38 градусов соблазна

Уже неделю Линч пребывал в странном, размытом состоянии. Подхватить простуду посреди лета — надо еще суметь. И не просто легкое недомогание, а настоящий разящий удар.   Около семи дней его неотступно преследовали жар, давящая головная боль и дикая, всепоглощающая слабость. Возникало ощущение, будто он попал в вязкую, густую трясину, из которой невозможно выбраться. Лекарства давали лишь краткие часы забвения, после которых болезнь накатывала с новой силой. Большую часть времени сознание было затуманенным, мир доносился сквозь плотную, мутную пелену.  Он был вынужден проводить целые дни, прикованный к кровати, без малейшей возможности подняться. Вся работа, все планы и проекты были безжалостно отложены в самый долгий ящик, как бы сильно он ни рвался вернуться к ним.     ***   Сегодняшний день влился в череду таких же серых и тягучих. Линч лежал в полумраке спальни, прислушиваясь к собственным ощущениям. Подмышкой холодным стеклянным пером замер градусник, безжалостно фиксируя бунт организма.   Раздался тяжкий, из самого нутра вырвавшийся вздох. — Черт. Тридцать восемь… — прошептал он хрипло, и слова повисли в душном воздухе, горькие и безнадежные. — Как же это надоело. Целая неделя… я даже не могу поехать с Джоном на дело из-за этого.   Он бросил градусник на тумбочку, где тот легким щелчком упокоился рядом с таблетками и стаканом с остывшим чаем. Мир медленно поплыл перед глазами, закружился, и потребовалась недюжинная воля, чтобы просто не провалиться обратно в липкую пучину подушки. Изголодавшийся желудок свело болезненной судорогой, требуя пищи, но Линч знал эту игру — один неверный шаг, один кусок, и всё обратится в мучительную тошноту.   Рука нащупала на тумбочке холодное стекло телефона. Экран вспыхнул, озарив его бледное лицо призрачным синим светом. Вечер. Ни звонков, ни сообщений. Тишина и забвение. Казалось, ничего не предвещало беды, этот день был обречен так же медленно и одиноко протекать в четырех стенах.   Внезапно тишину рассек резкий, настойчивый звонок в дверь.   — Кто бы это… — пробормотал он с раздражением человека, чье одиночество внезапно нарушили. — Всем же сказал чтобы не приходили, пока я болею.   Еще один тяжелый вздох, и он начал медленное, мучительное восстание с постели. Пол уходил из-под ног, в глазах двоилось, плыли темные пятна. Опираясь на стену, он сделал первый шаг, затем другой, превращая путь к двери в бесконечное, изматывающее путешествие. Каждый шаг отдавался эхом в раскаленной голове, и вот его рука уже легла на холодную металлическую ручку, готовясь узнать, кто ворвался в его больной мир.   Дверь поддалась с тихим скрипом, впустив в прихожую длинную полосу тусклого вечернего света. Линч, всем существом своим ощущавший несправедливость этого вторжения, хмуро поднял взгляд.   И замер.   Сознание, затуманенное жаром, на миг отступило, поражённое невозможностью картины. Он моргнул, будто пытаясь стереть наваждение, но видение не исчезало. На пороге, откровенно наслаждаясь произведённым эффектом, стоял человек, чьё появление здесь и сейчас нарушало все законы логики и здравого смысла. В сгущающихся сумерках его улыбка казалась одновременно и приветствием, и лёгким намёком на какую-то тайну.   Голос Линча прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь лихорадочный жар, и был полон неподдельного изумления: — Лэмбтон?.. Что ты... что ты тут делаешь?   Мужчина на пороге не смутился его тона. Напротив, его улыбка лишь стала чуть шире, но в глазах, не промелькнуло ни капли насмешки. Он сделал лёгкий, почти неприметный шаг вперёд, словно сама тень вечера подвинулась, чтобы впустить его внутрь.   — Добрый вечер, мистер Линч, — его голос прозвучал мягко, бархатисто, как звук далёкого контрабаса, и этот спокойный тон странно контрастировал с напряжённой тишиной больной квартиры. — Как ваше самочувствие?   Линч, опираясь о косяк двери, чтобы не пошатнуться, сжал кулаки. Раздражение, подпитанное слабостью, прорвалось наружу сквозь хрипоту: — Какое вообще твоё дело? — он кашлянул, и тело отозвалось пронзительной болью. — И откуда ты вообще узнал, что я заболел?   Лэмбтон не ответил сразу. Его взгляд скользнул по бледному, испариной покрытому лицу Линча, по мутным глазам, по беспорядку в прихожей — он читал историю его болезни как открытую книгу. Он медленно снял перчатку, и его движения были обдуманны и точны.   — У меня есть свои связи, — произнёс он наконец, и в его голосе звенела лёгкая, почти музыкальная тайна.   — Так может, позволите войти? — голос Лэмбтона звучал мягко, но в его глазах читалась непоколебимая уверенность человека, который уже получил свой ответ.   Линч нахмурился, пытаясь собрать на лице все остатки суровости и отказа. Но прежде чем он успел издать хоть звук, волна головокружения накатила с новой, сокрушительной силой. Комната поплыла, пол ушел из-под ног, и он пошатнулся, чувствуя, как темнота сжимает виски.   Он не упал только потому, что сильная рука Лэмбтона мгновенно и точно подхватила его под локоть, приняв на себя вес его ослабевшего тела. Хватка была твердой и неожиданно бережной.   Линч нервно вздрогнул от прикосновения и резко, почти с вызовом, поднял взгляд на непрошеного гостя. Его собственные пальцы судорожно вцепились в косяк двери, бессильно пытаясь оттолкнуть опору. — Я... сам могу, — выдохнул он, пытаясь выпрямиться и лишь сильнее ощущая, как пол уходит из-под ног, а в ушах неприятно звенит.   Лэмбтон не отпустил его.  Он мягко, но настойчиво помог Линчу выпрямиться, его действия были лишены суеты, словно он заранее знал сценарий этого вечера. — Вижу, как можете, — произнес он тихо, и в его голосе прозвучала не издевка, а констатация факта. — Не упрямьтесь. Давайте лучше распорядимся, чтобы вы не провели вечер в обнимку с холодным полом.   Парень устало выдохнул, и с этим выдохом из него, казалось, ушло последнее сопротивление. Он понимал тщетность борьбы с собственным бессилием. Покачнувшись, он молча, не глядя на гостя, побрёл в сторону спальни, его тень неуверенно плыла по стене впереди. Достигнув кровати, он почти рухнул на край, ощущая холод простыни сквозь тонкую ткань пижамы, а затем медленно, с трудом устроился на подушках, уставившись в потолок.   На его бледном лице играли блики уличного света, пробивавшиеся сквозь щели в шторах. Мысли метались в лихорадочном хаосе: «Зачем он здесь? Что ему от меня нужно? Какая его цена?» Вопросы звенели в его раскалённом сознании, не находя ответа.   Его отвлек лёгкий шум из прихожей. Лэмбтон бесшумно вошёл в комнату, и только сейчас Линч заметил небольшой бумажный пакет в его руке. Он двигался по комнате с тихой уверенностью, его взгляд скользил по беспорядку, по пустым стаканам, по брошенному на тумбочке градуснику — он изучал поле недавней битвы, на которой болезнь одержала временную победу.   Медленно приблизившись к кровати, Лэмбтон остановился, его высокая фигура отбрасывала длинную тень на лежащего человека. Его глаза изучали Линча с безмятежным спокойствием. — Выглядите и правда не важно, — констатировал он. — Я принес немного еды, может желаете перекусить?   Линч нервно отвел взгляд к окну, в его глазах вспыхнул знакомый огонёк упрямства и подозрительности. — Мне ничего от тебя не нужно, — прошипел он, но его голос, охрипший и слабый, звучал скорее как жалобный лепет, чем как грозный отпор.    Лэмбтон вздохнул, поставив пакет на прикроватную тумбочку с тихим стуком. Он склонился немного, и его тень накрыла Линча. — Ведёте себя как вредный ребёнок, — произнёс он, и в его голосе зазвучала твёрдая, не терпящая возражений нота. — А не как взрослый мужчина, который понимает, что помощь иногда принимается не из слабости, а из здравого смысла. Я принёс воду, лекарства и немного бульона. Молчите и слушайтесь.   Линч отвел взгляд, уставившись в потолок, где танец пылинок в вечернем свете казался теперь сложнейшим шифром. В его лихорадочно работающем сознании, разгоряченном болезнью, зародилась мысль — абсурдная, искривленная, не поддающаяся никакому здравому смыслу. Возможно, это был бред, подсказанный горячим мозгом, а может, отчаянная попытка вернуть хоть каплю контроля над ситуацией, где он чувствовал себя слабым и уязвимым.   Пальцы его судорожно сжали край одеяла, впитываясь в ткань, пока он обдумывал эту странную затею. Сбить с толку Лэмбтона. Нарушить его невозмутимое спокойствие, эту идеально отполированную маску. Увидеть, как дрогнут его уверенные черты, как в его всепонимающих глазах мелькнет хоть тень недоумения. Сама мысль об этом показалась ему вдруг невероятно заманчивой, лучом света в этом сером, больном мире.   — Мистер Линч, вы меня слушаете? — голос Лэмбтона, ровный и бархатный, прозвучал как будто издалека, нарушая его странные грезы.   — Ага, — угрюмо и односложно буркнул Линч, не меняя позы, продолжая разрабатывать план атаки в своей ослабевшей крепости.   Не прошло и минуты, как он внезапно повернулся на бок. Движение было резким, порывистым, заставившим мир снова закружиться в вихре. Опираясь на локоть, он с видимым усилием, с подавленной гримасой боли начал подниматься с кровати. Одеяло бесшумно сползло на пол.   Мир сузился до расстояния между кроватью и тем, кто стоял рядом. Движение Линча было медленным, почти змеиным, порождённым лихорадочным бредом и внезапным озарением. Он подобрался ближе к Лэмбтону, и его руки, горячие от температуры, поднялись, обвивая шею незваного гостя. Это прикосновение было одновременно и слабым, и настойчивым, жестом отчаявшегося человека, решившегося на безумную затею.   Лэмбтон не отпрянул. Он лишь чуть склонил голову, подстраиваясь под неожиданную тяжесть, а его собственные руки, мягко придержали Линча за бедра, не давая тому пошатнуться и упасть. Его лицо оставалось спокойным, на нем не дрогнула ни одна черта. Лишь в глубине глаз, казалось, промелькнула тень живого, жгучего интереса.   — И что вы пытаетесь сделать? — его голос прозвучал так же ровно и бархатно, но в нём теперь висела лёгкая, вопросительная нить.   — Хочу предложить кое-что интереснее, — прошептал Линч, и его голос, хриплый от болезни, внезапно приобрёл странную, игривую ноту, обманчивый блеск в потухших глазах.   — И что же это?   Линч наклонился ещё ближе. Его дыхание, горячее и прерывистое, коснулось кожи Лэмбтона, когда его губы почти прикоснулись к уху. Шёпот был тихим, интимным, предназначенным только для одного человека в этой комнате. — Присоединишься ко мне на кровати… я расскажу.   Лэмбтон на мгновение замер. Затем его губы тронула едва уловимая улыбка. Он отвёл голову на сантиметр, чтобы встретиться с горящим взглядом Линча. — Я в уличной одежде, — мягко возразил он, и в его тоне слышалась практичная, спокойная логика, контрастирующая с бредовой игрой больного. — Разве это не помешает?   Линч слабо улыбнулся, его пальцы слегка сжали ткань пиджака Лэмбтона. — Не страшно, — выдохнул он, и в этих двух словах звучала вся его усталость, всё его отчаяние и эта странная, внезапная решимость дойти в своей игре до конца.   — Как знаете, — произнес Лэмбтон, и в его голосе прозвучала легкая, почти невесомая уступка. Он опустился на край кровати, пружины тихо вздохнули под его весом. Его поза оставалась собранной, даже сидя, он казался воплощением контроля.   Но Линч не дал ему закрепиться в этой роли. Движением, более резким, чем можно было ожидать от больного, он пересел, устроившись на его коленях лицом к лицу. Мир снова заплыл перед глазами, но он игнорировал головокружение, впиваясь взглядом в невозмутимое лицо перед собой. Их дыхание смешалось — горячее и прерывистое с одной стороны, ровное и спокойное с другой.   — Неожиданно, с вашей стороны, — заметил Лэмбтон, его руки непроизвольно легли на талию Линча, скорее чтобы удержать его, чем обнять. — Но я все еще не понимаю, к чему вы ведете.   — Серьезно? — Линч горько усмехнулся, и его пальцы вцепились в лацканы дорогого пиджака, морща идеальную ткань. — Разве моих действий недостаточно? Я подумал, это легко тебя возбудит.   В воздухе повисло напряженное молчание. Лэмбтон изучал его лицо, читая в лихорадочном блеске глаз смесь вызова, отчаяния и болезненного возбуждения.   — Думаете, что вы меня привлекаете? — его голос был тихим и безразличным, будто он спрашивал о погоде.   — А разве это не так? — Линч наклонился вперед, его горячие губы почти коснулись ледяной кожи шеи Лэмбтона, а шепот обжег ухо влажным жаром.  — Я уверен, ты не раз представлял, как трахнешь меня. Рука Лэмбтона медленно поднялась и сжала запястье Линча, но не чтобы оттолкнуть, а скорее чтобы зафиксировать, почувствовать учащенный, лихорадочный пульс под тонкой кожей.   — Думаете, вы достойны этого? — он отклонился назад, чтобы встретиться с его взглядом, и в его глазах читался холодный, аналитический интерес.   Линч слабо улыбнулся, чувствуя, как дрожь слабости пробегает по его телу, но не отпуская захват. — Но ты до сих пор не оттолкнул меня, — его голос сорвался на хриплый шепот, — а это о многом говорит.   — И что же вы планируете делать дальше? — Голос Лэмбтона сохранял бархатную ровность, но в его глубине, для чуткого уха, уже змеилась едва уловимая струйка напряжения.   Линч тихо усмехнулся, и звук этот был горьким и торжествующим одновременно. — Ведешь себя так беспристрастно, — прошептал он, и его губы почти касались щеки Лэмбтона, — Хотя у самого уже стоит. Не думал, что это окажется так легко.   — Вы... — начало Лэмбтона было резким, попыткой восстановить границы, но оно повисло в воздухе, не завершённое.   — Даже не пытайся оправдаться, — перебил его Линч, и его голос звучал настойчиво, с хриплой уверенностью победы. — Я же всё чувствую.   Он намеренно, с вызовом прижался всем телом сильнее, позволив себе мелкое, едва заметное движение бёдрами, чтобы усилить давление в самом центре нарастающего напряжения. Ткань костюмных брюк грубо терлась о тонкую пижаму, но сквозь нее передавался недвусмысленный, твёрдый жар.   Лэмбтон резко, почти шумно выдохнул. Его веки на мгновение сомкнулись, а пальцы, всё ещё лежавшие на талии Линча, непроизвольно впились в ткань, сжав её в бессильном порыве. Он старался дышать ровно, сохранять маску холодной незаинтересованности, но предательская волна возбуждения, пульсирующая между ними, была слишком очевидной. Каждая клетка его тела, обычно подчинённая железной воле, теперь кричала о внезапно пробудившемся голоде, который он тщетно пытался игнорировать.   — Я же знаю, что ты хочешь меня, — выдохнул Линч, и его голос прозвучал влажно и густо прямо в ухе Лэмбтона, больше не просьба, а констатация факта, вырванная из самого пекла лихорадки и смешавшаяся с внезапной властью над тем, кто казался таким непоколебимым.   Он прижался еще сильнее, всем горящим телом, стирая последние остатки дистанции. Его губы нашли мочку уха, и он принялся посасывать ее, сначала нежно, будто на пробу, а затем с нарастающей интенсивностью, чувствуя, как под кожей вздрагивает тот, кто старался казаться недвижимым. Движения его бедер стали более настойчивыми, ритмичными, откровенно растирающимися о набухшую плотность в брюках Лэмбтона, посылая немые, но красноречивые сигналы.   Его пальцы, дрожащие от слабости, но упрямые в своем намерении, поползли вниз по шелку галстука, к воротнику рубашки. Он с трудом, но с маниакальным упорством начал расстегивать пуговицы одну за другой, обнажая полоску горячей кожи и упругих мышц под ней. — Вы уверены, что это то, чего вы хотите? — голос Лэмбтона прозвучал низко и сдавленно, будто сквозь стиснутые зубы. В его обычно бесстрастных глазах вспыхнул темный, опасный огонь, который уже невозможно было скрыть.   — Скорее то, чего хочешь ты, — парировал Линч, его дыхание срывалось, но в словах звучала дерзкая уверность.   Больше предупреждений не последовало. Только низкий, животный рык, сорвавшийся с губ Лэмбтона.   — Только после не жалуйтесь.   В следующее мгновение мир Линча перевернулся с головокружительной скоростью. Сильные руки схватили его, и он был резко, почти грубо опрокинут на спину, погрузившись в прохладные простыни. Тяжелое, возбужденное тело накрыло его сверху, пригвоздив к кровати. Лэмбтон оказался над ним, нависая темной, дышащей грозой тенью. Его распахнутая рубашка обнажала мощную грудь, а в глазах, наконец, пылала та самая, не скрываемая более ярость желания, которую Линч так стремился увидеть. Маска спала, обнажив голодного хищника.   Воздух в комнате сгустился, стал тягучим и сладким от предвкушения. Лэмбтон, не говоря ни слова, принялся раздевать Линча. Его пальцы, ловкие и уверенные, развязали узел на поясе пижамы, и тонкая ткань легко соскользнула с горячих бедер.   — Мх… Что ты делаешь? — прошептал Линч, его голос был сиплым и пропитанным слабостью, но в нем уже не было прежнего сопротивления, лишь смутная тревога и остатки лихорадочной отваги.   — Вы же сами этого хотели, — напомнил Лэмбтон, его низкий голос звучал как приговор, не оставляющий места для возражений. Он методично, почти клинично, освобождал его тело от одежды, будто снимая слои защиты, один за другим.   — Просто не ожидал, что ты так сорвешься, — признался Линч, позволяя действиям происходить, его тело обмякло на простынях. — Хотя это… даже лучше.   