I left you in a wrong place

Оскар пересматривает отрывки конца гонки — на лицо ползет кислое выражение. Он не сомневается — они разберутся, найдут проблему и Ландо поедет как и раньше — отбирая победу или совсем на хвосте. Но это непременно сильно его подбило. Не только потому, что тот честно признался в этом в интервью и грустно возил ногами по Зандворским дюнам в попытках не пасть духом перед целой трибуной, скандирующей его имя. Просто такое уже было — год назад. Когда он сломался перед Оскаром, ненарочно отпугивая от себя. Ничего уже не вернуть — все слова сказаны, вещи перевезены и даже разобраны. Однако Пиастри, наверное, никогда не перестанет ненавидеть себя за ту вспыльчивость, разбившую между ними мост. Он слышит обрывки грустных французских реплик — оглядывает небольшой ресторан, забронированный для ужина команд, и натыкается на то, чего бы, сейчас, ему, ей бога, не видеть. Леклеру не лучше, чем Ландо — все бы согласились со скромным мнением Оскара, что в разы хуже, не даром он скромно посвятил ему победу, — но рядом с ним стоит яростно качающий головой на каждое его слово Ферстаппен, попеременно украдкой хватающий за пальцы и за бок. Это слишком для него — у этих двоих, сколько он помнит, всегда все так: правильно, честно и с пониманием, не то, что было у них с Ландо. Оскар отворачивается — итак тошно. Еще не хватало смотреть на чужое долго-и-счастливо, когда твое собственное давно убежало в закат и обещало перезвонить. Ему и есть не хочется — он только ковыряет вилкой свой ужин с правильным количеством белков, жиров и углеводов, да смотрит на пытающего скрыть расстройство Зака. Он наконец сматывается — никто и слова ему не говорит, победитель же, имеет право идти отдыхать когда хочет. Едва поднимается на свой этаж, к своему номеру — слышит знакомый запах и тихие шаги за спиной. — Поздравляю. — кидает сокомандник, прикладывая ключ-карту к соседней двери. Оскар едва не закатывает глаза — лучше бы совсем не поздравлял, чем таким тоном, но останавливает себя и оборачивается. — Хочешь поговорить? — Ландо замирает с приоткрытой дверью, будто не ожидавший, что его о чем-то спросят. Он не поднимает взгляд — так и стоит, гипнотизируя кусок дерева. В груди жжет — это такая притворная холодность, что даже тупой заметит фальш. — Лишнего слова мне не скажешь? — он непроизвольно пускает в голос обиды, чтобы хоть как-то оживить Норриса и привлечь внимание. Оказывается близко, вдыхая смешанный с усталостью и горечью личный запах. Ноздри расширяются — он даже не пытается обмануть организм, не затыкает нос. Ландо фыркает — учуял что-то тоже. Оскару почти становиться обидно — раньше тот не мог отлипнуть от его загривка. — Лучше не надо. — сипло выдает он; шагает в свой номер, но оставляет дверь, словно выбор: а надо ли Оскару самому этот разговор? В комнате становиться совсем темно, когда Пиастри закрывает проход к побегу. Ландо не включает свет — валиться в кресло рядом с большим панорамным стеклом, пропускающем тонкий свет луны. Мысли капают словно воск со свечки — обжигающе и медленно, по пути расплавляя основание. И вроде не виноват никто — не он же ему шасси подломал? — просто неудача; неудача, которая, казалось бы, отпустила его в этом году. Но отчего-то хотелось утешить — так, по привычке, как близкого друга, которым он и остался. Для самого Оскара, по крайней мере. Запах был тяжелым и без того — с чем-то перченым, предназначенным, чтобы держать всех в радиусе километра, — но когда Ландо заговорил, осел в легких смолой: — Нам действительно не о чем говорить. — просто. Без толики обиды, не дай бог, злости — просто с всепоглощающим равнодушием и принятием. Линия скул напряглась. — Есть. Есть, о чем, ты ошибаешься. — нелепая атака, которую Оскар выпаливает, пробираясь сквозь ароматы чужой безысходности. — Мы команда. Мне не пофиг на тебя, даже если тебе этого очень хочется. Ландо слегка заинтересованно приоткрывает глаза — только чтобы убедиться, что Оскар — не плод его воображения. Оскар, с теми заботливыми нотками в каждом жесте. — Хорошо. — Он встает, преодолевая нахлынувшее онемение в конечностях. — Мне приятно, что тебе не наплевать. — Где ты научился так лицемерить? — Раздражение вскипает быстро. Пиастри не ждет разрешения — преодолевает расстояние, на котором не может чувствовать чужой настрой и окунаясь в плотную прослойку взрывающихся оттенков, почти кашляет. Норрис кривиться — отшагивает. — Я в порядке. Так лучше? — вздыхает Ландо, видя в карих глазах чистую ненависть. — Нет. Не лучше. — он мотает головой — подходит опять, почти впечатывая его в стекло, слишком близко. Он сглатывает, пытаясь не дышать — даже спустя столько времени, когда они были близки, его мутит от сахарных нот, атакующих со всех сторон. — Мне жаль, что так вышло с машиной. — Мне тоже. — задавленно вторит Ландо, отворачивая голову от пристального взгляда, пронизанного истеричным волнением. — Уйди. Прошу. Оскар отшатывается, когда в нос ударяет запах, кричащий громче остальных. Ему плохо — еще и от этого плохо, и стоит терпит ведь, придурок. — Ты таблетки