🐍
2 сентября 2025 г., 09:47
Когда Юма говорит: «Ты уедешь с северянами», — Алтан даже не вздрагивает и не поворачивается к ней лицом. Скупо кивает и продолжает отрезать высохшие бутоны роз острым кинжалом, не позволяя руке даже на мгновение выдать сковавшее его отчаяние.
Он всегда знал, что так будет, не случилось ничего необычного. Ему следует принять это с достоинством принца, коим он и является.
— Будь готов к исходу недели, — продолжает сестра, сверяясь с бумагами, поданными слугой.
— Готовиться к свадьбе? — ровно спрашивает Алтан, будто сердце его не бьётся о грудину, как сошедшая с ума пичужка. Кинжал в руке не дрожит.
— Ты не часть соглашения, — столь же ровно отвечает Юма за его спиной, — ты часть подарка.
Алтан кивает и только на мгновение прикрывает глаза. Он же знал, что так будет, истерить нет смысла. Рождённый омегой принц королевского рода Дагба обречён стать подарком, если не политическим супругом. Впрочем, для крепких браков и дипломатических союзов королевская кровь отнюдь не нужна, в стране полно аристократов, предоставляющих своих детей на благо своей стране и кошельку. А Алтан занимает слишком высокое место, чтобы так бездарно растрачивать его ценность. Он никогда не планировал стать чьим-то мужем.
— Что я могу взять с собой? — уточняет он, когда Юма уже почти забыла о присутствии брата в его же саду. Алтан знает ответ и всё равно спрашивает, надеясь услышать от родной сестры нечто большее, чем приказ.
— Что угодно, — она никогда не пожимает плечами, это жест, недостойный королевы, и потому голос её звучит всё так же неуместно холодно, словно она не посылает родственника на мучительную смерть, а решает, сколько прислуги оставить в летней резиденции. — Как и полагается, содержимое твоих сумок тоже станет частью подарка.
«…и твоим быть перестанет», — молча заканчивает за неё Алтан. Он знал. Просто надеялся, что для него сестра сделает хоть какое-то исключение.
— Я хочу побыть один, — бросает он, когда Юма усаживается на скамейку в тени раскидистой ивы, видимо, собираясь тут поработать.
— Так отправляйся в свои комнаты, — фыркает она, не двигаясь с места.
Алтан сжимает кинжал и отпускает вспыхнувшую ярость, которая ничем ему не поможет.
— Это пока ещё мой сад, — жёстко напоминает он. — У Вашего Величества есть великое множество других мест, где можно отдыхать.
Впервые за разговор принц поворачивается к ней и смотрит в глаза. Юма выглядит безупречно и величественно, будто резная скамейка не меньше чем её золочёный трон. На изящном королевском лице ни грамма сочувствия или понимания, она смотрит слегка презрительно и даже насмешливо, словно между ними никогда не было ничего большего, чем долг.
Словно она никогда не целовала его в лоб перед сном и не называла братиком.
Словно он никогда не заплетал ей волосы и не утешал по ночам.
Ей его совсем не жаль.
— Я думала, ты сильнее, — фыркает она, поднимаясь. Слуги суетливо собирают бумаги и несутся за ней к арке, обозначающей выход из маленького колодца внутри замка, где Алтан разбил свой сад ещё в тринадцать лет. Он едва сдерживается, чтобы не швырнуть кинжал ей в спину.
Это бессмысленно. Он осознаёт свой долг перед народом.
Просто хочет попрощаться с тем единственным, что будет по нему скучать.
*
Баатар заходит в его покои без стука. Действительно, к чему теперь изображать уважение, верно? — Дедушка, — приветствует его Алтан, чуть склонив голову. Он никогда не звал этого человека иначе, но уже не помнит, когда последний раз испытывал к нему теплые чувства и получал такие же в ответ. Королевский советник, уважаемый дядя давно почившей матери, альфа, но уж точно не близкий родственник, Алтан привык. Однако сегодня ласковое «дедушка» карябает горло изнутри. — Ты готов? — едва ли ответив на приветствие кивком, спрашивает Баатар со степенностью льва. В нём тоже ни грамма сочувствия. — Разумеется. Уже не больно думать о собственном будущем, не больно видеть равнодушие в глазах семьи и слуг, но всё ещё чертовски страшно. Алтан распрямляет плечи и идёт в тронный зал, делая вид, что не замечает охрану и пристальный взгляд между лопаток. Он почти оскорблён: неужели кто-то ожидал от него попытки побега и предательства своего народа? Пусть сегодня он уже не принадлежит себе, но он всё ещё принц этой страны. — Вот и мой брат, — раздаётся приветливый голос Юмы, едва перед Алтаном распахивают двери, — надеюсь, вы найдёте его полезным. В тронном зале людей столько, что не видно стен. Все они смотрят на принца с разной степенью удивления, любопытства и восхищения. Жалости нет ни в одном взгляде, и прежде Алтан бы порадовался, но сейчас… Разнообразия ради, он был бы не прочь увидеть, как хотя бы кто-то из тех, с кем он расшаркивался на балах все эти годы, заранее по нему скучает. — Не понял? — вскидывает бровь высоченный широкоплечий альфа со светлыми волосами и светлым же взглядом. Он одет в дорогие ткани простого кроя, на плечах почти небрежно колышется парадный плащ, а люди из свиты держатся на почтительном расстоянии. Вероятно, это и есть Северный Князь Вадим — его новый хозяин. Алтана мысленно передёргивает от формулировки. — В знак нашей глубочайшей признательности за сотрудничество мы собрали самые драгоценные из наших сокровищ, чтобы преподнести вам в дар. По древней традиции нашей страны, мой любимый брат один из них. Алтан не морщится и никак не выказывает своего отношения к тому, что его — бесправного пленника в собственном доме — зовёт драгоценностью та, кто его продаёт. Князь же вскидывает