бы сомневался. Сухо присвистывает, и Сиын пытается оттолкнуть его от себя, однако Сухо, когда сам того хочет, может быть невероятно силён и до противного настойчив. — Поздравляю тебя, мой очаровательный книжный червь! Я всегда знал, что у тебя получится! — Что ты делаешь?  Руки Сухо обвиваются вокруг талии Сиына. Он с шумом втягивает воздух, которого катастрофически перестаёт хватать в лёгких, и снова чувствует призрачный удар под дых.   — Это называется объятия, бессердечное ты дурачьё.  — Сухо, ты тяжёлый, прекрати.  — Ты будешь скучать по мне?  И вот опять. Тема меняется так быстро, что Сиын теряет дар речи и не может подобрать слов в ответ. Он оборачивается, чтобы посмотреть на друга, и тут же замирает — Сухо ловит его взгляд. Между ними повисает пауза, растягивается во времени тонким, острым лезвием ножа, отточенным этим знойным летним днём.  Эту секундную заминку ломает Сухо. Тянется вперёд, кладёт ладонь на щёку Сиына — так нежно и бережно, что сердце сжимается в груди. Тщательно изучает его лицо и, убедившись, что тот не собирается отстраняться, Сухо — чьи прикосновения как поцелуи самого солнца, тёплые, но не обжигающие; в чьих глазах танцуют целые созвездия — подаётся вперёд и прижимается к его губам своими. Поцелуй длится долго. Губы касаются губ — твёрдо, уверенно, надёжно, — а внутри Сиына поднимается ураган: потоки воздуха отчаянно бьются о шаткие границы его сердца. Губы Сухо невероятно мягкие, и Сиын цепляется за край стола, чтобы не потянуться вперёд, не обхватить Сухо за шею, не притянуть ближе к себе — и вместе с тем раствориться в моменте, канув в сладкое небытие. Весь мир исчезает, всё вокруг рассеивается — и остаются только они одни в этой вселенной, разделённой на двоих. Это всё, что имеет значение.   Он так долго ждал этого. Он желал этого — со всей силой, со всей страстью. Так, как можно желать только в восемнадцать лет: когда жажда поглощает целиком и полностью, становится частью тебя — и ты больше не можешь думать ни о чём другом.  Всё окончательно рушится, когда Сухо отстраняется. Сиыну требуется мгновение, чтобы открыть глаза — и он обнаруживает, что Сухо всё ещё смотрит на него: чёлка оттеняет лёгкую складку между бровей, а в глазах — огонь, прожигающий насквозь и испепеляющий. Это всё, что может разглядеть Сиын — только Сухо. Всё остальное — неясные размытые очертания на периферии, белый шум. Но так ведь было с самого начала, разве нет? Сухо, весь в синяках и ссадинах, и несмотря на это — всё такой же болтливый, кидается в него колкостями и подначивает делать вещи, выходящие за границы разумного в понимании Сиына. Сухо, храбрый до безрассудства, готовый на всё, чтобы защитить Сиына.  Сухо после драки — весь в поту и на адреналине. Взгляд настолько острый, что разрезает оболочку лёгких Сиына, и на какое-то ужасающее мгновение тот обнаруживает, что не может дышать. В следующую секунду Сухо — настоящий, реальный — ухмыляется.  — Тебе понравилось?  — …Нет.  — Тогда нужно было сказать.  — Но мой рот был занят. Твоим ртом.  Сухо замирает. По его лицу пробегает тень паники, которая тут же исчезает, и его взгляд снова фокусируется на Сиыне — до болезненного пристальный, проницательный. И хищный. Так он смотрит, когда уверен в своей победе ещё до начала боя. Сиыну хочется стереть это самодовольное выражение с его глупого лица.  — Но ты не оттолкнул меня. Хотя мог.  — Отстань, — на этот раз Сиын отпихивает Сухо от себя локтем и для верности отодвигается сам. Вдобавок он пытается ударить Сухо по губам — чтобы не повадно было, — но тот, безумно хохоча, с лёгкостью уворачивается. Когда они, успокоившись, снова устраиваются на полу, Сухо уверенно закидывает руку на его плечо. Другой он обнимает Сиына за талию. Тот пытается не обращать на это внимания. Как и на то, что он почти сидит у Сухо на коленях. И на то, что эти яркие, большие цифры на экране компьютера больше не имеют совершенно никакого значения — мир сужается до Сухо, его прикосновений и собственных дрожащих рук да учащённого стука сердца. 

