Любовное настроение

Чем больше я занимаюсь революцией, тем больше мне хочется заниматься любовью

Робер Мерль, 1970 г.

Обещая тёплый день, пригревало весеннее солнце. Переливчато звенели колокольни, блестели синие главы с белыми крестиками. Глаза заволокло лёгкой дымкой, взгляд тянулся в небесную даль. А во дворе Алёшу уже поджидал сияющий от счастья Иван, совершенно похожий на медведя в своём буром, соболином полушубке. Быстро беря его под руку, он всё журил брата за легкомысленный наряд не по погоде. Они брели по белой земле, слегка припорошённой снегом, спотыкаясь обеими ногами. И, выйдя наконец за ворота, оба уселись на ближайшую скамейку — бесноватые, сопревшие и бездельники. — Мой дорогой и такой молодой человек, — бормотал Иван за Алёшиной спиной и дёргал того за пояс, — Алексей Фёдорович! Я как твой старший брат и ответственный за твою долю в наследстве накануне твоих именин обязан предупредить, что… — Ни в коем случае! И тут Иван захохотал: — Ах ты, научился командовать, голубчик? От кого же перенял? С нежного, розового лица Алёши вдруг сошла вся краска, а глаза печально затуманились. — Лёша. Я, всё-таки… — Ради Бога, пощади же, не сейчас! Юноша мигом встал со скамейки, оставляя Ивана созерцать собственную спину. — Просто пока… Ещё ведь… — неуверенно объясняет Алёша, по-прежнему не оборачиваясь. — Просто слишком рано! Иван озадаченно заморгал и вскинул брови: — Что ж! Коли будет угодно, значит можно и подождать. — Правда? — Алёша мигом развернулся обратно, и его губы разомкнулись на вдохе. — Конечно. Хотя бы до тех пор, пока не закончишь сегодняшнюю фанаберию и мы вместе не отправимся греться в баню, — лукаво дразнил Иван, наблюдая, как чужие глаза медленно загораются любопытством. — Я вчера распорядился затопить нам с утра печь, так что поспешим скорее, пока там ещё тепло. Весна вступала в права в Скотопригоньевске. Звонко щебетали птицы, разливался золотистый полдень. В прозрачных, ещё робких лучах солнца оба они — встрепанные, разрумяненные — бежали по хрустящему снегу между берёз и выглядели едва ли не мальчишками. Тем не менее, Иван был даже доволен таким положением вещей. Ему сейчас часто повторяли, будто он сбросил десяток лет благодаря своему кратковременному, но мучительному нервному расстройству. А вот Алёша — который за последние месяцы успел погоревать настолько сильно, что обзавелся преждевременными седыми волосками, —напротив, стал выглядеть намного взрослее. Будто никакой разницы в возрасте, семейных узах и прочих преградах между ними больше нет. — Сейчас удобнее будет принять тебя на спину: впереди еще столько сугробов, — сказал Иван, улыбаясь уголком губ и садясь на корточки перед братом. — Залазь скорее, видишь какую снежную баррикаду мы встретили, да и сам без приличных сапог тут стоишь. Лёгонький какой же теперь стал, как птенчик! Только ухватись покрепче за шею… Так удобнее всего будет глядеть вокруг. Алёша, не заставив себя долго уговаривать, послушно залез на широкую спину Ивана и мигом обвил руками его плечи, утыкаясь щекой в мягкий мех воротника, отчего тот постоянно чувствовал затылком, как дрожит чужая голова от ветра. Они вместе оказываются в предбанник. Иван на время исчез, чтобы зажечь свечи, подложить дров, прикрыть дверь. — и вернулся к брату. Алёша ещё не успел раздеться полностью, но Иван всё равно остался весьма доволен увиденным. Вытянувшись как стрела, Алёша теперь неотрывно глядел ему прямо в глаза, застыв точно над пропастью, однако после уже уверенно стянул через голову свой байковый жилет, шуршит кружевом сорочки и панталон. Не желая более тратить время попусту, Иван всё-таки притянул юношу за бедра ближе, попутно раздеваясь сам. В парной комнате жарко и тесно, тем не менее даже через густой пар Иван увидел плавные плечи Алёши, его сильную спину с трогательными ямочками у поясницы. Он вспомнил, какой грациозной была игра мышц этой спины прошлой ночью, как сводились вместе лопатки и как явственно выступали позвоночник и ребра, когда Алёша выгибался, томно лежащий и прячущийся в согнутых руках. А ещё помнит, как багровели синяки от его поцелуев-укусов — один такой след до сих пор видно у кадыка. Затем на Ивана напала охота пофилософствовать, и он стал безутешен: — Возвращаясь к нашей последней беседе, должен признаться, что пока согласен лишь с пессимистическим взглядом на мир, хотя причины у меня другие, — задумчиво-грустно произнёс Иван, откинувшись назад и ощущая тепло деревянных