вторую бровь: — Традиция дарить королевских детей? — Отдавать самое дорогое тем, кто приходит на помощь в трудную минуту, — улыбается Юма, и улыбка её острая, настойчивая, требовательная. Всем своим видом показывает, как сильно отказ её оскорбит. Алтан не может смотреть. — Нет, погодите, женитьбы в соглашениях не было! — ухмыляется князь, стрельнув веселым взглядом куда-то в сторону своей свиты. — О таком заранее надо предупреждать! Он забавный, думает Алтан, стоя мраморным изваянием перед толпой чужестранцев, что понятия не имеют о происходящем. Может быть, князь будет к нему добр. — Вы совершенно правы, — мягче произносит Юма, словно бы даже испытывая удовлетворение, произнося всё это вслух. — О свадьбе речи не было. Мы дарим нашего принца, не накладывая никаких обязательств по тому, как с ним поступить. — В смысле, как вещь? — с сомнением тянет князь, окидывая Алтана ещё более заинтересованным взглядом. — Как драгоценность, — не то чтобы с энтузиазмом поправляет Юма. — Это жест безграничной благодарности и уважения к помощи, которую вы нам оказали. Алтан терпеливо сносит оценивающий взгляд князя, обходящего его по кругу, словно тигр добычу. Он нарядился соответственно случаю, поэтому князю есть на что посмотреть: тонкие роскошные одежды, сверкающие накосники, браслеты и кольца, россыпь чешуек золота на скулах. Алтан не хочет нравиться тому, кто, вероятно, просто выебет его при первой же возможности и в лучшем случае прирежет после, однако у него есть обязательства. Он принц-подношение, демонстрация жертвы, на которые идёт корона ради победы в войне. Народ должен видеть его сильным, прекрасным и драгоценным. Даже если Алтану хочется измазаться в грязи, надеть лохмотья и заныкаться в тёмном углу. — И жениться не обязательно? — всё ещё выискивая подводные камни, повторяется князь. — И сообщать вам о его здоровье, о положении в обществе и… — Вы вправе убить его прямо сейчас, и никто вас за это не осудит, — отрезает Юма, даже не стараясь выбирать выражения мягче. Она всё делает правильно. Их гости и союзники — люди прямолинейные и другие, быть с ними максимально честными — обязанность монарха. Если бы Алтан был вправе вести такие переговоры, он вёл бы себя так же, поэтому безжалостно душит обиду на сестру за то, как она с ним жестока. Он сжимает зубы. Князь ловит его взгляд: — И как зовут мой подарок? — Алтан, — резко произносит он сам, не дожидаясь унизительного представления королевы. Пусть он сам проглотит свои титулы и регалии, но не она. От неё это будет вдвойне больнее. — Выходит, я теперь твой хозяин, Алтан? — тон князя насмешливый, когда он подходит ближе и за подбородок крутит лицо принца из стороны в сторону. — Будешь меня так называть? Дыхание перехватывает от унижения и отчаяния, во внутренности впиваются острые льдины стыда, но он не позволяет себе возмутиться и отвести глаза. Он принц-подношение. У него есть обязательства перед народом. — Если пожелаете. Он удивляется тому, каким холодным удаётся сделать тон. Таким высокомерно-отстранённым, словно отвечает всего лишь на приглашение к танцу от мелкого баронета, а не на самый унизительный вопрос в своей жизни. Алтан может собой гордиться. Да, у него есть долг, который он непременно исполнит, но он совершенно не обязан делать вид, будто тот ему приятен. — Интересно, — хмыкает князь. Затем он поворачивается к Юме и как-то не очень серьёзно ей кланяется. — Вы умеете удивить, Ваше Величество. Благодарю за подарки, похоже, с вами действительно приятно иметь дело. Юма игнорирует шутовство и лёгкое пренебрежение, которое выказывает князь, и благосклонно кивает. Вероятно, за время переговоров она привыкла к манере поведения северян, и потому видит в ней больше, чем насмешку. Или злится так же, как злился бы Алтан, но не вправе этого показать. Она ведь королева, ей не пристало оскорблять союзников, приславших солдат под её знамёна. — Да будет дом ваш — полная чаша, — говорит она миролюбиво, намекая, что гостям следует отправляться в путь. Князь ухмыляется: — Действительно, пора и честь знать. Он не возвращает королеве любезность пожеланием всех благ, но Алтан не уверен, является ли это скрытым оскорблением или проявлением простого незнания местных придворных обычаев, так что решает не оскорбляться за сестру. В конце концов, она тоже не очень задумывается над его чувствами. Князь и его свита бегло прощаются с Юмой, затем без особых церемоний уходят, быстрыми и широкими шагами преодолевая коридоры. Алтан медлит лишь мгновение, прежде чем последовать за ними, ни разу не обернувшись. Ему не с кем прощаться.*
Алтану подают коня — его собственного, по его же собственному приказу этим утром — и он взбирается в седло до того, как князь успевает отдать какие-либо приказы. Алтан сам приближается к нему, лавируя меж свитой, и пускает коня на полшага позади княжеского. Это несложно — он привык ехать так подле Юмы, соблюдая этикет, — и даже в некоторой мере успокаивающе. Пусть его будущее неясно и тревожно, но в мерном покачивании коня под седлом ощущается какая-то привычность, которая позволяет Алтану дышать. По правую руку князя и очень к нему близко едет ещё один всадник в одеждах похожего кроя и тканей, человек с темными волосами и с заметной щетиной, от которого остальная свита держится так же далеко, как и от князя. Вероятно, это боярин Олег, вернейший из его воевод, о котором слуги шептались во всех углах замка. По-братски близкий к князю альфа, вероятно, может рассчитывать на то, что подаренного омегу