xxx

— Я сломал пальцы Ёнбину.  — Ты сломал пальцы Ёнбину?  — А ты размозжил лодыжку Уёну, — пожимает плечами Сухо. Он говорит так, словно это нечто само собой разумеющееся. Как какая-то извращённая сделка. Однако Сиын знает и понимает: для них это действительно равноценный обмен. Око за око — зуб за зуб. Когда дело касается безопасности — одного или другого — оба становятся монстрами. Исключительно друг для друга.  Для Сиына существует негласное правило: лучше тебе не знать, как далеко я готов зайти ради тебя. Теперь Сиын догадывается, что это правило работает в обе стороны.  Несколько мгновений Сиын просто смотрит. Наверное, можно даже сказать, что он любуется. Сухо сидит, откинувшись на спинку дивана, в руке — открытая банка пива. При домашнем освещении — мягком, почти ласковом, в отличие от смеси теней и золота солнца, в отличие от грязных, серых красок города, в отличие от стерильной белизны больницы, где Сиыну приходилось наблюдать за ним — застывшим, неподвижным, спящим, пока Сухо лежал среди белых простыней, — сейчас Сухо выглядит прекрасно. Он полон жизни и нежности; и несмотря на всё произошедшее, несмотря на все травмы и потрясения, время оказалось к нему благосклонно: в нём всё ещё горит искра безрассудной юности — яркая и обжигающая, и уже перерастает в необузданное пламя. Теперь вряд ли кто-либо вообще сможет удержать Сухо — не осмелится. Сухо непобедим, его не остановить.  — Когда? — спрашивает его Сиын.  Ему нужно будет многое обдумать — потом, когда Сухо уйдёт. К тому же, он всё ещё не знает, что делать. Не знает, что будет дальше. Это для него также новый опыт — лицом к лицу сталкиваться с неизвестностью будущего. — После того, как я пришёл к тебе, а ты попытался скрыть от меня сломанную руку. До того, как…  Он тут же обрывает себя на полуслове. Сиын молча глядит на него. Оба знают, что хотел сказать Сухо — нет надобности заканчивать предложение. Между ними повисает немое понимание. Сиын принимает решение не развивать эту тему и вместо этого говорит:  — Прости меня. Сухо смотрит в ответ — тот самый Сухо, которого Сиын знает: хрупкое сердце из стекла, дикий огонь, пылающий в глазах.  — За что?  — Просто, — отвечает Сиын. — За всё. Больше ему нечего предложить — только словесное извинение и кровоточащую душу, разрывающуюся нараспашку. Сухо вскидывает бровь и отставляет банку — на столешницу, чтобы в следующее мгновение соскользнуть с дивана на пол, к Сиыну. И здесь, в этом маленьком, сократившемся пространстве, всё внезапно обретает ясность.  Инстинкт берёт верх, и Сиын тянется вперёд, чтобы положить ладонь на грудь Сухо — прямо туда, где под кожей, мышцами и рёбрами бьётся его сердце. И это прикосновение — тот самый катализатор, подтверждающий: всё происходящее реально. Сухо больше не блёклый силуэт, прячущийся в тени, не размытый контур. Он полон жизни, пестрит красками — такой яркий, такой горячий под кончиками пальцев Сиына. В его глазах пляшут искры. И хотя утро и день уже утонули в тьме ночи — на часах почти полночь, — Сиын в эту самую секунду понимает, что хочет видеть Сухо при любом свете. В ласковых лучах оранжевого заката, в завораживающем голубовато-синем свечении флуоресцентных огней улиц, по которым они вместе ездили поздними вечерами. Он хочет видеть Сухо — днями и ночами, в ресторанах, в кабинетах школы, в снежные бураны и в знойную жару.  — И ты меня прости, — говорит Сухо, и Сиын придвигается ещё, лбом упираясь в грудь Сухо. Вдыхает его запах: кондиционер для белья и что-то ещё, что он не может определить — та самая нота, которая принадлежит только Сухо — уникальная, неповторимая и… Родная. Это успокаивает. Сиын выдыхает, поднимает взгляд, жмётся ближе. Их тела соединяются идеально. Казалось, они были созданы, чтобы подходить друг для друга во всех смыслах и на всех уровнях: от лопатки до ключицы, позвонок к позвонку.  (По крайней мере Сиын надеется на это.)