досок спиной. — Иногда мне приходит мысль, что всякая вещь обладает весьма ограниченной ценностью, которую мы сильно преувеличиваем. Возможно, это даже не столько рассуждение, сколько чувство… И оно возникает у меня не постоянно, хотя и достаточно частно. — Если бы каждый мыслил подобно тебе, исчезли бы войны, революции, героизм и даже преступления, — тихо заметил Алёша, садясь рядом и обнимая колени руками. — Шекспировский Гамлет, например, спокойно дожил бы до глубокой старости, лет шестидесяти-семидесяти, избежав своей трагической судьбы. Никто уже не ощутил бы тот неповторимый внутренний трепет, охватывающий тебя как зрителя, когда в пятом акте открывается занавес, и ты видишь Лаэрта, готового нанести смертельный удар отравленной рапирой прямо в сердце Гамлета. — Иными словами, сохранив датскому принцу жизнь, мы потеряли бы великого драматурга Шекспира, — весело заключил Иван. — Но переживать не стоит: такой опасности человечество не подвергнется. Всех этих умников вроде Ракитина, придумывающих подобную диалектику, следовало бы расстрелять напрочь. — Не спеши изобретать гильотины. Ведь, как свидетельствует история, такого рода речи очень часто приводят к нежелательным последствиям. — Ладно, тогда скажу короче: твой приятель-студентик — просто самодовольное и глупое ничтожество. — Глупое?! Помню случай, когда выпив бутылку водки после нашего спора, он заявил мне: «Схизма теперь достигнута окончательно!». — О-о… какой же ты стал… — …миленький? — А впрочем, очень даже, — послушно согласился Иван и потянулся губами к подставленной для поцелуя шее. И пока брат поддавался ласке его рта, Иван с сожалением подумал, что им обоим стоит быть поосторожнее. Конечно, если Алёша когда-нибудь позволит ему наконец договорить, то он тут же отдаст злосчастный конверт, и тогда к именинам осторожность уже не понадобится. Иван окатил мочалку водой, вспенил мыло и начал нежно оглаживать спину и бока брата мягкими движениями. Алёша смущенно вздрогнул и втянул голову в плечи от удовольствия. — Ваня, вдруг кто-то зайдёт? — робко тревожился он. — Не зайдёт, — возражал Иван. Но судьба распорядилась иначе. Едва они оба успели облачиться в свежее, как в баню вбежал Григорий — да ещё и без всякого предупреждения: ни постучавшись, ни отправив наперёд Марфу Игнатьевну. — Батюшки, барин Иван Фёдорович! Видите ли… там того… энтого… — с трудом сняв шапку и вынудив себя изобразить чинный поклон, восклицал старик. — Я хотел было показать ваш прудок полюбоваться, лёд нонче совсем сошёл, и утки… уточки-то наши красавицы… Обращался он, конечно, не к Ивану. Разумеется нет. На старшего Карамазова он поглядывал уж скорее по-собачьи трусливо — никак не может отделаться от привычек бывшего крепостного. Было ясно как белый день, что это в Алексее он души не чает, а тот только и рад лишний раз помочь Григорию по хозяйству, попутно выслушивая от его супруги всякие свежие сплетни про измены и склоки в их городе. Поэтому Ивану осталось только молча кивнуть слуге и вместе с Алёшей отправиться кормить уток. И впервые в жизни тот ощутил — пришла настоящая весна, всё зовёт куда-то, и всё вокруг вдруг чудесно для него, и, кажется, — он теперь взаправду живет.

***

Катерина Осиповна поспешно вышла за несколько минут до того, как горничная стала подавать завтрак. Молодые люди остались наедине. Lise расположилась в плетёном кресле напротив Алёши, непринужденно закинув одну ногу на другую, отчего тот постоянно видел её обнаженные колени. До этого девчонка только вышла из ванны и совсем не удосужилась одеться должным образом. На ней было полупрозрачное платье, она осталась босой, волосы аккуратно прибраны назад. Черты девичьего лица вдруг приобрели такую особую четкость линий, что Алексей даже удивился собственному замиранию сердца, вызванному этой хрупкой, юной красотой. И даже голос Lise звучал с лёгкой насмешливой теплотой, когда она интересовалась у Алёши, выспался ли он и есть ли у него аппетит. Юноша кивал, не сводя с неё глаз, и подвигал своё кресло совсем-совсем близко к её. — О чем вы думаете? — спросил тот. — О том, что мы с вами так давно и хорошо знакомы, — скучающим тоном начала Lise, прикрывая глаза. — Мне кажется, я никогда не знала никого, кто был бы мне ближе, чем вы. — Тут она спешно прибавила: — Алексей Фёдорович, я не всегда буду говорить вам такие вещи, так что лучше не привыкайте. Это стало её первым откровением предпринятым в отношении будущего «жениха». Испуганный