Мотылёк в темноте

Ники всегда знал, что его проблемы на фоне проблем других выглядели ничтожными. Он никогда не придавал им настолько большой значимости, чтобы делиться с другими. Да и не с кем было. Вряд ли Аарону понравилось бы слушать о том, насколько сильно Ники не хватает Эрика (Аарон такой гомофоб), или Эндрю о том поцелуе с Нилом (Эндрю его просто убьет на месте), или обоим близнецам о том, что Ники до сих пор скучает по родителям (это было бы предательством со стороны Ники, особенно после суда). Суд над Аароном превратился в шоу. Оно и понятно, не каждый день один из игроков экси убивает насильника своего брата. Папарацци обступили суд со всех сторон, не давая никому спокойно пройти. Они наставляли свои камеры, совали микрофоны в лицо, сыпали своими вопросами. Это нервировало ещё больше, чем сам суд. — Зачем вы это с ним сделали? — как только Ники увидел своих родителей, которые стояли так, словно они ни в чем не виноваты, просто не смог себя сдержать. Он не хотел устраивать здесь цирк на радость папарацци, но не выдерживал присутствия родителей. — Ты ведь знал? Ты не мог не знать. Тогда зачем ты впустил его в дом? — спросил Ники у своего отца, срывающимся голосом. Перед глазами стояла картина наваливающегося на Эндрю Дрейка. Ники затошнило от воспоминаний. — Может, я и виноват, что впустил в дом этого человека, но не снимай с себя ответственности. Это ты привел Эндрю, Аарона и своих друзей, хотя мог этого не делать. Ты не смеешь обвинять меня, когда сам виноват в случившемся больше всех, — Лютер смотрел на своего сына глазами, полными ненависти. — Я признаю свою вину, но когда вы начнете признавать свою?! — кричал Ники, не обращая внимания, что журналисты за дверью прекрасно всё слышат. — Мне было бы плевать, если бы вы сделали это со мной. Я бы даже простил вас, но в чём провинились Эндрю и Аарон? Меня вам никогда не было достаточно? — Ники встряхнул отца, смотря в равнодушное лицо. Разочарование было всем, что смог сейчас испытывать Ники. — Я ненавижу вас и надеюсь, вы будете гореть в аду за всё, что сделали с ними. Аарона оправдали — это было единственным положительным моментом всего судебного процесса. Ники до сих пор скрипел зубами, когда вспоминал, с каким хладнокровием его родители рассказывали, как впустили в дом Дрейка, и какой обвиняющий тон был у Кэсс, когда она не хотела признавать вину сына и выставляла виноватыми Аарона и Эндрю. У Ники было сильное желание отправить её вслед за любимым сыном. Сами лисы между собой старались не поднимать этой темы. Ники, в какой-то момент хотел подойти к кузенам и попросить прощения, но так и не мог найти подходящих слов, а потом казалось, что момент был упущен. Поэтому Ники решил, что лучше сделать вид, что всё хорошо. Так было проще и так было правильнее. Он делал так уже несчетное количество раз с того момента, как взял опеку над близнецами. Эндрю и Аарону тогда не было никакого дела до Ники: им нужно было пережить смерть матери, а не думать о надоедливом кузене. А потом они оба просто нашли более важных людей в своей жизни, и Ники перестал быть «нужным». Ники понимал и не осуждал. Будь у него возможность, он бы сам от себя ушел. Но такой возможности, к сожалению, не было. Поэтому Ники старательно делал вид, что всё хорошо. Всё было хорошо, даже прекрасно! А потом вернулись кошмары, и спать стало совсем невозможно. Это были разные сны. Поначалу его преследовал тот самый день, когда он решился сказать своим родителям про свою ориентацию. Он прекрасно помнил, как наполнились слезами глаза матери, как неверящей взгляд уставился на собственного сына. Как отец долго молчал, смотря в глаза Ники. Как Лютер схватился за ремень. Ники помнил это, как будто произошло вчера. Мать тогда заперлась в своей комнате, окружив себя иконами, и молилась. Отец не разговаривал с Ники неделю, лишь бросая на него долгие взгляды полные отвращения. Возможно, за тот период Ники и сам стал себя ненавидеть, поэтому спокойно принял решение отца о «лечении». Может, соглашаясь на такое, Ники надеялся, что когда вернется, всё будет как прежде. Как прежде быть уже не могло. Родители больше не могли смотреть на Ники