xxx

Как и во всё, во что они невольно ввязываются, будь то бой или обычная драка, они погружаются в это с головой — внезапно и без подготовки. Сиын открывает глаза, моргает — и вот он уже в своей комнате. Тяжело и часто дышит, пока Сухо смотрит на него широко распахнутыми глазами. Он весь раскраснелся — до самых кончиков ушей, — и справляется с собой ничуть не лучше, чем сам Сиын: он явно не может держать себя в руках. Этот внезапно обнаруженный факт почти заставляет Сиына улыбнуться — если бы не вся эта ситуация, в которой они оказались.  Потому что Сухо смотрит на него — тяжело, жадно, почти плотоядно. На секунду Сиын невольно замирает — точно загнанная в угол добыча. Но наряду с непривычным возбуждением, тесно переплетающимся со страхом — нового, неизведанного, — и быстро бьющимся в груди сердцем он ощущает предвкушение. Он хочет этого. Ему это нужно. Отец ушёл. Дома никого нет. Впереди — долгая ночь. Возможно, следует воспользоваться шансом? Пусть они и сами не знают, с чего начать и куда их это заведёт?  Повинуясь сладкому шёпоту желания, он делает шаг вперёд. Сухо поднимает голову, наблюдает за его движением. Под прицелом этого пристального взгляда, Сиын задаётся вопросом: не алкоголь ли диктует их действия. В следующую секунду решает: к чёрту. Делает глубокий вдох. Ему остаётся преодолеть короткое расстояние — всего в один шаг — и тогда он окажется между широко расставленных ног сидящего на кровати Сухо. Всегда бывает первый раз — для всего. И они первые друг для друга — во всех возможных смыслах.  — Что ты делаешь? — хрипло спрашивает Сухо, и этот вопрос царапает горло Сиына изнутри.  — Просто стою.  С этого угла Сиын может видеть гораздо больше: мягкий изгиб шеи Сухо, гладкую обнажённую кожу, тень вдоль ключиц и заметную ямку посередине. Сиын ощущает желание наклониться вперёд и прижаться к ней губами. Они стоят слишком близко — в комнате, ставшей внезапно чересчур маленькой и тесной.  — Между моих ног? — в глазах Сухо проскакивает озорной блеск.  — Да, — отвечает Сиын. Дыхание в груди спирает — как от всей этой ситуации, так и от собственного безрассудства.  Сухо облизывает губы и с тихим смешком роняет голову. Сиын чувствует — даже сквозь футболку, — как его смех тёплым выдохом впечатывается в кожу. Ноги слабеют и подкашиваются.  Сиын понимает: храбрость, почерпнутая из алкоголя — опасная штука. Они оба находятся на грани. — И?.. — бросает ему вызов Сухо, побуждая продолжать.  — Что?  Его поле зрения сужается до взмаха чёрных ресниц и по-лисьему вытянутых глаз цвета янтаря. Голова идёт кругом, но Сиын поднимает руки, чтобы схватиться за воротник чужой футболки, сжимает ткань в ладонях. Губы Сухо приоткрываются, а сам он придвигается ближе.  — Чего ты хочешь, Сиын-а? — голос его звучит тягуче: патока, ледяными мурашками скользящая вниз по позвоночнику, заставляющая невольно вздрогнуть.  В ответ Сиын сокращает оставшееся между ними расстояние и целует его. Это только второй их поцелуй — однако между ними мгновенно вспыхивает искра, быстро перерастающая в неистовый пожар. Сухо лишь распаляет его: мгновенно отвечает, целуя в ответ ласково и нежно, почти бережно прикусывая нижнюю губу Сиына, жарко выдыхая через нос. На вкус он ощущается как терпкая сладость алкоголя и жаркий трепет желания — блаженно, сахарно, так — что голова идёт кругом, а всё тело немеет и обмякает. Сиын подаётся вперёд, устремляясь за этим вкусом, желая получить больше, и тогда Сухо берёт его лицо в ладони и притягивает ещё ближе.  