до глубины души чужими словами, юноша вдруг встал из-за стола и собрался совсем выйти, как вдруг его настойчиво ухватили за рукав, потянули назад. — Подождите, хотя бы минутку, никуда не уходите, ведь у меня же нет желания уходить от вас, — участливо просила Lise, пока Алёша ежился в недоумении. — Но я хотела бы поговорить с вами. Поделитесь: как проходила ваша жизнь до сегодняшнего дня? Кого любили? Было ли настоящее счастье? — Не представляю, как правильно выразить, — признавался он. — Всё запутано, длительно и внутренне конфликтно… Каждый день после пробуждения кажется мне началом настоящей жизни. А каждый вечер перед сном ощущаю, будто прожил уже сотни разных судеб, и меня охватывает заунывная тоска. Но что ни говори, всё это — счастье, счастье… — Ах, забудьте! Вам почти двадцать один и ваши слова об усталости звучат так неубедительно. Алёша совершенно не знал, о чём с ней говорить дальше, поэтому просто скользит взглядом по её улыбающемуся рту, тускло-коралловым накрашенным губам. Прелесть её бледного отроческого лица и прилив строгости во взгляде легко могли свести с ума кого угодно. И Алёшу уже с первых дней знакомства поразили именно её душевная небрежность, полное равнодушие к тому, что о ней подумает собеседник. Lise любила — да ещё и как умела — скрывать за холодностью и упорством свою симпатию, полнящую душу опасными и сильными ощущениями. — Maman не велела, но я припрятала для вас кусок пирога. Покушайте, Алексей Фёдорович. А ещё вы закрываете глаза, — сказал её далекий детский голос. — Не хочется ли вам поспать после? — Нет, я ни капельки не устал, просто вспоминал одну фразу. — Какую? — Это сказал царь Соломон, одна из ветхозаветных притч. — Далеко мы с вами заехали. Алёше показалось, что это «мы с вами» было ее второй попыткой сблизиться. — Что же это за фраза? — Она выделяется определенной метафоричностью и пышностью слога, — заметил юноша, — что сегодня воспринимается нашим ухом уже не столь однозначно, разумеется, исключительно в стилистическом плане. Однако полагаю, Вы, Лиза, учтёте, что это выражение создано значительное время назад. — Господи, как вы многословны нынче! Ну же, какая фраза?! — Царь Соломон сказал, что не понимает четырёх вещей. — Каких? — Пути змеи на скале. — Это любопытно. — Пути орла летящего, пути парусника среди моря. — Тоже любопытно. — И наконец, пути мужа к девице в юности. — По-моему, никто до конца этого не сознаёт, — заключила Lise, неожиданно погружаясь в размышления. — Вам тоже кажется, что фраза звучит неудачно? Отчего же? — Нет, возможно, это просто неудачный перевод. По крайней мере, конец предложения звучит довольно неуклюже. «Путь мужа в юности к девице» — напоминает церковный учебник грамматики. — Я бы не стала углубляться в такой детальный словесный разбор, — произнесла она с загадочной улыбкой, откусывая щедрый ломоть сушеной виноградной пастилы. — А вам нравится царь Соломон? — Скорее да, но с определёнными поправками. Многие вещи, приписываемые ему, кажутся мне не вполне убедительным. — Мой милый Алексей Фёдорович, — вдруг начала Lise с совершенно не свойственным ей нежным голосом и склонилась к плечу юноши ближе. — Я вас поцелую, я сделаю всё, что захотите, но вы должны исполнить мою маленькую просьбу. «Вот она какая была от природы своей! — пронеслась в голове Алёши мысль. — Сдвинуть горы легче, нежели переменить её». Тем не менее с течением времени он стал замечать в ней признаки девичьей мягкости, словно Лиза постепенно оттаивала подле него. — Кажется, дело плохо, — испугался Алёша, думая вслух. — Маленькие просьбы всегда так сложно исполнять. — Вот такую ма-а-аленькую, — продолжала девушка, показывая ноготь своего мизинца. — Вы обязаны знать… нет, я уверена, что вы знаете, где живут в нашем городе мальчики и девочки от пяти до десяти лет. — Нет, я не имею об этом представления. — Вам хочется, чтобы я дознавалась об этом у Ивана Фё-ё-ёдоровича? Рискуете оказаться в крайне неловком положении!!! Родное имя больно кольнуло Алёшу. Он хотел было сказать Лизе, что Ивану Фёдоровичу в любом случае будет всё равно, однако… — И зачем тебе эти девочки и мальчики? — Я хочу им раздать конфет. Вы понимаете, это будет им очень приятно. Алёша с тяжелым вздохом осознал, что любой другой порядочный человек на его месте непременно произнес бы эту короткую, укоризненную фразу: «Вы с ума сошли». Но всех его душевных сил в эту минуту хватило только на вымученное подобие улыбки.