так же, как до признания. Аарон тоже стал достаточно грубым в отношении своего кузена. Ники не имел право винить в этом Аарона, ведь тот и так подвергался буллингу в школе из-за ориентации Ники. Ники, разумеется, тоже, но он ведь это заслужил. Ники заслужил и очевидную ненависть Аарона сейчас. Тот День Благодарения ему тоже снился. Он помнил, как Эндрю лежал на кровати, как Дрейк нависал над ним. Как же Ники ненавидел себя из-за того, что заставил прийти кузенов в тот дом. Он ведь брал опеку над ними, чтобы оградить от родителей, а потом своими же руками привёл их в свой личный ад. О чем он думал, уговаривая пойти вместе с ним Аарона и Эндрю? Ники ведь знал, что Эндрю не хочет ехать. Знал, что родители могут поступить так, но всё равно затащил туда всех насильно. Нужно было ехать одному. А еще лучше оказаться на месте Эндрю. Вина съедала его изнутри. С каждым днём он ненавидел себя всё больше. Хотелось, чтобы кто-то обвинил его во всем произошедшем, накричал на него, ударил, но никто этого не сделал. Отчасти, это потому что тогда до Ники не было никому никакого дела, ведь помощь нужна была Эндрю и Аарону в первую очередь. Но даже после своего возвращения Эндрю не стал ничего говорить Ники. Ники, решив, что для Эндрю разговаривать об этом будет слишком тяжело, не решался поднимать это тему. Утопая в ненависти к самому себе, Ники незаметно для команды стал отдаляться. Сделать это было, на самом деле, легко: Эндрю всё больше времени проводил с Нилом, Аарон практически всегда был с Кейтлин, а Кевин, после того, как сказал правду тренеру, старался быть рядом с Ваймаком. С остальными лисами Ники общался по большей части по необходимости. Если честно, Ники даже представления не имел, о чем он мог поговорить с ними. С «монстрами», как их величали, откровенно говоря, разговаривать было проще всего. Здесь он принимал на себя роль вечного весельчака, который порой не следил за тем, что вылетало из его рта. С ними не нужно было делиться своим прошлым, своими тайнами, ведь никто не спрашивал. Ники не знал, что будет, если начать сближаться со старшекурсниками. Они были более любопытными, и вряд ли бы у Ники получилось всё время отшучиваться. Когда-нибудь они бы надавили на него, также как давили на Нила. Ники этого не хотел. За всё время единственным, с кем из команды смог быть откровенным Ники был Нил. Возможно, Ники чувствовал, что насколько бы слезливую историю он бы не рассказал тогда Нилу, тот бы и глазом не моргнул. Очевидно, что несмотря на их общение, после того поцелуя в Сумерках, Нил, на самом деле, предпочел Ники больше никогда не видеть в своей жизни. Поэтому, лишь осознавая свою незначимость в жизни Нила, Ники смог рассказать немного о переживаниях, что после конечно не помешало ненавидеть себя за длинный язык. Нил стал одним из немногих людей и единственным из команды, кто услышал про христианский лагерь для геев и про депрессию, лишь потому, что Ники понимал, что Нил не будет задавать ему вопросов. Нил не жаждал знать подробности по одной простой причине — Ники ему был абсолютно неинтересен. За это Ники был благодарен Нилу. — Хей, ребят, — Ники заглянул в комнату, обращая на себя внимание Эндрю и Нила, что сидели вдвоем в креслах-мешках. — Я в магазин собираюсь. Вам что-нибудь взять? Может, ты хочешь мороженое, Эндрю? Тебе же шоколадное, как обычно или ты хочешь клубничное? Нил, тебе что? — Ничего не нужно, — коротко ответил Эндрю за двоих, перестав после обращать внимание на Ники. — Ну, я тогда пойду у Аарона уточню, — кивнул Ники и направился в комнату Аарона. Тот сидел на своей кровати в окружении кучи книг и тетрадок. Видимо, у него в скором времени должен был быть важный тест или типа того. — Привет. Я собирался в магазин, хотел узнать нужно ли тебе чего-нибудь. Может взять шоколад, возможно, он тебе не помешает, раз ты готовишься к тесту? Или я могу захватить твои любимые пирожные. — Ники, мне нужно, чтобы ты отъебался, — коротко взглянув на кузена, ответил Аарон. — Ой, да, извини. Ты тут занят, а я тебе мешаю, — кивнул Ники, отходя к двери. — Я всё же возьму пирожные, оставлю в холодильнике. Если вдруг захочешь, то возьмешь позже. — Съебись