Когда пижамные штаны окончательно спустились до колен, обнажив все, что ниже, Линч инстинктивно смутился. Он попытался слегка свести ноги, стыдливая краска залила его щеки, такие бледные минуту назад.   — И что же вы теперь стесняетесь? — спросил Лэмбтон, его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по обнаженному телу.   — Нет, просто… — Линч не нашел слов, его опять бросило в жар.   Лэмбтон не стал ждать объяснений. Его сильные руки мягко, но неумолимо взяли Линча за лодыжки и раздвинули его ноги, открывая полный, ничем не скрытый обзор на то, что парень тщетно пытался спрятать. Линч зажмурился, чувствуя, как пылает все его тело.   — Не смотри так… это напрягает, — выдохнул он, поворачивая голову в сторону. — Хотели сказать — смущает? — поправил его Лэмбтон с легкой ухмылкой.   Затем он опустил руку. Пальцы, прохладные на раскаленной коже, медленно, почти задумчиво провели по внутренней поверхности бедра, вызывая мурашки, а затем коснулись самого сокровенного, едва касаясь напряженного входа.   Линч вздрогнул всем телом, как от удара током, и инстинктивно попытался свести ноги, но хватка на его лодыжках была как стальная.   — Вы уже были с мужчиной? — спросил Лэмбтон, его голос был тихим, но каждый звук вонзался в сознание, как игла.   Линч замер. Его грудь тяжело вздымалась. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием. — Нет, — наконец выдохнул он, и в этом слове был и стыд, и вызов, и обнаженная, уязвимая правда.   — Тогда, — произнес Лэмбтон, и в его голосе прозвучала практичная, почти бытовая нота, резко контрастирующая с накаленной атмосферой в комнате, — нужна смазка. У вас имеется?   Линч отвел взгляд, чувствуя новую, глупую волну смущения. Об этом он точно не подумал. В его мире, состоящем из работы и одинокого быта, никогда не находилось места для мысли, что он может провести ночь с мужчиной. Такие вещи просто не входили в список его потребностей. — У меня нет такого, — пробормотал он, глядя на узор на обоях, чувствуя, как жар разливается по его щекам.   Лэмбтон молча окинул взглядом комнату. Его взгляд, острый и наметанный, скользнул по полкам, столу, пока не остановился на небольшой пластиковой аптечке белого цвета, притаившейся в углу на комоде. Не говоря ни слова, он поднялся с кровати. Его фигура, высокая и уверенная, пересекла комнату. Он взял аптечку и вернулся обратно, его движения были беззвучными и грациозными.   — Что ты там хочешь найти? — тихо спросил Линч, следя за его действиями с растущим любопытством и тревогой.   Лэмбтон не ответил. Он открыл защелку и бегло просмотрел содержимое: бинты, пластыри, таблетки. Его пальцы на мгновение задержались, а затем извлекли небольшую стеклянную баночку с простой белой крышкой. Вазелин. Он поставил аптечку на прикроватную тумбочку с тихим стуком, который прозвучал невероятно громко в натянутой тишине.   С баночкой в руке он вернулся на кровать, его вес снова заставил пружины мягко вздохнуть. — Ложитесь, — его голос не был приказом, но и не оставлял места для дискуссии. В нем звучала спокойная уверенность человека, который знает следующий шаг.   Линч послушно лег на спину, его взгляд был прикован к потолку. Внутри него все нервно сжалось, мысли метались, пытаясь представить, что же будет дальше. Он чувствовал прохладу воздуха на полностью обнаженной коже, слышал тихое шипение откручиваемой крышки и свое собственное учащенное, неровное дыхание. Ожидание стало почти осязаемым, тяжелым и сладким.   Воздух в комнате застыл, наполненный лишь прерывистым дыханием Линча и тихим, почти неслышным шуршанием простыней. Лэмбтон с сосредоточенным видом выдавил на пальцы прозрачную, густую массу вазелина. Он медленно растирал ее, разогревая между подушечками пальцев, и этот простой, бытовой звук казался невероятно интимным и зловещим одновременно.   Линч инстинктивно сжал в кулаках комок одеяла, его костяшки побелели. Нервное напряжение витало вокруг него почти осязаемой аурой.   Лэмбтон подвинулся ближе, его тень накрыла Линча. Его движение было обманчиво медленным и осторожным. Он мягко, почти невесомо, коснулся смазанными пальцами его входа, слегка проводя по коже, размазывая прохладную, скользкую субстанцию.   Линч резко вздрогнул, как от прикосновения раскаленного железа. Его тело инстинктивно рванулось прочь, попыталось свернуться, уйти от этого вторжения, но железная хватка Лэмбтона на его бедре не позволила ему сдвинуться ни на миллиметр. Его удерживали с безжалостной твердостью.   — Тихо, — прозвучал низкий, успокаивающий голос, но в нем не было мягкости — лишь приказ.   Затем началось медленное, неумолимое давление. Кончик одного смазанного пальца начал входить внутрь. Линч замер, его глаза расширились от шока и непривычного ощущения. Он чувствовал, как его тело насильно приспосабливается к постороннему объекту — это было непривычно, туго и глубоко неприятно. Лихорадочный жар немного притуплял остроту ощущений, оборачивая их в ватную, дурманящую дымку, но этого было недостаточно, чтобы полностью заглушить дискомфорт.   Он стиснул зубы до хруста, впиваясь взглядом в потолок, пытаясь собрать всю свою волю в кулак. Он сосредоточился на узкой трещине в штукатурке, пытаясь уйти туда мысленно, подальше от этой комнаты, от этого тела, от этих пальцев. Горький комок подступил к горлу, и он изо всех сил сил сжал веки, чтобы не дать предательским слезам выкатиться наружу и скатиться по вискам.   Лэмбтон, не сводя с него внимательного, изучающего взгляда, выждал несколько мгновений, давая мышцам хоть немного привыкнуть. Затем, с той же методичной точностью, он начал вводить второй палец.   Боль, острая и жгучая, пронзила Линча. Он издал сдавленный, хриплый звук, похожий на стон, и его тело напряглось в тщетной попытке изгнать вторжение. Лэмбтон не останавливался, его движения были медленными, но абсолютно непоколебимыми, будто он проводил сложную хирургическую операцию, следя за малейшей реакцией «пациента» — за сжатыми веками, за подрагивающими губами, за прерывистым дыханием. Он растягивал, готовя, зная, что эта боль — лишь необходимый предвестник грядущего.   Воздух в комнате, казалось, загустел до состояния сиропа, сладкого и удушливого. Лэмбтон медленно вынул пальцы, и это движение вызвало у Линча тихий, прерывичный вздох — смесь облегчения и нового, щемящего страха. Мужчина придвинулся ближе, его тень полностью накрыла Линча.   Тот перевел на него все еще смущенный, отуманенный болью и стыдом взгляд. — Всё? — прошептал он, и в его голосе прозвучала наивная надежда, что самое страшное уже позади.   Но едва он произнес это, как его взгляд уловил движение рук Лэмбтона. Те самые руки, что только что были внутри него, теперь потянулись к пряжке его собственных брюк. Металлическая застежка отстегнулась с тихим, зловещим щелчком. Линч резко отвел взгляд, уставившись в стену, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Он слышал, как шуршит ткань, как приспускаются брюки, а затем и нижнее белье.   Не в силах сопротивляться мазохистскому любопытству, он украдкой, будто против своей воли, перевел на него взгляд. И тут же покраснел еще сильнее, до самых мочек ушей. Его мозг, затуманенный болезнью и возбуждением, с трудом осознавал увиденное.   — Может… не надо, — вырвалось у него, голос дрогнул, выдав весь его ужас.   Лэмбтон не остановился. Его действия были обдуманны и неотвратимы. — Вы так рвались, пытались меня возбудить, — его голос звучал спокойно, почти насмешливо, — а тут отступаете на полпути?   — П-просто… — Линч запинался, его глаза были полены искреннего, животного страха. — Он же не влезет! Я точно порвусь!   Он немного повысил голос, и в нем слышалась настоящая, неподдельная паника. Его воображение уже рисовало неприятные картины.   Лэмбтон мягко, но властно положил руку на его внутреннюю поверхность бедра, успокаивающим жестом. — Не волнуйтесь, — произнес он, и в его тоне впервые прозвучали ноты не насмешки, а странного, почти профессионального успокоения. — Вы не первый. И ни у кого таких проблем не было.   Линч молча сжал в кулаках комок одеяла, его взгляд наполнился немым возмущением. «Конечно, легко так судить со своей стороны», — пронеслось в его голове. Он чувствовал себя лабораторным кроликом, полностью отданным на милость опытного экспериментатора, который был абсолютно уверен в успехе процедуры, невзирая на страх самого «пациента».   Лэмбтон придвинулся вплотную, его тело, нависло над Линчем, отрезая пути к отступлению. Его руки обхватили бёдра Линча, мягко, но неумолимо разводя их ещё шире, обнажая и без того уязвимое положение парня.   — Не сопротивляйтесь, — его голос прозвучал низко и бархатисто, но в нём слышался железный оттенок приказа, не терпящий возражений.   