***

Глянешь — сразу настроение поднимается, точно какой-то радостный праздник нынче. Здесь каждый уголок пропитан ярмарочным духом, он витает повсюду, стоит лишь сделать шаг. Ивана торговцы звали барином, знакомые крестьянские мужики глядели завистливо да усмехались, и вдогонку просили: «Ба-а-рин, подайте Христа ради, милостыньку-у…». Только веселые гулящие девицы в ярких сарафанах и платочках, сдвинутых назад на голову, не останавливали его, а лишь хохотали. Но вернемся к Алёше. День его именин уже совсем близко. О чём ему любезно при каждой удобной возможности напоминали: — Алёша, Алексей Фёдорович, — взволнованно шипел Иван, поспешая следом за юношей через людское море гуляющей площади, — я, будучи твоим попечителем, должен сказать, что… — Не надо! — Не надо драматизировать — вот что! Просто умерь свой категорический отказ слушать меня до уровня лёгкого недоумения. — А вот ты когда излечишься от постоянной иронии? — Об этом мы поговорим в другой раз, — картинно закатил глаза Иван, на ходу похлопывая себя по карманам пальто, явно отыскивая спрятанный конверт. — Если ты ничего не имеешь против, я хотел бы сходить отобедать с тобой. — Это невозможно, — возразил Алёша и запечатлел быстрый, братский поцелуй в Иванову щёку, чтобы затем также быстро сбежать, — меня ждёт Миша Ракитин. — Печально, — горестно протянул Иван, поглаживая поцелованное место. — Однако не в моих привычках обижаться на такую невежливость, ведь я всегда испытывал необъяснимую слабость к тебе. Будучи уже далеко, юноша успел посмотреть на Ивана и пренебрежительно бросить через плечо: — Причём временную и мимолётную, раз хочешь как можно скорее отослать подальше. — Ты неисправим, — бормотал под нос Иван. — Сделай милость, вечером всё-таки приходи ко мне. Прошу тебя… Но Алёша уже ничего не услышал и бежал прочь, преследуемый солнцем. Иван, держа в кармане брюк всё ещё не вручённый конверт, лишь тяжко вздохнул и наморщил брови, раздражённо сокрушаясь: — Ну кто найдёт управу на этих бессердечных мальчишек?

***

— Полежи спокойно, — чей-то взволнованный, совсем близкий голос вдруг прозвучал над постелью, а следом появились и чьи-то заботливые руки, бережно ощупывающие его лоб: — Нет-нет, ещё рано… Алёша попытался отвернуться прочь. Пахнущий ромашковым отваром платок на секунду скользит по его лицу, стирая капли пота с горящих щёк. Однако изнеможение взяло своё — и он заснул. Глаза открываются лишь под утро. Его старший брат, Иван, бледный и осунувшийся, с расстегнутой почти до половины мятой рубашкой, сидел на низкой табуретке, привалившись грудью к его кровати. — Ну здравствуй, — произнёс он, глядя исподлобья и пытливо щурясь. — И всё-таки Господь сжалился над своим херувимчиком. Иван присел к полусонному Алёше в постель, осторожно стёр шероховатыми пальцами набежавшие слёзы, пригладил брови и медленно посмотрел… а затем ласково поцеловал его влажный глаз. — Даже твои слёзки сладкие-пресладкие… — быстрый шёпот обжёг Алёшин висок. — Скоро всё пройдет, совсем скоро закончится. Можешь повернуться? — А мне ведь известно, о чём ты сейчас размышляешь, — проговорил Алёша, внезапно задрожав всем телом. — Это совсем несложно угадать, Лёша. — Нет, вовсе не то, что ты считаешь, будто бы я полагаю, что именно ты обо мне думаешь. — Твой стиль изложения сильно страдает от постоянного чтения Канта. — Не то я имею в виду… Тебе приходит мысль: «Ну как он опять умудрился свалиться с припадком?». Так ведь? — Брось взваливать на меня чужие грехи. Поднимайся-ка, дружочек, прогуляемся по дому, разомнёмся. Давай лапку свою сюда. — Ну ты точно нянька какая-то, а не родной брат, — укоризненно бросил Алёша, тяжело вздохнув, однако протянул ладонь навстречу. — Нянька, правда, весьма заботливая и опытная, но всё равно нянька. — А вот ты умница, — Иван досадливо вздохнул, но всё же заключил брата в объятия, примирившись с его нерешительностью, — только нужно будет после опять соснуть. — Мне лучше, правда. — У Алёши ослабли ноги, но его тут же подхватили под бок, чтобы отвести в уборную. — Горе моё ненаглядное, — негромко усмехнулся Иван, крепко придерживая. — И Христа ради, осторожнее ступай, не споткнёшься бы невзначай, да ужо другой раз ловить не стану… Не пряча улыбку, пусть и уставшую, но всё равно радостную, Алёша понимающе кивнул. Потому что точно знает: Иван его поймает. Как и всегда. Чуть погодя они вернулись в спальню, и Иван аккуратно уложил Алёшу в остывшую кровать обратно. Присаживаясь рядом, прижал ближе, дал ему пить из своей чашки, а затем сунул бараночку. Алёша всё это время широко зевал и недовольно сопел в родную грудь, нервно вздрагивая от холода. — Ну-ну-у, всё уже, — Иван окончательно завалился с ногами, укутал брата поплотнее в кипельно-белую перину. — А давай-ка ты, соколик, спать?.. Тот незаметно устроил голову Алёши у себя на плече и начал мерно покачиваться, словно на волнах: вверх и вниз. — Баю-баю-баю-лю, — еле-еле шептал Иван, держа лицо младшего в своих ладонях. — Уж Алёшеньку люблю, нову баюшку куплю. Стару выброшу, да нову выкрашу. Мальчишка неверяще прижался ближе, скуля что-то нечленораздельное и чувствуя тепло любимого тела. Слушая дыхание рядом, он постепенно проваливался в навеянный тяжёлой ночью сон. Старший внимательно гладил его волосы, слегка касаясь пальцами макушки. — Баю-баюшки-баю, — тихо-тихо байкал того Иван, пока Алёша теменем грелся о чужой подбородок. — Не ложися… — …на краю, — едва слышно подсказал Алёша. — Придёт серенький волчок, — с лёгкой усмешкой продолжил Иван, пропуская русые пряди через ладони. — Лёшу схватит за бочок… и потащит за лесок, под ракитовый кусток. Мы Алёшу не дадим, Алёшу надо нам самим. Иван почувствовал горячие губы на собственной шее, поэтому как можно крепче сжал юношу сквозь кокон пухового одеяла. Проговоривши весь вечер шепотом глупости, они оба, довольные, как черти, легли наконец-то спать. Тесно прижавшись друг к другу — ночь выдалась для них невыносимо душной, — и засыпая, Алёша по-детски держал брата за руку: всё ещё не веря, всё ещё боясь отпустить.