уже нахуй, Ники, — Ники дернулся, как от пощечины. Это не было чем-то новым, когда Аарон в подобной манере просил Ники отстать, но в груди всё равно кольнуло. Он стал слишком ранимым в последнее время, раз его задела такая мелочь. Сколько Ники себя помнит, Аарон всегда говорил с ним в подобной манере. В этом не было ничего удивительного и Ники уже давно стоило бы привыкнуть и перестать обращать на это внимание. Он всё же купил несколько ведерок мороженого, пару шоколадок и пирожных с клубникой, поставив всё в холодильник. Когда они жили втроём, Ники тоже часто покупал что-то и просто ставил в холодильник. Близнецы после обычно всё быстро съедали, даже не смотря на то, что до этого могли отказываться. Ники улыбнулся воспоминаниям. Когда он увидел Аарона и Эндрю в первый раз спустя долгое время, они напоминали ему напуганных котят. Они были маленькими, но казалось, стоило подойти к ним ближе и они могли вцепиться в лицо. На самом деле, так оно и было. Аарон за время отсутствия Ники стал к нему еще более насторожен, а Эндрю его даже не знал. Ники узнал, что Эндрю лучше не касаться, лишь когда дотронулся до его плеча, пытаясь привлечь внимание. Тогда он был припечатан к стене в собственном доме с кухонным ножом у шеи. Ники запомнил тот урок надолго. Первое время Эндрю вообще не говорил Ники больше трех слов, а Аарон лишь шипел и кривил нос. Разумеется, было тяжело ощущать в свою сторону пренебрежение, но Ники понимал, откуда оно идет. Он не мог заставить двух детей, которые пережили столько насилия, доверять лишь по щелчку пальцев. Приходилось понемногу налаживать общение. Тогда они смогли прийти к хрупкому, но миру. Конечно, Эндрю и Аарон не стали любить его и ценить тоже, но Ники считал, что терпеть его присутствие у них всё же получалось. Но видимо, с появлением своих вторых половинок, это перестало быть необходимостью. Они разумно предпочитали проводить время в компании любимого человека, нежели Ники-вечно-надоедливого-кузена-с-тупыми-шутками. И Ники вовсе за это на них не обижался, он прекрасно всё понимал, но чувство одиночества не проходило. Но он не собирался тянуть на себя одеяло больше дозволенного.

***

Ники всей душой ненавидел утренние тренировки. Не выспавшийся Кевин, которого всегда каким-то чудом поднимал Эндрю, отыгрывался на лисах гораздо сильнее, чем делал это в другое время. И Ники нисколько не ошибся. Кевин, казалось, кричал даже тогда, когда кто-то имел наглость не так подышать. — Что за нахуй, Ники? — выпалил Кевин, увидев, как Ники остановился поговорить с Нилом. — Ты вообще сегодня собираешься играть или пришел только для того, чтобы потрепаться языком? — Кевин, я нормально играю. Нечего орать, — ответил ему Ники, закатывая глаза. — Да ты же всю тренировку только и пиздишь. Может, ты начнешь наконец-то прикладывать к тренировкам столько же усилий, сколько прикладываешь к безделью? — ткнул клюшкой в плечо Кевин. — А если играть не хочешь, так и скажи. Нечего тратить наше время! — Я и так стараюсь, Кевин, — ответил Ники, стискивая зубы. — Ты стараешься недостаточно! — перебил Ники Кевин. — Я понял тебя, Кевин, — сказал Ники, после минутного молчания, сжимая ладони в кулаки. Сил спорить с Кевином у Ники совсем не было, поэтому он просто согласился. Возможно, Кевин был прав, говоря, что Ники не старается. Может быть, если бы Ники старался, то смог бы занять значимое место в жизни кузенов? Ему бы хватило совсем чуть-чуть: было бы вполне достаточно, чтобы Эндрю и Аарон изредка интересовать делами кузена. Ники даже не нужно, чтобы при этом Эндрю и Аарон разговаривали с ним более мягко. Но, возможно, они вдвоем были настолько изранены, что место в их жизни хватало лишь на одного человека. И Ники никогда не стать таким, потому что он не Нил, которому было позволено «просто попросить» Эндрю о чем-то, и он не Кейтлин, ради которой Аарон готов идти против брата. Он был просто Ники — их вечно раздражающим кузеном. Конечно, Ники всегда ощущал себя ненужным, но сердце всё же грела мысль, что он хотя бы полезен. Сейчас он не был даже полезен. Может быть, будь близнецы младше, когда Ники брал над ними опеку, что-нибудь из этого, да