разделят с ним. Алтан давит дрожь и смотрит только вперёд. Нет смысла предполагать, ждать и бояться. (Ему всё равно страшно). Они проезжают по главной улице столицы под радостное улюлюканье и благодарные крики толпы, в князя и его спутников бросают цветы, яркие ленты и крашеные перья. В тяжёлые военные времена союзники, приведшие с собой армию на защиту территорий их государства, — для простых людей кто-то вроде богов. Их они молят о безопасности, им доверяют дома и хозяйства, им обещают своих дочерей. Алтан выпрямляет спину и покровительственно улыбается. Он знает, как они на него смотрят — как на героя, как на мученика, как на того, кто от имени всей королевской семьи оплатит спасение огородов, лавок и скотных дворов. Во дворце до Алтана никому не было дела — традиция, политический ход, экономическая выгода; здесь же он сияет наравне с Северным Князем — великая жертва во имя спасения страны. Алтана увезут, и ни один из этих людей не откроет ему двери, если он сбежит и попросит приюта. Но когда его изнасилуют, продадут, убьют, разберут на сувениры в Северном Княжестве, здесь о нём будут раз в год вспоминать и плакать. Так было с прадедушкой Алтана. И с одним из его дядь. На большее Алтан никогда не рассчитывал. — Хоть бы цветочек себе поймал, Драгоценность, — ухмыляется князь, обернувшись. — На память. — К чему мне об этом помнить? — не поворачивая головы спрашивает он. — Ну как же, — хохмит князь, — проводы невесты, все дела. Вон как тебе кланяются! Алтан смотрит в его глаза и замечает, как нахальная улыбка слегка меркнет. Интересно, что князь видит в его взгляде? Алтан ведь и сам не знает, какие эмоции в нём отражаются прямо сейчас. — Я не невеста, — отрезает он холодно, — и кланяются они не мне. А потом снова смотрит вперёд. Уже видны городские ворота, украшенные цветами и красными флажками, дети свисают с уличных фонарей и подпрыгивают на плечах своих отцов, и Алтану становится так больно, как не было никогда. Он хочет зажмуриться, чтобы проглотить эту боль, чтобы не дать слезам скатиться по щекам, но нельзя. Никто не должен видеть. Он сжимает зубы, растягивает губы в королевской улыбке и держит спину, проживая свою боль капля за каплей. Это конец. Сейчас ворота закроются за его спиной, и люди, выдохнув, отправятся по домам: заняться своими делами, проводить мужчин на войну и приготовить обед для детей. А Алтану больше некуда будет вернуться. Впрочем, ему и раньше было некуда. — Ну и что мне положено с тобой делать? — равняя коней, спрашивает князь, когда шум толпы стихает за спинами, а Алтан почти не видит дороги от паники, скручивающей внутренности. — У меня как-то не было раньше рабов, не знаю, как быть. Воздух застревает в горле, мешая вдохнуть и выдохнуть. Раб. Взгляд, наверное, ломается где-то на полпути к глазам князя, потому что тот вдруг неловко хмыкает и почёсывает шею. Но не извиняется. — Что угодно, — наконец может выговорить Алтан, и голос его даже не хрипит. — Как перстни на ваших пальцах не могут выбрать свою судьбу, так и я не могу выбрать свою. — Но раз «традиция», то есть и опыт? Что делали с другими? Алтан предпочёл бы не подавать идей своему условному хозяину, но долг велит отвечать честно. В конце концов, даже если соврёт, это ничем не поможет. — Моего прадедушку, насколько я знаю, дарили народу Великого моря, — он делает паузу, чтобы вдох не прозвучал сорвано и напугано. Не глядя князю в глаза, он продолжает настолько ровно, насколько может, — их царь счёл подарок недостаточно красивым для своей постели и отдал его солдатам. В награду за то, что те пришли воевать под нашими знамёнами. Князь присвистывает, но Алтан не видит выражения его лица. Он просто не может на него смотреть. — По окончании войны нашей семье была прислана карта с местоположением его последнего пристанища. Царь сообщал, что в спешке похороны не проводились, но он позволяет его родным сделать это самостоятельно. — А дальше? — с каким-то серьёзным любопытством уточняет князь, когда Алтан не продолжает. Принц ведёт плечом. — Я не знаю. В наших архивах не сохранилось упоминаний о том, что было после. На том месте нет никаких могил, я… навещал его однажды. Голос всё равно предательски вздрагивает, и Алтан устало прикрывает глаза, продолжая: — О судьбах подаренных в принципе мало известно. В наших архивах множество записей о том, кто, когда и кому был подарен, но на этом их истории кончаются. Многие союзники возвращаются к нам из века в век, и порой даже ожидают королевского подарка, но ничего не говорят о прошлых. Только потому, что ваше княжество прежде было так далеко и так недоступно, я — первое подношение вашему роду. Иначе для вас это не было бы сюрпризом. — Да уж я бы запомнил, — ухмыляется князь, — если бы кто-то когда-то рассказывал, как в далёкой стране королевичей раздают. Голос его сочится насмешкой, сальной игривостью, и Алтан едва сдерживается, чтобы не дёрнуть плечом, сбрасывая его взгляд. — И откуда же пошла эта традиция? — продолжает князь. — Неужто не жаль царских отпрысков разбазаривать? Ответы на эти вопросы старательно вдалбливали в голову всех юных принцев и принцесс, оттого и легко ответить: слова сами идут на язык, и можно отвлечься на родные пейзажи, с каждым шагом остающиеся всё дальше за плечами. — В нашем роду принято растить как минимум двоих детей: девочку-наследницу и мальчика-омегу, как раз на случай, если потребуется показать народу серьёзность ситуации. Редко, когда всё выходит, как хочется, а потому детей обычно бывает