***

— Здравствуйте, Катерина Ивановна, — сказал Алёша, невесомо целуя её ладонь. Красота её жестокого взгляда обжигала его. — Я вас очень давно не видел. На блестящей скатерти стоял самовар на спиртовке, блестела тонкая чайная посуда. Горничная поставила на стол холодное мясо, маринад, а затем и графинчик с водкой. Завершала эту картину бутылочка французского Шабли. — Я не ужинаю, выпью только вина, но вы сперва покушайте… Сегодня у меня важные дела, — рассмеявшись и сверкая агатовым блеском прекрасных глаз, проворковала девушка, — ведь скоро я планирую стать невестой. — Да, теперь все русские девушки стараются как можно скорее становиться невестами. — весело отозвался Алёша, благодаря горничную за приготовленный чай. — Это сейчас в моде. Вторая служанка налила в бокалы вино — какое-то заморское, ароматное и густое, — хоть молодой человек слабо разбирался в сортах вина, даже он почувствовал, что напиток наверняка превосходный. Марфенька тем временем подала барыне мундштук с египетской папиросой. Проведя рукой по складкам платья на коленях, Катерина Ивановна поинтересовалась: — Курите? — Не имею привычки. Простите. — Очень хорошо. Впрочем, ваш срок пребывания среди мирских соблазнов столь невелик. Поэтому и вы когда-нибудь обязательно сломаетесь. Карточной игрой тоже пока ещё не овладели? — Нет. — Вы как-то односложно отвечаете. Сразу видно, что у вас нет привычки беседовать с женщинами. — С женщинами? — удивился Алёша. Ему никогда не приходила в голову мысль, что с женщинами нужно как-то особенно разговаривать. С ними следует быть ещё более вежливыми, но больше ничего. — Но вы ведь не женщина, вы благородная барышня. — А вы знаете разницу между просто женщиной и благородной барышней? — полюбопытствовала Катерина Ивановна и ласково усмехнулась. Катерина Ивановна была чудовищно горда и самолюбива. И юноша понял о ней это сразу: по хищной улыбке, по аромату её парфюма, по особенной манере смотреть и моргать глазами. По театральному голосу, которым она разговаривала раньше с Иваном. Девушка кокетничала перед самой собой и другими, дразнилась своими страданиями, которые якобы зиждились на том, что ей чертовски не везёт по амурной части. — Знаю. — Parole d'honneur, да кто же вам объяснил? Покойный батюшка ваш, али Дмитрий Фёдорович успел? — Нет, я это знаю сам. — По опыту? — Н-нет, — робко возразил юноша, краснея. — Боже мой, Марфенька гляди-ка, диво-то, он засмущался! — вскрикнула девушка и захлопала в ладоши, — Алексей! Почему же закрыли лицо?.. До чего же вы милы, как там французы выражаются, аншантэ прямо… да ведь же ещё ма-а-альчик! Вдруг Алёша крепко взял через стол её руку и подержал в своей, пока та с весёлым спокойствием пускала из губ колечки дыма. Он отпустил её ладонь и будто шутя сказал: — Я теперь понимаю, Катерина Ивановна, отчего вы влюблены в моего брата. — А-а? — Да-да. — кивает Алёша. — Вы такая же сумасшедшая, как и он. Девушка двусмысленно улыбается и тут же отпивает вина. Потом её лицо становится серьёзным, и она, точно в раздумье, проговаривает: — А вот вы мне практически незнакомы, хотя помню вас дитём всего лишь несколько лет назад. Но, несмотря ни на что, считаю, что даже такой маленький юродивый, каким вы являетесь сейчас, блистающий притом смеренными добродетелями, далеко уступает Ивану Фёдоровичу. Впрочем, именно его-то я искренне и люблю, — добавила она спокойно, будто этими словами исчерпывающе объясняла ситуацию. — Я тоже, — обречено вымолвил Алёша, кусая щёку изнутри, — я сильно привязался к брату Ивану. — Вот именно здесь и заключается наша с вами величайшая трагедия. Не представляю, как ещё до вас донести… Он настоящий мужчина, средневековый рыцарь, вы понимаете? Если случится беда вроде крушения корабля, он непременно уступит место женщинам и детям, а сам погибнет. У него невероятная сила воли. Признаюсь честно, сначала я не испытывала сильных чувств, но отчего-то захотела сойтись и поговорить между делом, когда будет такая возможность. И только потом я его узнала. Сейчас… — Катерина Ивановна замолчала ненадолго, задумавшись, — сейчас, если бы с ним случилось несчастье, как когда-то давно в тот трагический день, я бы точно не пережила эту утрату, знаете ведь? Алёша еле заметно склонил голову в неуверенном