и вышло. Но всё это «может быть» и «возможно» на деле ничего не изменит. Но в жизни Ники был Эрик. Если честно, Эрик никогда не был типажом Ники. Он был слишком ярким, пожалуй, даже ослепительно ярким, что когда Ники увидел его в первый раз, подумал, что они вряд ли уживутся. К удивлению Ники, несмотря на глупые шутки Эрика, его чрезмерную позитивность, они быстро поладили. Эрик, будучи тактильным человеком, любил обнимать Ники при любой удобной возможности, часто клал руку на плечи и любил держаться за руки. Сначала это пугало, и Ники дергался каждый раз от любого прикосновения, потом он просто привык, а затем это стало приятно. Ники не помнил, когда влюбился в Эрика. После переезда Эрика стало не хватать. Холодность кузенов причиняла боль, ведь Ники отвык от этого. Ему остро не хватало теплых объятий, поцелуев в лоб, милых прозвищ, которые шептались на ухо нежным голосом… Без Эрика Ники вновь чувствовал себя таким одиноким, несмотря на присутствие рядом других людей. Возможно, поэтому неосознанно Ники стал копировать Эрика в стиле одежды, речи. Хотелось создать образ такого необходимого тепла. Но на самом деле, Ники просто хотелось, чтобы его Эрик был рядом. Но Эрика рядом не было. Иногда Ники думал, что Эрик — это всего лишь плод его больного воображения. Побочный эффект от недостатка любви. Не исключено, что Ники просто свихнулся. — Может, посидим сегодня все вместе вечером? Посмотрим что-нибудь или поиграем? — предложила Дэн, получая согласие от лисов. — Я нашла новый фильм, хочу посмотреть его, — сказала Элисон. — Только не твои фильмы, Элисон, — ответил Аарон, закатывая глаза. — А что ты имеешь против моих фильмов? Кейтлин они нравятся. — Она просто не хочет тебя обижать. — Мы же можем посмотреть несколько фильмов, — пожал плечами Мэтт, закидывая на плечо спортивную сумку. — Согласна, — кивнула Дэн. — Пускай, каждый, кто хочет, предложит фильм, а потом общим голосованием мы выберем, что смотреть. Вечером Ники забыл об этом разговоре. Он так устал на парах и тренировке, что по приходу в общежитие просто лег спать. Сон был неспокойным, отчего Ники проснулся еще более усталым, чем ложился. Из коридора доносился смех лисов. Ники вышел из комнаты, заглядывая в соседнюю. Лисы сидели кто на полу, кто на диване перед телевизором. Они смеялись, что-то обсуждали, пили пиво и смотрели какой-то фильм. Дэн, что несла с Элисон новую порцию закусок, потеснила Ники с прохода. — Почему вы не позвали меня? — спросил он то ли Дэн, то ли Элисон. — Спать меньше надо было, — ответила блондинка. Ники кивнул. Внутри вновь появилось это неприятное липкое чувство. Но ведь всё нормально. Они бы позвали его, если бы Ники не решил вздремнуть после занятий. Ничего страшного ведь нет, если он пропустил совсем чуть-чуть. Ники просто мог зайти в комнату, сесть и посмотреть фильм вместе со всеми… Ники ушел в свою комнату.

***

Эта покупка была спонтанной. Он просто заглянул в канцелярский магазин, увидел и подумал, что это может пригодиться. Ники, правда, не думал ни о чём другом, когда покупал это. Первый порез ощущался правильно. Из свежей раны потекла капля крови вдоль руки к локтю. Ники сосредоточился на это картине. Из головы разом исчезли все мысли. Впервые за долгое время пропал шум. Второй порез ощущался нужным. Новые раны накладывались на старые шрамы, которые давно успели побелеть. Они сильно выделялись на смуглой коже, особенно два горизонтальных. Третий порез был необходим. Ники помнил, как впервые решился на это. Сначала было страшно. В голове крутилась единственная мысль: «Зачем? Это же больно». А потом, он понял, что на самом деле эта боль помогала. Все невысказанные обиды, вся злость и ненависть ложились на руки новыми порезами. Чтобы никто не заметил, Ники всегда надевал что-то с длинным рукавом. На второй день руки всегда болели сильнее, особенно когда соприкасались с одеждой. Эта боль нравилась ему даже больше. Но со временем и этого стало не хватать. Ему нужно было больше, нужно быть больнее. Ники стал провоцировать драки. Сделать это было проще всего, намекнув на свою ориентацию. Парни из школы терпеть не могли «пидоров» и стоило им только дать