Сухо целует так, словно это не обычный физический контакт — прикосновение губ к губам, — а нечто большее. Словно это что-то значит. Бережные прикосновения сменяются страстными поцелуями — томными, влажными, глубокими. Они ненадолго отстраняются. Разглядывают друг друга из-под полуприкрытых век, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. А затем Сухо снова порывается вперёд — нетерпеливо, настойчиво, жадно. Сиын в ответ прижимается ближе, и одной рукой Сухо обнимает его за талию, а пальцы другой нежно запускает в волосы на затылке Сиына, чуть поворачивая его голову, направляя, меняя угол и углубляя поцелуй.  Он раздвигает горячим языком губы Сиына и скользит в его рот — Сиын пьянеет и без алкоголя. Это слишком много. Сиыну почти больно от всего этого давления — но он всё равно отвечает Сухо, с тем же рвением. Он теряет самого себя. Вселенная схлопывается до рук Сухо. Мир Сиына — есть сам Сухо. Твёрдая линия широких плеч, резкие черты острой челюсти, родные штрихи лица, мягкие губы, которые движутся так правильно — именно так, как Сиыну нравится; именно так, как ему нужно. Сиын отчаянно цепляется за ворот Сухо, сжимая ткань в кулаке, и терзает зубами его нижнюю губу. Сам же Сухо медленно опускается назад, увлекая Сиына за собой. Они вместе переползают на середину кровати, чтобы было удобнее — и в конце концов Сиын устраивается верхом на бёдрах Сухо, упираясь коленями по обе стороны от его тела, в то время как сам Сухо ложится спиной на матрас.  И в этот самый момент Сиын постигает ещё одну истину: нет пытки мучительнее, чем желать того, кого любишь до самой смерти — настолько, что готов умереть за него. Сухо приподнимается на локтях — торс едва заметно изгибается от этого движения. Сиын разглядывает его широкую грудь, узкую талию и его взгляд останавливается ниже, на бёдрах — в том самом месте, на котором сейчас сидит Сиын — квинтэссенции желания.  Он нависает над Сухо и вновь соединяет их губы в поцелуе. Сильные руки скользят по его бокам, легко надавливая — и Сиын стонет в чужой рот. Сухо усмехается напротив его губ — Сиын пытается сцеловать эту усмешку с его лица, неистово, почти сердито. Ладони его движутся вниз и останавливаются на крепкой груди, от которой он весь вечер не мог оторвать взгляд. Твёрдые, упругие мышцы ощущаются под подушечками пальцев просто восхитительно — настолько, что захватывает дух. Сиын припадает к длинной, покрасневшей шее и начинает покрывать нежную кожу влажными поцелуями, прикусывая и оставляя засосы, наслаждаясь стонами Сухо — громкими и совершенно бесстыдными. Вибрирующей дрожью они пронизывают тело Сиына и оседают где-то в сердце. Если соседи услышат их — плевать. Единственное, что имеет значение — Сухо. Такой, что можно сойти с ума: голова чуть запрокинута, губы слегка приоткрыты, ресницы трепещут, отбрасывая на щёки длинную дрожащую тень. Этот образ клеймом выжигается на подкорке мозга.  