больше. Только в нашем поколении всё случилось само собой: первая девочка и второй омега. — Хм? — князь вопросительно склоняет голову. — При чём здесь народ? Я так понял, это для союзников. Что-то вроде «глядите, какие мы щедрые». Алтан кивает и даже позволяет бросить в сторону князя короткий взгляд. Боярин Олег как будто тоже внимательно прислушивается. — Да. Однако первостепенная роль подношения не в этом. Щедрость можно проявить по-разному, но для простых людей она не имеет значения. Крестьяне идут на войну, отдают свои посевы и скот для прокорма армии, и порой даже не для своей, как в случае с вашей помощью. По их мнению, королевская семья и министры сидят в безопасности замка и ворочают их судьбами без жалости и потерь. Традиция отдавать принца в благодарность за помощь появилась для того, чтобы наш народ верил в серьёзность ситуации. Чтобы принимал чужих солдат как своих, чтобы шёл в бой ради защиты, а не из-под палки. Боярин как-то поощрительно фыркает, князь почёсывает гладко выбритый подбородок. — Раз во главе вашей страны всегда стоит королева, так почему бы не отправлять её братьев на войну вместо того, чтобы раздаривать их, как безделушки? Тоже охренеть какая серьёзность. Алтана даже веселит их наивность. — В ваших краях так принято? Чтобы омега мог взять в руки оружие и воевать против альф? — Не принято, — соглашается князь. — Но в наших краях и женщина-правитель — редкость. Пусть бы принц-омега пошёл в бой и проиграл там, как сотни простых солдат, но для народа всё одно — демонстрация серьёзности. Нет? — Глупо столь бездарно лишаться ценного актива, — отрезает Алтан. Юма бы сказала «по-мужски», но он не Юма. Не будь он принцем, он бы тоже предпочёл умереть в бою, чем от руки «хозяина». — Вы забываете, что нынешняя традиция не только диалог с народом, но и подкуп союзника. Князь смеётся. Смех у него гулкий и глубокий, открытый и такой… безопасный. Алтан пытается посмотреть на него, как омега на альфу, и ему нравится то, что он видит. Будь у него шанс когда-либо получить супруга, он предпочёл бы его. — Признаю, резоны в этом есть. А альф не дарите? — История знает подобные примеры, — нехотя сообщает Алтан, возвращаясь с небес на землю. — Но альфы чаще отправляются на поле брани и возвращаются с победой. Столь же часто их выгодно пристраивают в политические браки. Дарить их так же, как омег — менее эффектно. В конце концов, мало какой союзник-альфа заинтересован в них. Князь долго и насмешливо смотрит на него, силясь, видимо, что-то понять. — Ты уверенно сидишь в седле, — замечает он. — Я принц, — вздёрнув подбородок, бросает Алтан. Однако запоздалая дрожь пробегается по всему телу от осознания: уже нет. Теперь не принц. — Был им рождён и воспитан. Князь хмыкает, наверняка заметив заминку: — Ну вот и посмотрим, на что способна твоя королевская задница. Привал будет только на ночлег, — и наконец отворачивается. Алтан старается незаметно выдохнуть сквозь сжатые зубы. Что ж. По крайней мере, до вечера его не тронут.*
За всю свою жизнь Алтан объезжал королевство четырежды: в двенадцать и шестнадцать — с отцом, в восемнадцать — со свитой, и в двадцать три — с Юмой, уже ставшей королевой. Все эти разы он видел вычищенные до блеска домики сельчан, цветочные гирлянды повсюду и яркие улыбки торгашей, предлагающие лучший товар. Всегда было сложно совмещать эти картинки с отчетами о недостатке продовольствия, набегах разбойников или последствиях наводнений, но обоих — принца и кронпринцессу — старательно приучали верить и собственным глазам, и донесениям доверенных лиц. Юму на выездах заставляли встречаться с главами городов и поселений, отделять зёрна истины от плевел лебезения, а Алтану позволялось говорить с простым людом и самому принимать решения о том, что правда, а что напускное. В те времена, когда они ещё были близки, сестра пробиралась в его комнату после отбоя, чтобы вместе обсудить увиденное и услышанное. Сейчас же Алтан едет по своим — уже не своим — землям в пятый и последний раз. Свита Северного Князя не заходит в крупные города, а сёла обходит по самому краю, и всё равно Алтан видит цветочные гирлянды и улыбки на усталых лицах простого люда. Они сторонятся чужой армии, но на принца смотрят с благодарностью и почтением, поэтому приходится держать осанку и иногда поддерживающе улыбаться тем, кто осмеливается подойти ближе. Спустя несколько долгих часов в седле делать это становится всё сложнее и сложнее, но он справляется. Возможно, он проживает последние минуты своей жизни, сохраняя честь и достоинство, и не может ими разбрасываться. Порой голод скручивает внутренности до темноты перед глазами. Алтан проклинает себя за то, что не догадался приказать собрать в седельную сумку припасов, но старательно держится в седле. Будет унизительно упасть с коня просто от недоедания, как какой-нибудь изнеженный царёк. Алтан голоден, но не слаб. Впрочем, спустя ещё несколько деревень, князь снова равняет коней, протягивая ему лепёшку с начинкой и бурдюк воды. — Обед, золотко, — поясняет он с ухмылкой. — Свеженькое, Олег в деревне только что купил. Давай, не то твоя красивая задница совсем отощает с голодухи. Алтан так сильно хочет есть, что даже сомнительный в его положении комплимент не перебивает аппетита. Он сдержанно благодарит за еду, отказывается от воды, указывая на свой собственный бурдюк, и принимается есть с положенной принцу аккуратностью. — Всё чинишься, — хмыкает князь, смачно откусывая от своей лепёшки почти половину, — к чему церемонии, просто