согласии. После, когда они прошли в другую комнату и уединились, стягивая перчатки с рук девушка проговорила: — Моих тёток нет в городе, а горничная нынче заночует у сестры. — Вы будете спокойно спать, Катерина Ивановна, — произнес Алёша, чувствуя некоторое беспокойство от направления разговора. Однако девушка лишь мельком глянула на вновь покрасневшего юношу и снова засмеялась. — Не хотелось бы. — Она вдруг подошла к тому и уже сама обхватила двумя руками его ладонь, прижимая к своей груди. — Останьтесь в гости, Алексей Фёдорович. Мне есть что вам показать. Например, свою игру на фортепьяно — ведь я играю превосходно. Хотите послушать? Не шелохнувшись и чувствуя, как вспотела его рука, лежащая на груди девушки, Алёша пристально посмотрел на её застывшие черты лица. И вдруг хозяйка придвинулась ближе, вмиг став суровой и раздражённой: — Ничего не понимаю. Вы издеваетесь или нездоровы вовсе? — Нет, нет, — уклончиво сказал Алёша. — Что с вами? — Я не знаю, Катерина Ивановна. — Непобедимый вы человек, Алексей, — с надрывом припечатала напоследок Катерина Ивановна, окончательно отпуская его руку, — и сама невинность, недотрога, достойная высших чинов ангельский лиги. Алёша быстро раскланялся я и незаметно с шалой улыбкой утащил со стола барыни кусок хлеба. И нужно ли только знать бедной Катерине Ивановне, какие черти водятся в тихом омуте мыслей у так называемого «недотроги» в голове?

***

На протяжении нескольких недель после своего странного припадка с Иваном Алексей жил в состоянии полного внутреннего затишья, ничем не нарушаемого извне. Он почти перестал выходить из дома, ни с кем не общался и лишь лениво листал попадавшиеся под руку книги. Время от времени перед ним всплывали воспоминания о встречах с Лизой и Катериной Ивановной, однако уже не вызывали прежнего волнения и живости чувств. Алёша, вспоминая Ивана, думал, что рассчитывал обнаружить в нём чуть больше сердечной муки по его «надменной гордячке», как однажды он сам прозвал Катерину Ивановну. Как оказалось, сам Иван ожидал нечто похожего уже с его стороны по отношению к Lise. Разговоры ревнивцев порой удивляют и поучают одновременно, хотя редко завершаются столь же восхитительным образом… Однажды, когда они лежали, смаявшиеся и упоенные близостью, Алёша на радостях, в порыве стыда даже признался: он ведь думал — как прочие в их городе, что после суда над Митей Иван решит тут же пожениться на своей спасительнице. Мечтал даже через пару лет нянчить их общих с Катериной Ивановной детей. Но едва услышав чужие излияния, Иван, не выдержав, так горько и зло захохотал, что юноша вполне привычно огорчился, и тому пришлось тут же извиняться ласковыми поцелуями за нечаянно нанесённую обиду. Следует отдать должное госпоже Верховцевой — она потерпела поражение с истинным благородством. То есть как… ну, она благоразумно предпочла хранить молчание и сохранить их маленькую тайну. Само собой, неизвестно каким именно образом появились её роскошные драгоценности, атласные модные платья и даже, к удивлению Алёши, бриллиантовые серёжки для обеих её столичных тётушек. Конечно, если уж и называть вещи своими именами, то, по мнению Ивана, молчание её обошлось ему чересчур дорого, но на то она и дочь из знатной генеральской семьи. Другими словами, всегда держит нос по ветру. Густые сумерки зажглись в оранжевом облаке заката, и субботний покой залил всю городскую округу. И под вечер смертельная усталость обоих сменилась утробной истомой. — Никогда-никогда не оставишь меня… — иступлено шептал Алёша и без тени былого стыда как можно сильнее прогибаясь в пояснице. — Никогда больше не отпущу тебя, слышишь?! — шипел он, задыхаясь, сжимая Ивана всем собой, ртом, зубами, ногтями и бедрами. — Только попробуй отречься или не поверить… Я же… В т-тебя… тогда поверил!.. Он действительно не отрекся ни тогда в трактире, ни на суде, и до самого конца верил в его невиновность, в его чистоту. Сокрушенный сомнениями и страхами, дрожащий от тоски и скорби, от предчувствия неминуемо горя — не отказался от Ивана, недавнего своего любовника, от провокатора убийцы своего отца, от угрозы мечтам старца Зосимы о торжестве любви и мира Царства Христова на земле… не отрекся, пришел к нему с просьбой найти способ, переубедить