Отец ушёл — дома никого. Впереди — долгая ночь. И Сиын принимает решение — окончательное и бесповоротное. Теперь он хочет одного: избавиться от ненужной сейчас одежды. Стоит ему нетерпеливо потянуть футболку Сухо вверх, как тот разражается беззвучным смехом, от которого всё внутри сводит обжигающим жаром. Сухо не отрывает от Сиына глаз, влажных и тёмных: чернила зрачка почти полностью затапливают радужку, — пока тянется руками за спину и стягивает с себя футболку, обнажая белизну кожи и рельеф мышц. Опыт в ММА не прошёл бесследно для его тела. К тому же, недавно Сухо вновь вернулся к тренировкам. Его тело идеально. Оно заставляет Сиына гореть. Плавиться, пока он взглядом пожирает каждый сантиметр жёстких, чётко очерченных линий, переплетающихся с мягкими и упругими. Сиын только сейчас замечает, как некогда девственно чистая шея Сухо теперь испещрена ярко алеющими пятнами — словно лепестки роз рассыпались по полотну кожи. Сухо пристально следит за каждым движением Сиына. Под приглушённым светом комнаты его взгляд — жадный и тяжёлый. И вот Сухо одним резким и нетерпеливым рывком движется вперёд, притягивает его к себе и обнимает — крепко, не оставляя возможности вырваться.  — Какой же ты красивый.  Сиын едва успевает придумать какую-нибудь колкость в ответ, как чувствует: пухлые губы скользят по его уху, а затем смыкаются где-то под челюстью. Вспышка сладкой боли бьёт по нервным окончаниям — с губ срывается вздох. Тело его подводит, и он заваливается вперёд, на грудь Сухо, вместе с тем смещаясь на его бёдрах. И тогда он чувствует: Сухо, прямо под ним — твёрдый и возбуждённый. Цепочкой поцелуев Сухо спускается на его шею. Он целует влажно, грязно в самом восхитительном смысле этого слова — и Сиын внезапно понимает: вот какой Сухо в такие интимные моменты, за закрытыми дверьми спальни. Это открытие опьяняет и кружит голову. Сухо плотоядно впивается в выступающую косточку на плече Сиына — и тот выдыхает ругательство, больше похожее на стон, нежели на полноценное слово. Сухо смакует этот звук — и вместе с тем такого Сиына, разморенного желанием, размазанного по поверхности реальности прикосновениями Сухо, — и вгрызается в него сильнее, оставляя новые засосы. Его рука скользит по ткани футболки, а затем и под неё. Он ведёт прохладной ладонью по мягкому животу Сиына — кожа в месте касаний покрывается мурашками. Ладонь движется дальше — ниже, и в конце концов останавливается на его оттопыривающем ткань домашних штанов полувозбуждённом члене. Сиын всхлипывает — звук для него абсолютно не свойственный, постыдный, едва ли не позорный, — однако ему всё равно. Из мозга вымываются все здравые мысли — остаётся только звенящее, пьянящее, раскалённое наслаждение.  — Я серьёзно, Сиын-а, — хрипло, влажно выдыхает Сухо ему в плечо. — Блядь, ты невероятный. И абсолютно прекрасный — особенно сейчас. Сиыну стыдно и неловко слышать такое, но он тает от этих слов, купаясь в лучах похвалы и поощрений.  В конце концов в ответ он лишь дрожит и пытается спрятаться, уткнувшись в изгиб шеи Сухо. Тот отстраняется и улыбается — сияюще ярко, — прежде чем звонко чмокнуть его в щёку. Всё кругом — горящая кожа и тени переплетённых конечностей.  