ешь. Разве ты не голоден? Алтан никогда не считал манеры обузой, а правила приличия — чем-то условным. То, как он себя ведёт, делает его тем, кто он есть. Отказаться от манер, значит отказаться от себя, а это единственное, что у него осталось. — Голод — не причина забывать о воспитании, — чинно говорит он, прожевав. Князь хохочет с набитым ртом, а боярин рядом с ним одобрительно хрюкает. «Альфы,» — раздражённо думает Алтан, наслаждаясь вкусом мяса и картофеля, переплетающихся в начинке свежей лепёшки. Тесто в меру сочное, снаружи покрытое тонкой хрусткой корочкой без лишнего жира и специй. Может быть, в нём говорит голод, но Алтан всерьёз считает, что никогда не ел ничего вкуснее. До самого вечера ничего больше не происходит, и процессия достигает почти четверти пути до границы, когда князь даёт отмашку останавливаться на привал. Прислуга высыпает из повозок, принимаясь суетиться, мелкая солдатня возится с расстановкой хозяйственных шатров, а князь и его ближайшее окружение ставит шатры жилые. Как позже понимает Алтан — свои собственные. Ему не отдают приказов, его не привязывают к дереву и даже его лошадь не стреноживают, словно до него никому нет дела, поэтому Алтан просто наблюдает. Слуги снуют меж людьми, ошибаясь в именах и просьбах, немногочисленные солдаты неловко топчутся где-то по периметру лагеря, а воеводы и советники, напротив, кучкуются дружной компанией, словно делят не только клятвы, но и родителей. Последние с князем на короткой ноге: улыбаются, хлопают по плечу, шутят без оглядки на мораль и субординацию, а вот от боярина держатся в стороне, приветливо и уважительно кивают, но вовсе не стремятся подойти и завести разговор, словно невидимая дистанция отделяет их от его внушительной фигуры. Алтан не уверен, то ли дело в недружелюбной натуре, то ли в чём-то ещё. — Подарочек, — зовёт князь, когда его шатёр расставлен и обустроен, — поди сюда. Алтан, конечно же, идёт. Сердце больно бьётся в груди, но он старается успокоиться. Как бы там ни было, сделать ничего нельзя. В шатре только князь и боярин, под их ногами тонкие тканные дорожки, неподалёку подушки и одеяла формируют что-то вроде кровати, а в уголке весело скачет огонёк масляной лампы. Алтан останавливается в центре и из последних сил заставляет себя не дрожать. Князь окидывает его взглядом и командует: — Раздевайся. Алтан этого ожидал, но дыхание срывается всё равно. Он должен успокоиться. Он знал, что так будет, и не воспользовался ни единой возможностью сбежать, нет никакого смысла сопротивляться сейчас. Он служит своему народу и своей королеве, а королева велела ему быть здесь. Он должен слушаться. Но пальцы деревенеют и не шевелятся. — Не боись, — хохмит князь, — насильничать не буду. Алтан настолько удивлён, что даже не может уследить за выражением своего лица, и прежде, чем успевает себя остановить, спрашивает: — Зачем тогда?.. — Убедиться, что ты не вооружён, — с весельем в глазах поясняет князь. — Я вооружён, — честно признаётся Алтан, ведь нет никакого смысла это скрывать. Теперь уже князь заметно теряет контроль над выражением лица. Алтан достаёт красивый кинжал в обитых чёрным бархатом ножнах и показывает его князю: — Подарок матери на совершеннолетие, не смог оставить во дворце, — поясняет он. Разумеется, верный своему долгу, принц не стал бы сопротивляться тому, что с ним должно было произойти, но надеялся в крайнем случае закончить свои мучения быстро. Князь бросает короткий взгляд на боярина, а затем требует: — Отдай. Алтан сглатывает, приближается, и протягивает оружие ему. Всё равно лучше так, чем позволить Юме получить кинжал после отъезда брата — она всегда завидовала, что тот достался не ей. Князь любуется простыми ножнами и драгоценной рукояткой. Золотая вязь из цветов и листьев, чистейший крупный рубин на навершии и россыпь крошечных обсидианов на гарде, — просто, но со вкусом. Это единственная драгоценность из всех, что когда-либо принадлежали Алтану, которую он любит. — Но ты всё равно раздевайся, — кивает князь, — я должен убедиться, что ничего больше не спрятано под этими тонкими халатиками. — Мне нет резона на вас нападать, — возражает Алтан, однако всё равно снимает тончайший дачан. Он понимает: дело совсем не в оружии — его новый хозяин просто хочет посмотреть на свой подарок, но всё равно пытается донести свою мысль. — Сбежать не пытался, нападать не собираешься, но как будто и отдаваться без боя желанием не горишь, — усмехается князь, поигрывая кинжалом. — Странный ты. Алтан развязывает завязки верхнего пао, изо всех сил стараясь не дать пальцам задрожать. — Я исполняю свой долг, — произносит он ровно, — но я не обязан ему радоваться. Князь насмешливо изгибает бровь: — Хм? — Вы — союзник. Вы спасаете страну, за которую я несу ответственность, мой побег или сопротивление будет неуважением, которое я не имею морального права проявлять. — Звучит хорошо, — признаёт князь, не сводя темнеющего взгляда с того, как Алтан снимает нижнее плотное пао. — Но неубедительно. Почему не сбежал? — Куда мне бежать? — вздыхает он, и пальцы, почувствовав слабину, вздрагивают на завязках рубашки. — Народ не даст мне приюта, а без людей долго ли я протяну? Я умею охотиться и знаком с тем, что в лесу есть можно, а чего нельзя, но не умею скрыться от дождя и найти питьевую воду, да и течка делает меня уязвимым и беспомощным на целую неделю, — чуть помедлив, Алтан снимает рубашку, оставаясь перед князем в одних только штанах. Он слегка встряхивает головой, позволяя