Митю, отвратить от побега, пощадить хотя бы безутешную Катерину Ивановну, или Грушеньку — в чём они виновны, они даже не знали о готовящемся в их семье преступлении… — Ваня… Ванюша, до моих именин ещё целая неделя, я не успел собрать свои вещи, ещё и билетов на поезд в Москву нет, не спеши отпускать меня от себя, я ведь непременно пропаду и погибну точно, — нежно просит Алёша, Леша, Лешечка, обхватывая лицо Ивана голыми, длинными руками и целуя его как можно более жадным, ненасытным поцелуем… От этого Ивану кружит голову — он взаимно вязнет в этом странном, опасном притяжении. Да когда этот глупый ребёнок так просит, да кто бы ему ни ответил, кто бы смог ему возражать… Кто же решится раз и навсегда добровольно лишить себя солнца над головой? И Иван не отказывался и отвечал: губы касались худых рук, ладони ласково гладили горячие щёки. Безусловно, он презирал свои порочные мысли и то, как он денно и нощно ублажал Алёшу в них… Только он-то и не понаслышке знает: познавший хоть единожды тепло истинной нежности — навечно отмечен ею. Знает то чувство, когда огненный меч Архангела пронзает сердце, оставляя глубокую рану, с которой уже невозможно обрести покой и не знающую ни меры, ни предела, и остается лишь взывать, молить о пощаде: «Взгляни же мне прямо в глаза, мой хороший, мой навеки возлюбленный, почему ты не доверяешь? Мой пугливый и дикий отшельник?». — Да, мне уже почти двадцать один, но ведь целую неделю ещё предстоит прожить… — внезапно пересохшими губами и сиплым голосом еле выдавил мальчишка, — неужели тебе так невтерпёж вернуть меня под крыло Ефима Петровича? «Вот зачем дано человеку тело», — смиренно рассудил Иван и со стоном поцеловал брата в переносицу. — «Чтобы лечь костьми во тайное служение греху плоти. Чтобы по-животному совокупляться, голодающее овладевать, погружаясь в наслаждение, струящееся внутри нас, от которого вдруг так сладко и постыдно зудит под рёбрами». Алёша прикрыл глаза и запрокинул голову, позволяя Ивану уложить себя на белые простыни. Последний предвкушающее, не без удовольствия облизал губы, глядя на совершенно разнузданный, порочный вид брата перед собой. Ах-х, так вот каково это — любить! Да. Вот что ему было нужно. Единственное, что ему когда-либо будет нужно. Сладчайшая пытка, какую только можно вынести. — Без воли Христовой ни один волос не упадёт с головы человека, — со вкрадчивой язвительностью ответил Иван и аккуратно поднёс запястье брата к губам, запечатлевая долгий благоговейный поцелуй. Казалось, происходящее безмерно веселило его. — О-о, я смирён перед волей Господа. Не мигая, прямо на Ивана смотрели расширившиеся, сиявшие в слезах, голубые глаза. Алёша за всю свою жизнь не чувствовал себя так беспомощно и умоляюще. Потому что брата он очаровывал, уговаривал, прельщал, прижимался губами к ключице чуть выше сердца: «Ну же Ванечка, милый мой Ванюша, ведь ты такой хороший, добрый!». И мальчишка был настолько раскован в эту минуту, что Ивану казалось, будто он, прикасаясь к нему, обжигает себе руки в трепетном восторге от их близости. — Помнишь, тогда в «Столичном городе» ты сказал, что ужасно любишь одного русского мальчика, — загнанно мурлыкал Алёша, — сказал, что отныне я в твоей власти и никому другому ты меня уже никогда не уступишь. Иван мягко приложил руку к чужому предплечью, хищнически вжал в матрац: «слушайся», — на мгновение удерживал тонкую нить биения сердца на крепкой шее: «поверь мне», — нежно касался пальцами мокрых век, наслаждаясь трепетом ресниц: «не думай больше, ощущай лишь меня». И вот Алёшу уже отпустила тревога, он слушал, охваченный обжигающим жаром снизу бёдер, прижимался к чужом паху. Его брови ломко изогнулись, чувственные уста размыкались, — всё лепетал и лепетал упрямо: — Ты же знаешь, Иван, я от тебя никуда не денусь. У меня отменный почерк, останусь при тебе писарем, честнейшим приказчиком, оставь меня сам лакеем, как почившего Смердякова, буду первым в очереди на ошейник, да хоть у кухарки в подчинении, Ваня, кем хочешь меня оставь! Только бы Господь сохранил нас вместе, лишь бы не разлучались. — Мой любезный друг, Алёша. Алексей Фёдорович, — щекотно целуя его глаза и расталкивая колени в стороны, распевно начал Иван, — я уже давно всё про себя растолковал, и пришел