Сиын на грани. Его разрывает изнутри — от желания, от нежности, от Сухо. Тот методично, камушек за камушком разбивает его стену, которую он упрямо выстраивал годами, стирает в прах его отстранённость, рушит самообладание — разбирает самого Сиына по частям, мучительно медленно сдирая с него одеревеневшую оболочку, защищающую от окружающего мира, и обнажая нежную, уязвимую сердцевину души. Он задирает футболку Сиына кверху — обнажённая кожа тут же покрывается мурашками из-за прохлады комнаты. Горячие губы скользят по его телу — по самым чувствительным местам. Пальцы исследуют новые, только что открывшиеся просторы — жадно, нетерпеливо. Это всё превращает Сиына в плаксивое, стонущее нечто: возможно, здравая его часть смутилась бы такого поведения, впрочем, Сиын слишком потерян в ощущениях и наслаждении, чтобы его это хоть как-то заботило. Сухо затыкает его — своими губами. Нашёптывает в рот просьбу быть потише — иначе соседи услышат. У Сиына от раздражения даже дыхание сбивается. Возникает резкое желание ударить Сухо прямо по его смазливому лицу — по-настоящему, со всей силы. Потому что у него нет ни стыда ни совести — он ведь сам довёл Сиына до такого состояния. И оба прекрасно знают: плевать, если кто-то их услышат — им до этого нет дела.  Наконец ему помогают избавиться от мешающей футболки — та ненужной тряпкой теряется где-то на полу. Сухо берётся за пояс джинсов и начинает расстёгивать их. Выглядит он при этом как ожившая мечта. И смотрит на Сиына. Так, словно, Сиын — это всё, что имеет значение в этом мире. Сиын чувствует, как сердце сладко щемит в груди — прямо как и три года назад. Ничего не изменилось. Он всегда будет терять голову из-за Сухо. Всегда будет болеть за него. Для него. Для Сухо он весь — нараспашку, обнажённая душа и кровоточащее сердце.  Они снова нетерпеливо возвращаются к поцелуям, и на этот раз Сухо касается его губ бережно и нежно, медленно, но вместе с тем настойчиво. Он прикусывает нижнюю губу Сиына и слегка оттягивает её — осторожно, чтобы не причинить боли. Его рука сжимает Сиына сквозь ткань домашних штанов — волна наслаждения тут же накрывает его, устремляясь вниз и жаром пульсируя внизу живота так сильно, что Сиын буквально сгибается пополам.  — Чёрт, мы действительно собираемся это сделать? — жарко дышит Сухо ему в ухо — сбивчиво, полузадушенно, гипнотизируя Сиына своим глубоким голосом и сексуальной хрипотцой. — Сиын-а, я могу?.. В его глазах искрятся звёзды — туманные и такие притягательные, манящие. И в этот самый момент Сиына накрывает осознанием: он любит Сухо. Больше, чем кого-либо ещё в этой жизни. Наверное, даже больше, чем следует. Возможно, это нездоровая, созависимая любовь — она порабощает его разум, заставляя его рациональную часть балансировать на карнизе десятиэтажного здания, упасть с которого — верная смерть. Раньше ему нужна была чёткость, твёрдая почва под ногами, структура, логика, причины. А теперь… Теперь Сиын просто судорожно цепляется за плечи Сухо.  Это отчаянное движение отрезвляет: Сухо поднимает мутный от желания взгляд. — Что такое? Что-то не так? Я сделал что-то… — Всё в порядке… — тут же обрывает его беспокойный лепет Сиын. — Просто… — Сиын прижимается лбом к лбу Сухо и прикрывает глаза, тяжело сглатывая. — Подожди секунду.  И они замирают в этом положении. Сиын пытается восстановить нехватку кислорода в лёгких — дышит шумно и часто, как рыба, выброшенная на берег. Он всё ещё чувствует вес тела Сухо под собой и ёрзает на его бёдрах, немного отодвигаясь, чтобы дать им обоим пространство.  