косам упасть на грудь и хоть как-то прикрыть его наготу. — Какими бы ни были ваши планы на меня, это всё равно более честная участь, чем умереть в лесу от болезни или дикого животного, презрев собственный долг перед моим народом. Князь, что удивительно, смотрит в глаза. В его взгляде выражение чего-то большего, чем просто похоть, и чего-то удивительно близкого к восхищённому уважению. — С ума сойти, — присвистывает он, развеивая впечатление, — я повидал много королей, царей, князей и ханов, но никто из них не был настолько королевской особой. Знатно же ваша династия мозги-то промывает, знатно. Кровь бросается Алтану в лицо, так что он почти не замечает, как боярин пихает князя локтем. — Как кто-то, занимающий столь высокий пост, может говорить подобное! — вскипает Алтан. — Если князь не имеет долга перед своим народом, то какой прок в таком князе?! — Ну-ну, золотко, не кипятись, — потирая бок, признаёт князь. — Я неправильно выразился. Всё ты верно говоришь. Просто я не ожидал, что… — он бросает торопливый взгляд на боярина, затем снова на Алтана. — Ты больше похож на правителя, чем твоя сестра. Теперь щёки принца пунцовеют от смущения, а не от гнева. Он вдруг остро ощущает свою обнажённость. — Она королева по закону, которому я подчиняюсь. — Гляди-ка, не споришь, — эта улыбка князя отчего-то кажется доброй и какой-то покровительственной. Впрочем, впечатление быстро портится, — штаны тоже снимай. Боярин бросает на князя недовольный взгляд, но Алтану недосуг задумываться над этим. Он теребит завязки штанов, собирает всю внутреннюю силу и обнажается полностью. Затем с трудом расправляет плечи и поднимает взор, глядя поверх голов своих хозяев. На то, чтобы сохранить хоть немножко чести и с вызовом посмотреть им в глаза, выдержки не остаётся. Князь окидывает его долгим взглядом, затем поднимается с места и подходит ближе, кружит, словно стервятник над свежей жертвой. Он выше Алтана, и приходится опустить взгляд ему куда-то в шею, лишь бы не видеть, как его оценивают. — Какой красивый, — бормочет князь прямо в ухо, отводя одну из кос, чтобы не мешала. Его горячие пальцы мельком мажут по щеке, и Алтан вздрагивает. — Само совершенство. — Вадим, — низко окликает боярин, — имей совесть. — Я уже сказал, что насильничать не буду, — делая шаг назад, отшучивается князь, — чего ж такой напряжённый весь. Боярин выглядит недовольным: — Не играйся. Князь весело подмигивает Алтану: — Можешь надеть штаны и рубашку, — разрешает он. — И расскажи, чему тебя учили все твои годы в замке? По речам и манерам ты вовсе не похож на бесправную жертву, однако с твоих слов выходит, что к этой участи готовили тебя с рождения. Нестыковочки. Принц не должен быть торопливым или суетливым, так его воспитывал Баатар, когда не был занят наставлениями кронпринцессы. Но сейчас, надевая штаны и рубашку, Алтан чувствует себя нервным простолюдином, неспособным хоть на какую-то степенность. Пальцы, завязывающие пояс, дрожат сильнее, чем минуту назад. Князь и боярин милостиво не смотрят в его сторону. — Я принц, — напоминает он, но высокомерия в голос добавить не удаётся. — Меня наставляли наравне с сестрой. — Даже зная, что продадут? — Моё существование даёт возможности, — цитирует Алтан мать, — но не обещает непременной беды. Князь растерянно моргает: — Не понял? — Он говорит, что никто не знал, понадобится его однажды продать или нет, — устало поясняет боярин, — растили так, чтобы мог всю жизнь прожить тем, кем рождён. — Благодарю, — кивает Алтан, облизывая высохшие губы. Князь следит за кончиком его языка, облизывает собственные губы и наливает воды в стакан. — Пей. Алтан пьёт жадно: вода вкусная, свежая, слегка прохладная. Мелкие глотки успокаивают тревогу, а ощущение гладкой стали заземляет разум. — Спасибо. — Так и что, — продолжает князь, оставаясь очень близко, — чему учили-то? — Искусство, этикет, история, верховая езда, фехтование, стратегия, шахматы, риторика, география… — О, шахматы! — улыбка князя становится такой широкой и яркой, что почти слепит. — Олег у нас большой специалист в шахматах! Как насчёт поединка? Уделаешь его, и на ночь тебе отдельный шатёр выделим, а? Алтан едва сдерживает торжествующую улыбку, но глаза наверняка выдают охвативший его азарт — он блестяще играет и в себе не сомневается. Хотя образование требует узнавать все условия сделки, прежде чем в неё ввязываться. — А если проиграю? Он ждёт жестокости, аморальности, чего-то на грани выживания, но князь ухмыляется: — На коврике у входа переночуешь. И прекрати уже так смотреть, словно ждёшь, я тебя в любой момент на член натяну, в самом деле. У меня, между прочим, самомнение огого какое, я не привык получать силой то, что придёт ко мне само. И армии не подсуну, как дедульку твоего. Ты ж дорогая игрушка, красивая и сложная, к чему мне тебя ломать грубостью солдатни? Мне выгодней тебя до Кремля довести и пытать, чтобы секретики твоего царства выведать, да и то, успех маловероятен: ты весь день в седле провёл, а всё как во дворце — осанка, манеры, разворот плеч. Ну и союзник же, вон как затираешь красиво. Мне важней понять, куда и как тебя пристроить, а не выебать, чтоб ты своим же ножичком себе горло не перерезал. Угомонись уже. А то мне начинает надоедать это выражение лица. Алтан с трудом выдыхает. Покидая замок, он не мог и надеяться на подобный исход. — Спасибо, — произносит он раньше, чем успевает обдумать свои слова и реакцию, — за прямоту. Князь снова хмыкает: — Пожалуйста. Так что, партейку с Олегом? Они