к мысли, что не желаю тратить ни минуты твоей драгоценной молодости. Алёша понуро содрогнулся и сжал его пальцы своими, но никак не открывал глаз. Ведь старший должен быть умнее, гуманнее и прекрасно понимать — лежачих не бьют. Даже раненую птицу щадят одним метким выстрелом насмерть. — Теперь, когда тебе вот-вот исполнится двадцать один, и ты войдешь во весь свой цвет лет… — Иван дышал неровно, бережно овладевая своим отчаянным, своим испуганным мальчишкой. — И более не нуждаешься ни в чей опеке, наставлениях в управлении имуществом и всех прочих ненужных научениях… — Это всё неправда, — отнекивался Алёша. Трясёт взлохмаченной головой на подушке, сильно зажмуривался, тянулся навстречу саднящими, прокусанными губами, — неправда, потому что я совсем-совсем бестолковый, и мне нужны твои уроки прямо сейчас, понадобятся и завтра, и через день, и через неделю, месяц… Всю жизнь! Солнце медленно исчезло за горизонтом и темнота накрывала комнату вслед. Сброся спесь после взаимных ласк и окончательно разомлев, Иван взял тяжёлый чугунный подсвечник в одну руку и вернулся к кровати. В другой руке он сжимал штемпельный конверт. Алёша, весь мягко укутанный в простыню, вдруг тускло интересуется: — И что будет дальше? Иван молчал. Присел рядом, ставя догорающую свечу на столик подле постели, и великодушным, щедрым движением протянул конверт имениннику, не забыв лукаво подразнить — бери-ка, мол, пока добрый, получай свой презент. Алёша вдруг засмеялся так, что слёзы навернулись ему на глаза. Но конверт он всё-таки взял. — Алексей… — голос Ивана неожиданно смягчился, уступив место тёплой братской нежности. — Предвижу град обвинений, вероятно, это не совсем тот подарок, который желает получить уже взрослый юноша к именинам. Однако перед тем, как оторвать тебя от своего сердца и уже навечно отпустить на волю… Полагаю, даже без такого подарка тебе нынче не обойтись. От последних слов Алёша вспыхнул, как пион, и у него перехватило дыхание. В скромном даре от Ивана Фёдоровича, разумеется, не было ничего такого. Куда уж там! Он хотел было заказать перстень с их вензелями у одного знакомого ювелира — но замотавшись в делах, совсем никуда не успел. Пришлось в срочном порядке переменить планы. Тем временем Алёша, нервно ломая непослушную печать пальцами, обнаружил внутри заверенный договор из нотариальной конторы с назначением ежегодного содержания по пять тысяч рублей под подписью самого Ивана. К этому же прилагается законное наследование суммы в сорок тысяч разноцветными купюрами от покойного Фёдора Павловича. — Только не трать всё разом, — покачав головой, Иван усмехнулся. — Ва-а-аня… — Алёша растеряно глядел на конверт с деньгами перед собой, — да разве мне нужно теперь столько.? — Ну вот видишь. Из меня действительно никудышный опекун или нечто в этом роде… Но на прощание скажу, что у меня никогда не было намерения привязывать тебя к себе силой. Ты можешь начать путешествовать, учиться в любом из университетов Европы или, если будет угодно, пожертвовать всё на благотворительность и удалиться обратно в скит… Я просто хотел сказать, только не знаю, едва ли могу в эту пору надеяться и просить… — Не смей даже думать о сомнениях! Восхищённый и одновременно умиротворённый, Иван благодарно поцеловал каждое его веко. А всё потому, что в золотом свечении ему улыбалось самое прекрасное на всём белом свете лицо. Его мальчишка — нет — уже почти молодой человек захохотал легко и свободно в ответ — как может смеяться лишь юность, и только от счастья. Иван внезапно понял, что хочет слышать этот смех не только сейчас, но и завтра, и послезавтра… чтобы этому ребячьему смеху не было ни конца, ни краю в этой его новой внезапно наступившей взрослой жизни. «Как же всё-таки ты вырос, а я и не заметил. И кто только научил тебя так пленительно и вместе с тем беззаботно улыбаться», — рассентиментальничался в душе Иван, очевидно, не вовремя. Он склонил чужую голову ближе, вдумчиво задышал в изгиб шеи брата, прихватывая солоноватую кожу губами. Алёша, тепля улыбку и чувствуя обоюдную тягу к телу напротив, осторожно повернулся к Ивану нос к носу, отчего последний вдруг сбился смущено: — А ещё мне кажется, что я давным-давно тебя… «Знаю» — тихо шепнул на вздохе мальчишка одними устами.