повод, били они до тех пор, пока их с силой не оттаскивали учителя. — Хей, Ники, чувак, ты там ещё долго? — спросил Мэтт, постучав в дверь. — Нет, уже выхожу, — опомнился Ники. Он смыл накапавшую на раковину кровь, промыл раны, которые сразу же стали щипать, завернул лезвие в туалетную бумагу и аккуратно выкинул в мусорное ведро. Стоило двери открыться, Мэтт сразу же проскользнул в ванную. Было странно ощущать утром свежие порезы. Он ведь обещал когда-то Эрику, что такое больше не повторится, и стойко держался уже несколько лет. А вчера сорвался. Ники натянул кофту с длинным рукавом, чтобы скрыть свой позор. Ему было стыдно перед Эриком. Что бы он сказал, если бы узнал об этом? Как бы смотрел на Ники? В тот день именно Эрик нашел его… Но сил у Ники совсем не осталось. Он был один на один со своими мыслями и проигрывал им. Можно было бы обратиться к Би, она ведь их командный психиатр, но Ники ей не доверял. Для Ники всегда было проще продолжить утопать в ненависти к самому себе, нежели рассказать хоть кому-то о проблемах. Он привык молчать, поэтому Ники просто засунул своё желание выплакаться хоть кому-нибудь поглубже, где ему было самое место, и, натянув рукава кофты на ладони, отсидел стойко все пары. Когда он вернулся в общежитие, его ждал сюрприз. К огромному удивлению Ники, в их общей гостиной стоял Эрик. Он о чём-то разговаривал с Эндрю и Аароном, изредка посмеиваясь. Эрик стоял спиной, от чего не заметил появления Ники, но Эндрю кивнул головой в его сторону и Эрик тут же повернулся. — Какого? — единственное, что смог произнести Ники, когда его сгребли в объятия, оставляя на лице легкие поцелуи. — Ты что здесь делаешь? А как же работа? — Я только приехал, а ты о работе, — обиженно протянул Эрик. — Совсем не скучал по мне, золотце? — Скучал, но… — Эрик не дал Ники договорить, целуя. Боже, как же Ники скучал по этому! Ощущение губ Эрика словно вдохнуло в Ники новые силы, заставляло чувствовать себя живым, нужным, любимым. — Нет, но, правда, что ты здесь делаешь? — снова спросил Ники, когда Эрик разорвал поцелуй. — Ты думал, я не пойму? Ники, мы ведь уже проходили через это, — Эрик поднёс руку Ники к губам, оставляя поцелуй на запястье. — Всё не так плохо, — нервно хохотнул Ники, опуская глаза в пол. — Я в порядке, — произнес он себе под нос. — Знаю я твоё «всё в порядке», — вздохнул Эрик. Он поднял лицо Ники, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — Ты сорвался? — О чём вообще речь? — встрял Аарон, который до этого молча наблюдал, стоя вместе с братом. — Они не знают? — спросил Эрик. — Вы не знаете? — Чего не знаем? — спросил явно злой Аарон. — Это не важно. Со мной всё в полном порядке, — протянул Ники, хватая Эрика за рукав кофты и пытаясь утянуть в свою комнату. — Хэммик, что происходит? — спросил молчавший до этого Эндрю. В его голосе не было эмоций, но Ники замер. Ники знал, что за этим спокойствием всегда скрывалась холодная бдительность. Именно она когда-то удерживала их всех живыми. Эндрю редко спрашивал о чём-то просто так. Ники обернулся, на секунду встретившись с тяжёлым, выжидающим взглядом Эндрю. Затем отвёл глаза и пробормотал: — Ничего не происходит. Всё нормально. Просто… я в порядке. Всё под контролем. Эрик тихо, но отчётливо выдохнул, будто устал это слушать. — Ники, хватит врать, — повторил Эрик, уже громче, но не злее. Его голос дрожал не от злости, а от усталости, от страха потерять. — Я не вру, — отрезал Ники. Он сжал челюсти. Он знал, что Эрик не отступит, и почему-то именно сейчас это раздражало. — Я просто не хочу устраивать спектакль на публике, особенно когда повод совсем незначителен, — бросил Ники, отводя глаза. Эрик сжал губы, но не отступил. Он сделал полшага ближе, и в его взгляде не было ни укора, ни давления, только усталость и боль. Та самая боль, которую Ники знал слишком хорошо. — Нет особого повода? — Эрик поднял руку Ники выше, спуская длинный рукав кофты, который прикрывал свежие раны. — Это разве не особый повод? Ты считаешь меня совсем глупым? Думал, я не пойму, что с тобой происходит, если я на том конце провода? Брось, мы же уже проходили через это. Ники резко выдернул руку, будто