Внезапно он ощущает обжигающее кожу тепло — ладони Сухо накрывают его щёки. Он распахивает глаза и обнаруживает, что Сухо смотрит на него бережно и нежно. Указательный палец ласкает его скулу, скользя по ней в методичном, успокаивающем движении. На секунду Сиыну кажется, словно из чуть приоткрытых губ Сухо струится свет — всего на миг. Вероятно, он сходит с ума.  — Сиын? — зовёт его Сухо. Сиын хочет держать его в своих руках — вечно. И вместе с тем хочет бесследно раствориться в его объятиях. — Я люблю тебя.  Он полюбил Сухо, когда ему было семнадцать. И любит до сих пор — сейчас, когда ему восемнадцать. И будет любить — до тех пор, пока само время не остановится. Пока не наступит конец света.  В комнате повисает тишина — растягивается между ними болезненной неловкостью. Когда Сиын наконец-то набирается храбрости, чтобы поднять на Сухо глаза, то обнаруживает, что взгляд того устремлён куда-то в пространство у края кровати. Он тяжело дышит: его грудная клетка заметно вздымается и опадает, расширяется и сжимается — и Сиын слышит ритм его дыхания. Сиын внутренне весь замирает в ожидании ответа — любого ответа. Что бы Сухо ни сказал сейчас, Сиын почему-то уверен: больно будет в любом случае.  — Ён Сиын, я долгое время просто пытался жить. Даже не так, не жить — выживать, — наконец-то признаётся Сухо, гулко сглатывая. Его взгляд бегает, и Сиын с удивлением читает в нём испуг. — Но теперь, с тобой, я… У меня такое чувство, словно я просто живу. Проживаю каждую секунду этой жизни. Вместе с тобой. Это нормально? Так обычно происходит? Я и сам не знаю, честно говоря.  Эти слова сбивают Сиына с ног. Он ошарашен. В груди сжимается и ноет. Вновь наступает тишина. Сухо молчит, кусая губу, обдумывая что-то.  — Что-то не так? — нерешительно спрашивает Сиын.  — Это плохо.  — Что именно?  — Не думаю, что когда-либо смогу быть без тебя. Если вдруг ты исчезнешь из моей жизни — не смогу прожить и секунды.  Эта обнажённая искренность выбивает из Сиына смех — честный, счастливый, настоящий, — и он прижимается к Сухо, пряча улыбку напротив разгоряченной кожи, в изгибе его шеи. Снаружи раздаётся приглушённый рокот людских голосов. Сиын может разобрать звон открывающихся бутылок и гул транспорта — город продолжает жить своей жизнью.  Но ему нет дела до внешнего мира, потому что внутри себя Сиын судорожно ищет объяснения. Ищет их в своей крови, в своих костях, хранящих воспоминания — перебирает события этого вечера и прошлых лет, одновременно раскладывая по полочкам свои перепутанные эмоции и болезненные привязанности. Но правда остаётся неизменной и незыблемой: он всегда смотрел на Сухо, видел только Сухо — и, вероятно, это работает в обе стороны. Так они и оказались здесь. В этой ситуации, в этом клубке спутанных тел и чувств. И Сиын постигает ещё одну истину: в любви логики — нет.  Они, как магниты: постоянно тянутся друг к другу вопреки всему. Какие бы препятствия не встали у них на пути, что бы ни пыталось им помешать — результат всегда будет один и тот же. Никто из них не ожидал взаимности — рассчитывая на обычное удовлетворение физического влечения, они в итоге оказались в этой ситуации. Оба получили то, чего так сильно желали — и оказались не готовы к этой ошеломляющей правде. Не то время — не то место. Насилие всегда будет брать верх. Вероятно, эта вселенная — всё же не для них.  И несмотря на это, Сиын будет тянуться к Сухо. Всегда. 