Линч, чувствуя тщетность борьбы, сдался. Он попытался устроиться удобнее на скомканных простынях, глубже уткнувшись затылком в подушку, отчаянно пытаясь найти хоть каплю комфорта в этой невероятной ситуации. Его тело напряглось в ожидании.   И тогда он вздрогнул, ощутив новое прикосновение. Горячий, упругий и влажный от смазки член Лэмбтона медленно, почти лениво провёл по его чувствительному входу, дразня и обжигая кожу. Это было мучительное, сладостное обещание, от которого перехватывало дыхание. Линч зажмурился, пытаясь скрыть охватившее его смятение. Но он чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. Он заставил себя открыть глаза и встретился с глазами Лэмбтона. Тот внимательно следил за каждой его реакцией — за подрагиванием век, за тем, как его губы приоткрылись в беззвучном стоне, за румянцем, заливающим щёки и грудь.   — Прекрати так смотреть! — вырвалось у Линча, его голос сорвался на сдавленный шёпот. Этот взгляд заставлял его чувствовать себя ещё более обнажённым, чем само физическое прикосновение.   — Неужели это так сильно вас смущает? — Лэмбтон мягко улыбнулся, и его бедро совершило ещё одно неторопливое движение, снова заставляя Линча вздрогнуть и подавить стон.   — Просто делай что надо и всё! — Линч попытался вырваться, но его движение лишь сильнее прижало его к твердой плоти, заставив его осознать её размер и упругость. От этого осознания по спине пробежали мурашки.   Но, несмотря на его слова, Лэмбтон не спешил. Он продолжал свою медленную, изощрённую игру. Его член снова и снова скользил по напряжённому участку кожи, то едва касаясь, то оказывая лёгкое, давящее усилие, но не проникая внутрь. Каждое такое движение заставляло тело Линча сжиматься в ожидании и тут же расслабляться, порождая мучительную смесь страха, стыда и нарастающего, неконтролируемого возбуждения. Он ненавидел эту власть, которую тот над ним имел, и в то же время его тело предательски отзывалось на каждую ласку.   Терпение Линча лопнуло. Эта медлительная, мучительная пытка ожиданием заставила его нервы звенеть, как натянутые струны. Он хмурится, и в его глазах, помимо смущения, вспыхивает знакомый огонек упрямого вызова.   — Да ты просто трахни меня уже! — его голос, хриплый от болезни и напряжения, прозвучал почти как рычание, сорвавшись с губ в порыве отчаяния и нетерпения.   Улыбка тронула губы Лэмбтона — быстрая, торжествующая и темная. — Как скажете.  Обещание было исполнено немедленно и без предупреждения. Он резко, одним мощным и точным движением, вошел в него, наполнив до предела, радвигая напряженные мышцы и вытесняя из легких весь воздух.   Линч издал резкий, переломленный стон — звук, в котором смешались шок, боль и шокирующая полнота. Его тело затрепетало, как лист на ветру, беспомощно и мелко. Мир сузился до этого жгучего, всепоглощающего ощущения вторжения.   — Мх… эй, помедленнее… — он попытался выдохнуть, но его голос был слабым и потерянным, утонув в гуле собственной крови в ушах.   Но его мольба осталась без ответа. Лэмбтон не сбавил темп. Его движения были ровными, глубокими и безжалостными, каждый толчок заставлял тело Линча податливо содрогаться, прижимаясь к матрасу. Линч изо всех сил вцепился в простыни, его костяшки побелели, тщетно пытаясь найти точку опоры в этом бушующем море ощущений. Дрожь не утихала, пробираясь по его спине и сковывая живот.   Затем Лэмбтон опустил руки. Его пальцы, скользнули по его груди, нашли напряженные, чувствительные соски и принялись стимулировать их — сначала легкими, кружащими прикосновениями, а затем сжимая и пощипывая с некоторой жестокостью.   Новая волна ощущений, на этот раз остро - приятных, обрушилась на Линча, смешиваясь с болью и глубоким давлением внутри. Он закинул голову назад, его рот приоткрылся в беззвучном стоне, а по телу пробежали судорожные мурашки. Противоречивые сигналы сводили его с ума — протест и наслаждение, жжение и льющееся по жилам тепло. Он был полностью во власти этого человека, и любое сопротивление таяло, превращаясь в горьковато-сладкую капитуляцию.   