прикосновение обжигало. — Я сказал, что всё в порядке, — процедил он, прижимая руку к себе. Раны болели от каждого прикосновения, и по телу пробежала дрожь. Обе пары одинаковых глаз уставились на Ники: Аарон смотрел так, словно видел Ники впервые, а Эндрю смотрел всё также равнодушно, но что-то в нем изменилось. Эндрю медленно склонил голову набок, будто анализируя детали: не просто слова, а жесты, интонации, взгляд, дыхание. Он умел видеть сквозь ложь, и Ники знал это. Всегда знал. И сейчас почувствовал, как сердце болезненно дернулось от безмолвного приговора в глазах кузена. — Долго? — наконец спросил Эндрю. Его голос звучал ровно, как всегда, но в этой ровности пряталась угроза. Ники не ответил. — Долго, Ники? — повторил Эндрю, и на этот раз в его голосе послышалась лёгкая металлическая нота, которая обычно появлялась перед самыми опасными моментами. — Не твоё дело, — бросил Ники, но даже он сам не поверил в твердость своего тона. — Всё, что касается тебя — наше дело, — вдруг заговорил Аарон. Его голос был жёстким, резким, как лезвие, но внутри кипела ярость. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Почему ты молчал? Ники глянул на него. На брата, который был и другом, и семьей, и иногда даже спасением. Он хотел что-то сказать, оправдание, ложь, правду, всё что угодно, но слова застряли в горле. — Это не имеет значения, — выдохнул он, наконец. «Я не имею значения, мои чувства не имеют значения» пряталось за этой фразой. Аарон дернулся, как будто Ники ударил его. На миг в его лице отразилось всё: гнев, боль, разочарование и то, что он никогда не говорил вслух — страх. Настоящий страх потерять брата. Он отвёл глаза, чтобы не сорваться, чтобы не выдать себя. — Вы не должны были об этом узнать. Я в состоянии справиться сам. — Но ты не справляешься, — вмешался Эрик. — Ты только глубже зарываешься. И чем дальше ты уходишь, тем сложнее нам будет вытащить тебя обратно, — Эрик отвел глаза, когда воспоминания накрыли с головой. — Я не хочу снова прийти домой и увидеть тебя в ванной, полной твоей крови. Ники, я не переживу это снова. Ники словно окатило ледяной водой. Слова Эрика ударили в самое сердце, резанули больнее, чем могли бы любые обвинения. Он резко вскинул голову, в глазах отразился ужас не за себя, а за Эрика. — Я… — голос дрогнул, хриплый, почти неузнаваемый. — Я не думал, что ты… — Что я помню? — Эрик усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли радости. — Думаешь, я могу это забыть? Забыть, как трясся, пока скорая ехала? Как молился, чтобы ты дышал? Как сжимал твои руки, чтобы кровь не текла так сильно? Как потом боялся заходить в ванную, потому что видел тебя там снова и снова? На миг в комнате повисла густая, давящая тишина, напряжённая, как гроза перед ударом молнии. — Ты блять пытался покончить с собой? — спросил Аарон. Ники застыл. Вопрос, прозвучавший из уст Аарона, оказался громом среди ясного неба, даже несмотря на то, что всё уже лежало на поверхности. Он медленно поднял глаза, и их взгляды встретились. Аарон не кричал. Не требовал. Он просто ждал ответа. — Не пытался, — тихо ответил Ники. — Я… я просто хотел, чтобы… Я не думал, что так выйдет. Аарон сжал кулаки, как будто это единственное, что мешало ему разбить что-то поблизости. Но он стоял на месте. Его голос, когда он заговорил, был натянут до предела: — Почему ты мне не сказал? Мне. Хотя бы раз. Ты знал, что я рядом. Что я бы… — он резко замолчал, будто слова предали его раньше, чем он успел их произнести. — Я бы выбил из тебя это, если бы знал. Ники не ответил. Он стоял, застыв, как будто на прицеле. Слова обжигали, но он не мог сдвинуться с места, не мог ничего сказать, потому что впервые за долгое время кто-то действительно смотрел на него и это пугало до онемения. Эндрю подошёл ближе, и в его движениях было что-то настораживающее, как у хищника, который не спешит нападать, но всё видит. — Ты правда думал, что смерть — это самый лучший способ уйти? — Эндрю говорил медленно, каждое слово будто взвешивал. — Ты думал, что это проще, чем признаться, что тебе нужна помощь? — Я не хотел, чтобы вы… — Ники замолчал. Голос предательски дрожал. Он сжал