пил? — Спрашивает он, уже пытаясь в темноте добраться до чужого багажа. Сердце бьется с каждой секундой все медленнее — тягуче, затормаживая любую мозговую деятельность. — Ответь! — Нет, не помню. — Ландо скатывается на пол, позволяя себе рвано вдыхать и жмуриться. — Точно нет. — Блять, у тебя нет ни черта! — паникует Пиастри, разбрасывая вещи по полу. — Подожди, я сбегаю… — Не надо, Оск. Перетерплю. — парень пыхтит. Больно, но не показывает. Какой же упрямый, злости на него не хватает. — Ты на подавителях — сдохнешь терпеть. Я быстро. Не отключайся только. — Подрывается, выбегая в коридор. Свежий воздух бодрит и придает сил. Сталкивается с сонным принципалом — тот оглядывает его обеспокоенное лицо, и, кажется, что-то спрашивает, но Оскар быстрее убегает, кидая через плечо, как ему кажется, что-то нечленораздельное, но явно содержательное. Диктует в отельной аптеке название препарата — до сих пор помнит наизусть марку и дозировку, потому что сам их обычно и покупал всегда. Ландо никогда не любил следить за здоровьем — Оскар злиться за тот раз, когда нашел его в обмороке перед самым отъездом в аэропорт. Он тогда чуть не умер от страха, сжимая похолодевшие запястья и тыкая в нос спиртом. Ему не удалось научить его заботиться о себе — и это бесило до невозможности. Пугало чуть еще больше. Вернувшись к двери номера — хвалил всех богов, что не захлопнул, — он дышит несколько раз глубоко, прежде чем снова зайти внутрь. Парень все в том же положении — у стекла, с закрытыми глазами, хрипящий от спазмов. Оскар дергает выключатель: большой свет озаряет вспыхнувшее лицо. — Рот открой. — кидает он, не дожидаясь, сам оттягивает вниз челюсть и закладывает таблетку на язык. Ландо рычит — Оскар пахнет, слишком сильно, слишком резко, слишком близко, — приходиться сжать руки в кулаки, удерживая в далеке от молочной кожи. — Глотай. Ландо с трудом копит слюну и пропихивает лекарство в пищевод. Оскар не замечает, как привычкой убирает взмокшие пряди со лба и оглаживает прохладными ладонями. Дышать все еще тяжело, рядом с шеей — невыносимо, но он сидит рядом на полу, наблюдая, как действующее вещество медленно успокаивает кровь, а сам сжимает бедра от подламывающих волн жара. Проходит около получаса — по ощущениям вечность — прежде чем Норрис открывает покрасневшие глаза. В них немного плещется зарождающееся осознание. — Придурок. — Оскар поддается порыву — обнимает за шею, сдавливая слишком сильно. На спину ложиться ладонь. — Придурок, придурок, придурок… Он шепчет, ощущая, как по телу расходиться дрожь — крупная и неудобная совсем, как второй слой кожи. Чужая рука осторожно ходит туда сюда, только еще сильнее раздражая рецепторы. Ландо вдыхает жженый сахар, и ему чуточку меньше хочется разбить голову о стенку. Он водить по растрепанным прядкам, прижимает, и сердце бьется ровнее. — Ненавижу, когда ты так делаешь. — пыхтит Оскар, отрываясь от него и вытирая глаза. — Сколько раз я тебя просил ставить напоминалки? — Много. Много раз. — Тихо подтверждает он, сжимая кусочек чужой футболки между пальцами, точно спасательный круг. Пиастри изгибает брови и судорожно вздыхает, тут же зажимая нос. Ландо сползает совсем на пол, из желания почувствовать как можно больше опоры — парень дергается, наблюдая за этим. Оскару вдруг хочется спросить — подтвердить закравшиеся подозрения, когда все звоночки, что он замечал за ним, вдруг складываются в жуткий оркестр. «Соврет» — думает он, и тоже ложиться на пол, лицом к лицу. Хотя бы так. Хочется орать, допытываясь, корить себя, биться в истерике — но он только переплетает пальцы с чужими, холодными. Ландо смотрит долго, свет почти больничный — белый и неприятный, режет глаза, и Оскар оправдывает себя этим, когда на ламинат с тихим стуком скатывается одна капля, затем еще — быстро и много. — Перестань. — сухо произносит Ландо, протягивая свободную руку и пальцем собирая слезы. — Перестань, не надо, малыш. Хочется забыть — одинокий год, полупустую кровать, фальшивые веселые посты в Инстаграме, оставленную в шкафу лишнюю кружку, свою, потому что пьет из чужой. Он тянется — прижимается к соленым губам (или это его такие), встречая такую болезненную уступчивость и приветливость, что аж заорать хочется. Скользит под одежду, пересчитывает горячие ребра пальцами, стонет — словами не получается выразить все, что в голове, только звуками, отрывистыми, точными касаниями. Отвращение и навязанные стереотипы — кто кому что должен, кто каким должен быть, ядовитым бульоном вечно выливавшиеся из его уст, оставили сильные ожоги: теперь они проявились, теперь их видно. В каждом движении широких ладоней — ни капли возбуждения, только лишь немая просьба о ласке, о защите. Оскар сдавливает его грудную клетку, умоляя, чтобы он остался. Чтобы ухватывался за каждую свою победу, чтобы улыбался, чтобы не смотрел в зеркало с отвращением. Чтобы не ненавидел. Чтобы простил. Даже если не простит — за жестокость, за глупость, потому что трудно это. Пусть просто существует неподалеку, сверкая оранжевым костюмом. Какой есть — главное чтобы просто был.