Из груди Линча вырывались сдавленные, хриплые мычания. Он прикусил губу до крови, пытаясь загнать обратно предательские стоны, но тщетно. Каждый глубокий, влажный толчок выбивал из него очередную порцию воздуха, заставляя тело выгибаться и трепетать. Движения Лэмбтона стали еще интенсивнее, еще грубее, каждый раз достигая самой глубины, заставляя Линча чувствовать себя полностью распахнутым и занятым.   Лэмбтон опустился ниже, его горячее дыхание обожгло кожу шеи Линча. А затем его губы и зубы обхватили чувствительный участок кожи у ключицы — сначала лаская, а потом покусывая с животной жаждой, оставляя на память красные, пульсирующие отметины. Боль смешивалась с наслаждением, создавая невыносимый, пьянящий коктейль.   Переполненный ощущениями, Линч инстинктивно опустил руку к своему напряженному члену, отчаянно нуждающемуся в разрядке. Но его пальцы не успели даже коснуться кожи.   Железная хватка Лэмбтона мгновенно перехватила его запястье, с силой прижав руку к простыне над головой. — Я хочу, чтобы вы кончили без этого, — его голос прозвучал низко и властно прямо у самого уха Линча, и от горячего шепота по спине побежали мурашки.   — Эй, так не честно… — попытался возразить Линч, но его протест был слабым, потерянным в ритме их тел.   — В этом и весь смысл, — неумолимо парировал Лэмбтон.   Он поймал вторую руку Линча и зафиксировал обе над его головой, полностью лишив его и без того призрачного контроля. Теперь Линч был абсолютно беззащитен, пригвожден к кровати, вынужденный лишь принимать каждый удар, каждое движение, заполняющее его до краев.   И тогда это случилось. С низким, победным стоном, похожим на рычание, Лэмбтон достиг пика. Его тело на мгновение застыло в наивысшем напряжении, а затем его семя хлынуло внутрь Линча, горячее и обильное, наполняя его сокрушительным чувством полноты.   Этот интенсивный, животный спазм, это ощущение наполненности стало последней каплей. С громким, сдавленным криком, вырвавшимся вопреки всем попыткам сдержаться, тело Линча затрепетало в собственном, неистовом оргазме. Волны удовольствия, острые и всепоглощающие, накатили на него, вымывая прочь всю боль, весь стыд, всю реальность, оставляя лишь слепую, безумную эйфорию. Его спина выгнулась, а пальцы, зажатые в чужих, судорожно сжались. Он падал в бездну, и его падение было одновременно мучительным и блаженным.   С последним, почти невесомым движением Лэмбтон осторожно вышел из Линча. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием парня. Лэмбтон на мгновение задержался, его темный взгляд скользнул по картине, которую они вместе создали: по растрепанным волосам, прилипшим ко лбу, по алым отметинам на бледной коже, по бессильно раскинутому телу, всё ещё вздрагивающему от пережитого потрясения.   Линч лежал, пытаясь судорожно глотать воздух, словно после долгого ныряния. Его веки тяжелели с каждой секундой. Болезнь, на время отступившая под натиском адреналина и странного возбуждения, теперь возвращалась с утроенной силой. Волна жара и полного изнеможения накатила на него, смывая остатки сознания. Он не мог бороться. Слабый вздох сорвался с его губ, прежде чем веки сомкнулись, и он погрузился в глубокий, беспробудный сон, подчинившись своей немой победительнице.   Лэмбтон еще какое-то время молча смотрел на него, его невозмутимое лицо ничего не выдавало. Затем он бесшумно поднялся с кровати. Его обнаженная фигура, освещенная лунным светом с улицы, выглядела как изваяние — совершенное и безжалостное. Он вышел в кухню, и вскоре вернулся с влажными салфетками.   С поразительной аккуратностью он принялся протирать тело Линча, удаляя следы их бурной ночи — капли пота, пятна смазки, липкие полосы засохшего семени. Его движения были точными, эффективными, лишенными какой-либо лишней нежности, но и без грубости. Это была просто необходимая гигиена, заключительный акт процедуры.   Затем он так же методично помог ему надеть пижамные штаны, поправил скомканную футболку и, наконец, натянул до подбородка одеяло, укрыв его от ночного холода.   Он постоял еще мгновение у кровати, глядя на спящее лицо, смягченное теперь сном и болезнью. — Спите спокойно, мистер Линч, — его голос прозвучал тихо, бархатно и совершенно невыразительно, словно он произносил формальное прощание после деловой встречи.   Развернувшись, он бесшумно собрал свою одежду и так же бесшумно вышел из комнаты, оставив Линча наедине с его болезнью и новыми, сложными воспоминаниями, которые ждали его после пробуждения.