ладони, словно мог затолкать всё обратно, но не вышло. — Я не хотел быть ещё одной вашей проблемой. Я просто хотел… чтобы всё замолчало. Эрик молчал, всё это время стоя рядом. Он не прикасался к Ники больше, зная, что одно неосторожное движение и тот рассыплется окончательно. В глазах Эрика было что-то, что трудно было описать словами: нежность, боль и отчаянное желание оберечь. — Что с тобой тогда произошло? — спросил Эндрю. Ники отчаянно замотал головой. Ники отступил на шаг назад, как будто от самого вопроса могла исходить угроза. Он замотал головой ещё сильнее, дыхание сбилось, пальцы задрожали. — Не надо, — выдавил он. — Не спрашивай. Пожалуйста, Эндрю. Я не могу об этом говорить. Не сейчас. Не с вами. — Ники, — тихо начал Эрик, но Ники вскинул руку, останавливая его. — Это не важно. Всё это не имеет значения. Уже прошло. Всё прошло, — он говорил, как мантру, упрямо глядя в пол, будто пытаясь убедить себя самого. — Это просто… то, что было. Это не должно касаться вас. — Но касается, — перебил Эндрю. В голосе не было ни гнева, ни жалости, только ледяная определённость, от которой у Ники по спине пробежал холодок. — Я не просил вас лезть! — вспыхнул он, наконец подняв взгляд. В голосе зазвучала боль, пропитанная яростью. — Никого из вас! Может мне нравится то, что происходит? Может я это заслужил? Эрик вздрогнул, будто эти слова ударили прямо в него. Он на мгновение закрыл глаза, сдерживая эмоции, но всё-таки не отступил. Эндрю же не отвёл взгляда, и хотя лицо его оставалось почти непроницаемым, пальцы сжались в кулаки. — Прекрати, — взмолился Эрик. — Прекрати говорить о себе так. Это не ты говоришь. Это то, что с тобой сделали. Ники дёрнулся, будто ему влепили пощёчину, но не отвернулся. Только замер, весь сжавшийся, оборванный. — Это всё я, — прошептал он. — Не надо искать виноватых. Это я остался. Я терпел. Я позволял. И теперь… теперь это моя жизнь. Я выбрал это. — Люди не выбирают страдание, Ники, — мягко, но твёрдо сказал Эрик. — Они выбирают то, что кажется привычным, безопасным. Даже если это боль, потому что всё остальное куда страшнее. — А ты знаешь, каково это? — резко спросил Ники, срываясь на крик. — Ты знаешь, каково это — просыпаться утром и с первой секунды чувствовать вину просто за то, что жив? Каково это — смотреть на других и знать, что ты никогда не будешь… не сможешь быть, как они? Что с тобой что-то не так, настолько не так, что тебя хочется стереть? — он тяжело дышал, слова срывались, будто вырывались из него насильно. Глаза горели не только от слез, но и от злости на себя, на них. На весь этот грёбаный мир. — Это не ты был в том чёртовом лагере, а я! Это меня отец избил в тот день, когда я признался в своей ориентации! — Я знаю, — тихо сказал Эрик. — Я знаю, что это был не я. И я бы отдал всё, чтобы это был не ты. Ники застыл. Слова Эрика повисли между ними, как будто что-то сломали и одновременно удержали. Он отвернулся, будто не выдерживал их взгляда, будто эти слова сделали слишком больно или слишком хорошо. — Я всё разрушил, — глухо сказал он, сжав кулаки. — Семью, себя, вас. Всё, к чему прикасался. Я пытался стать чем-то нормальным, пытался вырасти в то, чего от меня ждали… но оно во мне всё равно кричало. Постоянно. Я хотел, чтобы это ушло хоть как-нибудь. — Ты не разрушил нас, — твёрдо сказал Эндрю. Он подошёл ближе, встал рядом. Не вторгался, не касался. — Ты не обязан быть «нормальным», как кто-то это определил. — Мне казалось, если я просто исчезну… станет легче всем, — прошептал Ники, и в голосе была такая усталость, словно он нёс на себе чужие жизни. — Только не говори, что в том лагере тебя… — прошептал Аарон, смотря на Ники глазами, полными ужаса. Ники вздрогнул, словно кто-то резко сорвал с него последнюю защиту. Он не ответил сразу, просто сжал руки в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Губы дрожали, и в его взгляде было всё: страх, стыд, злость и мольба, чтобы никто дальше не говорил. — Это не… — он сглотнул, но голос всё равно сорвался. — Они называли это «исправлением», — выдавил он, не глядя ни на кого. — Я должен был научиться «нормальности». Меня били, не кормили, держали в