усаживаются за низкий походный стол. Алтану достаются чёрные, а боярину белые, и тот начинает игру. К боевой стратегии Алтана подпускали редко — даже проживи он в замке всю жизнь, омеге никогда не доверили бы искусство войны и внешнюю политику, но вот шахматам и вэйци учили охотно. Эта наука давалась ему легко, так что вскоре в королевстве почти не осталось равных ему соперников. Даже Юма, проиграв три последние партии, предпочла избегать его приглашений и более не соглашалась на поединки. Поэтому играть против боярина, если он действительно всего лишь боярин, оказывается хоть и интересно, но всё-таки не слишком уж сложно. Во время игры подают ужин, но Алтан и его соперник предпочитают не отрываться от игры, к тому же, пища совсем простая — всего лишь варёная на костре каша да сочные куски варёного мяса. Съесть это получается, не испачкав рук. Князь поначалу ещё задавал вопросы, поддерживая беседу, но боярин потребовал тишины, чтобы сравнять шансы, и тому пришлось замолчать. Алтан иногда бросает на него короткие взгляды и всегда наблюдает одну картину: князь возлегает на подушках и увлечённо читает толстый талмуд. Было бы интересно знать, о чём в нём пишут, но боярин был очень твёрд в своих требованиях молчания, поэтому Алтан не решается потакать своему любопытству. Партия заканчивается победой Алтана ещё до того, как сделан последний ход: — Полагаю, трепыхаться дальше нет смысла, — заключает боярин с ухмылкой, — сейчас у меня выбор лишь в том, за три или за пять ходов вы загоните меня в угол. Алтан позволяет себе приподнять краешек губ: — Вы достойный противник. — Вы игрались со мной, как кошка с мышью. Алтан и правда позволил себе несколько раз сделать лишние ходы, желая продлить удовольствие, но не ожидал, что боярин заметит: — Игра была слишком интересной, — оправдывается он. Боярин улыбается, хотя улыбка его почти тонет в густой бороде. В нём, в отличие от князя, присутствует какое-то величие и степенность, свойственные скорее правителям, чем их помощникам. Алтан вспоминает, что до прибытия делегации Северного княжества, никто не слышал имён тех, кто стоит во главе. Только прозвища, по какому-то древнему северному поверью. И, честно говоря, чем больше Алтан видит, тем больше склонен полагать, что княжеское прозвище скорее подходит боярину Олегу, нежели тому, кто был представлен таковым Юме. — Уступаю вам свой шатёр, — напоминает боярин, — провожу после бокала вина. И наливает сам, из одной бутылки, протягивая тяжёлый бронзовый кубок Алтану, а затем подносит такой же князю. — За хорошую игру! — тостует боярин. — За игру, — поддерживает Алтан. — За достойных соперников! — поднимает кубок князь с неизменной ухмылкой. — Я ни разу не видел человека, способного победить Олега в шахматах, удивительное зрелище, должен сказать. Алтан отпивает вина. Оно сладкое и терпкое, такой странный удушающий союз, однако своя прелесть в нём тоже есть. В его стране приняты лёгкие и кислые вина, и потому новый вкус как будто бы знаменует и новую жизнь. — А меня в бою тоже уделаешь? — словно бы захмелев с глотка, предлагает князь. — Сам сказал, фехтуешь. Алтан окидывает его внушительную фигуру оценивающим взглядом. — Я хорош в бою и владею несколькими видами оружия, как и полагается благородному господину, — (он игнорирует восхищённый фырк князя). — На каких условиях вы хотите биться? — Ни на каких, — отрезает боярин, не дожидаясь ответа. — Никаких поединков поздней ночью после целого дня пути. — Да ладно тебе, Олег, — качает головой князь. — Дай хотя бы условиться. После пристального взгляда в его глаза боярин хмуро кивает и скрещивает руки на груди. — Ранним утром. До первой крови, — предлагает князь. — По канонам честного боя или так, словно от этого зависит жизнь? — уточняет Алтан, потому что это важно. В честном бою победить эту махину будет сложно, и одна ночь отдыха ничем не поможет. Глаза князя хищно поблёскивают: — Честный бой для юнцов, которые только-только научились держать мечи и показывают мамкам, чего стоят. Но во втором случае я не стану делать скидку на то, что ты — омега. — Разве я об этом спросил? — Просто я никогда не бился с кем-то, кроме альф, — князь склоняет голову к плечу, обнажая зубы. — В наших краях омеги редки, а женщины к боевому делу почти не тянутся и на поединки не соглашаются. В войнушках, конечно, рубил всех без разбору, но то поединком не считается. Так что? Второй вариант? Бьёмся по-настоящему? Алтан ещё не всё прояснил. — Оружие? — На твой выбор. — И что я получу, победив? Что потеряю в случае проигрыша? Князь коротко смеётся и отпивает ещё вина: — Да ты, красавчик, совсем не промах. Политик от рождения, это я вижу. Чего хочешь за победу? Алтан теряется. Он не ожидал такого поворота разговора. Чего он хочет в новых условиях, и, самое главное, что он может получить? Впрочем, риск — дело благородное, так ведь говорят, верно? — Оставьте мне коня и кинжал, — наконец выбирает он. Князь удивлённо вскидывает бровь: — Разве они не твои? — Как может быть что-то моим, если весь я — ваш? Князь задумчиво чешет намечающуюся щетину и бросает мимолётный взгляд на боярина, однако Алтан не успевает заметить ответной реакции. — Мелкое требование, конечно, — признаёт князь в конце концов, — особенно учитывая, что я как-то и не претендовал. Конь знатный, конечно, красивый и выносливый, тебе под стать, да и кинжал искусный, однако я считал, что это всё к тебе в довесок. Алтан малодушно жалеет о попытках объяснить этим чужакам традиции своей страны. Наврал