xxx

Университет оказывается тем ещё испытанием — ничуть не лучше школы, а то и хуже. Но Сиын не может однозначно утверждать, что этот этап его жизни ему не нравится. Теперь Сухо может шутить про убийства сколько влезет — ведь Сиын поступил на юридический факультет. Но они оба знают, что как раз в Полицейской Академии — а именно туда поступил Сухо — учат убивать по настоящему. И тому, как избежать наказания за содеянное.  И всё же жизнь — прекрасна.  Им не удаётся «съехаться» вместе — так постоянно шутит Сухо, обязательно изображая кавычки пальцами. Потому что он приговорён к строгой казарменной жизни по уставу Академии, однако он всё равно каждые выходные сбегает к Сиыну, аргументируя тем, что ему нужно больше времени проводить рядом с одним очаровательным, до невозможности милым гением, чтобы развивать дедуктивные навыки и в конце концов добиться успехов на детективном поприще. Впрочем, это только звучит благородно — оба знают, что на самом деле Сухо так часто наведывается к Сиыну, чтобы пробраться к нему в спальню. Не то чтобы тот когда-либо мог ему отказать — ведь в его душе Сухо поселился уже очень давно.  Теперь всё происходит так:  Сухо вбивается в него быстрыми, жёсткими толчками, и Сиын подаётся бёдрами навстречу движениям — на выдохе стонет имя Сухо ему же в рот, отросшими ногтями впивается в его широкую спину, оставляя кровавые царапины. Их секс — по-животному грязный, беспорядочный, грубый. Изголовье кровати стучит об стену в такт толчкам, пока Сухо втрахивает Сиына в матрас — но такова их рутина, обоих такой расклад вещей более чем устраивает. Сиын задыхается в стонах, теряется в наслаждении — распятый на кровати, с волосами, рассыпавшимися священным нимбом по простыне. Сухо, тяжело дыша, стонет в ответ. В его спину бьёт лунный луч, проникающий сквозь не зашторенное окно. И вновь они вдвоём — против всего мира.  После Сухо обычно засыпает, и Сиыну приходится прилагать усилия, чтобы выкарабкаться из-под спутанных простыней и опутавших его в объятиях чужих тяжёлых конечностей. Затем он тратит время на то, чтобы найти телефон — как правило, брошенный экраном вниз где-то на полу, затерявшийся между его собственными боксёрами и ветровкой Сухо. Сиын проверяет почту, однако игнорирует все письма в итоге. Идёт в душ, и затем возвращается в спальню. Садится на край кровати и смотрит на экран телефона, гипнотизируя уведомления.  Пропущенный звонок от матери. Сообщение от отца — прочитанное, но оставленное без ответа. С их стороны ничего не изменилось — всё осталось по-прежнему. Сиын до сих пор не может понять: хорошо это или плохо. Может быть, когда-нибудь он сможет открыться и рассказать им о себе. О Сухо. О том ужасном, кровожадном монстре, сидящем внутри него. О том самом, что всё ещё жаждет насилия, крови и в то же время — справедливости. Он не может обещать, что его кулаки больше никогда не осквернятся кровью. Тем не менее, поступление на юридический факультет кажется разумным и логичным способом укротить это чудище — хотя бы на время. Остаётся лишь ждать: жизнь покажет, как всё сложится дальше.  Сухо ворочается на кровати рядом с ним, перекатывается на бок и сонно моргает. И Сиын, внезапно для себя, понимает: он может провести весь остаток жизни так. Он мог бы проживать так каждый день: просыпаться, просто чтобы увидеть этого невозможного парня, каким-то образом завладевшего всей его душой и сердцем. Этого парня, каждый раз смотрящего на него с таким благоговением и восхищением, словно впервые в жизни видит солнце во всём его ослепительном великолепии. Этого парня, заставшего Сиына в его самые худшие времена — с кровью на костяшках пальцев и в пропитанной потом грязной школьной рубашке. Этого парня, готового без малейших колебаний выломать дверь в его квартиру — лишь бы убедиться, что с Сыном всё в порядке.  Он мог бы проживать так каждый день. Сухо протягивает к нему ладонь и укладывает её поверх Сиыновой. Нежно сжимает его руку в своей и снова закрывает глаза. — Давай, иди ко мне, — сонно бормочет он. — Без тебя тут пусто. Сиын кидает последний взгляд на погаснувший экран телефона, прежде чем отложить его на прикроватную тумбочку. Он укладывается рядом с Сухо, и тот, не теряя времени, обнимает его за талию, притягивая ближе к себе до тех пор, пока между ними не остаётся ни сантиметра лишнего пространства. Как две частички одного целого — они складываются друг напротив друга. Сухо держит так крепко, что дышать становится почти невозможно — но Сиына всё устраивает. Потому что Сухо здесь, с ним. И они вместе — они есть друг у друга.  А весь остальной мир может подождать.