изоляции, заставляли молиться часами… Если я сопротивлялся, они говорили, что это дьявол во мне. И каждый раз я чуть больше верил, что так и есть. Аарон закрыл лицо рукой. Эрик опустил голову, будто не мог вынести, что это происходило на самом деле, хоть и слышал это уже второй раз. Эндрю остался стоять, как камень. Эндрю молчал долго. Он не сдвинулся с места, как будто боялся, что любое движение разрушит хрупкое равновесие, в котором Ники только что решился говорить. Его лицо было каменным, но глаза живыми, полными ярости. — Это не твоя вина, — сказал он. — А мне казалось, что я заслужил, — прошептал Ники, голос дрожал, будто всё внутри рвалось наружу. — Что если я стану тише, правильнее… если буду слушаться, перестану чувствовать — всё станет легче. Что они перестанут. — Но не перестали, — тихо сказал Аарон. — Нет, — выдохнул Ники. — Они не перестали. Только научили меня притворяться, будто ничего не происходит. Что это и есть любовь. Что боль — это доказательство спасения. — Это было не спасение, — сказал Эндрю. Его голос всё ещё был спокоен, но под ним ощущался вулкан, сдерживаемый только ради Ники. — Это было насилие. — Но теперь всё в порядке, — выдавил Ники. — Это больше не имеет значения. — Да заткнись ты со своим «не имеет значения»! — вспылил Аарон, голос его сорвался, и он шагнул вперёд, словно хотел встряхнуть Ники, вытряхнуть из него эту чушь. — Да как это может не иметь значения, если ты до сих пор режешь себя при любом воспоминании?! Ники замер. Аарон сорвал с него последнюю маску, ту, которую он носил даже перед самыми близкими. Маску спокойствия, контроля. — Аарон… — прошептал Эрик, предупреждающе, но тот уже не мог остановиться. — Я столько лет молчал, пока ты твердил, что «всё в порядке». Молчал, пока за столом Лютер тебя дерьмом поливал. Молчал, когда видел, как тебя избивали во дворе школы. Но я устал молчать. Не знаю, что ты себе в голову вбил, что я якобы тебя ненавижу или ещё что-то такое. Но ты не хотел меня спросить, что я чувствую? Ники отпрянул, будто эти слова обожгли его сильнее любого удара. Он смотрел на Аарона широко раскрытыми глазами, как на что-то невообразимо страшное и одновременно невозможное. — Не надо, — прошептал он, но голос был слабым, как сдувшийся мыльный пузырь. — Не надо говорить это… я не смогу… — Сможешь, — перебил Аарон. В его голосе впервые за долгое время звучала не просто злость: она была пропитана болью и… любовью, о которой Ники так долго отказывался даже думать. — Ты всегда думаешь, что знаешь, что я о тебе думаю. А ни разу не дал мне самому сказать. Я благодарен тебе за всё, что ты сделал: уехал от своего парня, взял над нами опеку, тянул нас с Эндрю один, терпел наши характеры. — Но из-за меня Эндрю… Дрейк, — слова застряли в горле, и Ники скривился, будто пытался проглотить комок боли. — Ты виноват, — сказал Эндрю, не став это отрицать. — Так же, как и Джостен. Вы оба затащили меня в тот дом, но хватит мотать сопли на кулак. — Мне жаль, — сквозь слёзы прошептал Ники. — Прости меня, пожалуйста, Эндрю. Лучше бы это был я… — Нет, — отрезал Эндрю. — Завтра ты пойдешь к Би на приём, расскажешь ей всё. — Я… — начал Ники, но был прерван Эриком. — Я приведу его на приём, — твёрдо сказал Эрик, глядя на Ники, как будто уже принял это решение за него. — Даже если придётся тащить за руку. Ники открыл рот, чтобы возразить, но встретился с его взглядом таким спокойным, упрямым и… не осуждающим. И что-то внутри него дрогнуло. — Я не знаю, смогу ли, — прошептал он. — Всё это… Я не знаю, как это говорить. — Тебе и не нужно знать, — мягко сказал Эрик. — Просто приди, а я буду рядом. — Мы все будем, — добавил Аарон. На этот раз без вспышек, без злости, просто уверенно. — Даже если тебе снова сорвёт крышу и ты убежишь с сеанса. Я всё равно тебя потом догоню. Эндрю кивнул, как будто подводил итог: — Завтра ты попробуешь, не потому что мы заставляем, а потому что тебе нужна помощь. И впервые за долгое время Ники не почувствовал желания исчезнуть. Только страх большой, липкий, но уже не всепоглощающий. Потому что в нём появилась трещина и через неё внутрь начала просачиваться тёплая, пугающе честная надежда.