бы с три короба, сказал бы, что сестра пошутила насчет немедленного убийства, и жил бы себе спокойно. Может, сбежал бы где-то на территории Северного Княжества и думать забыл обо всём, кем когда-то был. Но воспитание и долг не позволили, вот и приходится теперь расхлёбывать последствия. — Так и есть, — терпеливо подтверждает Алтан, — если повесить на лошадь тюк шёлка и подарить её союзнику, шёлк тоже будет подарком, но никто из них не может распоряжаться другим. Князь удивлённо смеётся. Его смех громкий и открытый, а оттого почти заразительный. — Я думал, неприкосновенности попросишь, а ты себя с конём сравниваешь, — хмыкает он, отпивая вина. — Разве вы не сказали, что мне нет необходимости бояться насилия и пыток? Разве княжеское слово ныне ничего не значит? Князь давится выпитым, бросает странный взгляд на боярина и, стирая с рубахи капли вина, явно пытается подобрать слова. Впрочем, Алтан их и не ждёт. — Даже если и так, если слово ваше лишь вода, утекшая сквозь пальцы, долг не позволит мне требовать неприкосновенности, но судьбу своего коня и своего кинжала я хотел бы решить сам. — С тобой, конечно, не соскучишься, — качает головой князь. — Что ни слово, то выпад, я на советах меньше думаю, чем с тобой. По рукам. Если выиграешь, то конь и кинжал твои. А если проиграешь… — он задумывается, разглядывая остатки вина в кубке, — даже не знаю, ты связал мне руки, потребовав такую мелочь. — Вы не… — Допустим, — не даёт себя перебить князь, — если ты проиграешь, то споёшь песню, восхваляющую меня. Громко. В присутствии свидетелей. Алтан не может проконтролировать выражение своего лица и чувствует, как бровь изгибается в удивлении: — А такая есть? — Вот и напишешь её заодно, раз весь такой образованный в искусствах и прочем. По рукам? Алтан неверяще смотрит на протянутую ладонь и повторяет: — Бьёмся утром, до первой крови, используя любые средства, оружие на мой выбор. В случае победы мне остаются конь и кинжал, а в случае поражения я должен написать песню в вашу честь? — Звучит весело, не правда ли? Звучит странно, поверить в это сложно, но Алтан поддаётся. В конце концов, ему и самому интересно. — Я согласен, — говорит он. Князь сжимает и разгибает растопыренные пальцы: — А ладошку пожать? — Что? — Рукопожатие, чтобы договор скрепить. Ладошку к ладошке, давай же. Алтан неловко протягивает руку и пытается понять, как действовать дальше, когда лапища князя сгребает его сама и уверенно сжимает. Алтан сжимает в ответ.*
Боярин и правда провожает его в свой шатёр и оставляет одного, совершенно без присмотра, мельком упомянув, что велит принести воды для купания. Алтан осматривается, безуспешно пытается заглянуть в запертый сундук, но не находит ничего, подтверждающего или опровергающего подозрения, поэтому вскоре сдаётся. Простой тюфяк, покрытый мягкой шкурой, несколько подушек, низкий походный стол, неброский набор посуды да тюк одежды — весь боярский скарб. Совершенно такой же, как и у князя, не более и не менее роскошный. Быть может, князь и боярин — братья по крови? Оттого и равны во всех отношениях, оттого и власть одного тесно связана с властью другого? Впрочем, это было бы странно. Алтану известно, что в странах севера принято иное: чем ближе кровь, тем сильнее вражда, взращиваемая годами борьбы за трон. Хотя бы здесь Алтану повезло: в их стране омега никогда не смог бы взойти на престол, потому меж ним и Юмой не было откровенного соперничества. Пусть совсем недолго, но у них с сестрой была настоящая семья. Небольшую лохань для купания приносят быстро. Вода чуть тёплая, но Алтан всё равно ей рад после долгого дня в седле. Он быстро забирается внутрь, умывается и споласкивается, а затем облачается в чистые одежды, принесённые прислугой, и укладывается на тюфяк, прикрывшись грубым шерстяным пледом. Ему уже приходилось ночевать в условиях похода, но это первый раз, когда нет его мягких одежд или тяжёлых стёганых одеял из лоскутков шёлка. Очевидно, северные народы предпочитают брать в дорогу простые и тёплые вещи, совсем не смущаясь жёстких и колючих фактур, и Алтану придётся привыкнуть. Если их процессия будет сохранять прежний темп, то до границы бывших Янтарных земель они доберутся дня через четыре. На то, чтобы их пересечь, понадобится ещё около двух дней, насколько Алтан помнит карту. Сами по себе Янтарные земли обширны и богаты до сих пор, но этот кусочек, равно как и следующий за ними крохотный островок бывшей Железной Анси, с недавних пор принадлежит Северному княжеству, оттого и стали они с королевством Алтана соседями и союзниками. Сколько дней они будут идти до столицы Северного Княжества дальше ему неизвестно. В тех краях он ещё никогда не был, а карты слишком давно не обновляли, поэтому он не может достоверно знать местоположение главного города княжества. Казалось бы, тяжёлых дум достаточно для того, чтобы ворочаться в постели без сна, но вопреки всему, утомлённый дорогой и переживаниями, Алтан засыпает быстро.*
Утром ему приносят лохань с водой для умывания и лёгкий завтрак, а потом приглашают на расчищенную площадку в центре лагеря. Князь, одетый совсем легко, лениво разминает кулаки и приветствует Алтана словами и лихим подмигиванием. — Не томи, каким оружием биться будем? Алтан окидывает варианты взглядом и останавливается на мечах. Обычно он предпочитает кинжалы — их удобно метать в дальнем бою и незаметно доставать в ближнем — или национальные длинные сабли своего народа — те дают пространство для манёвра, а ещё прекрасно отражают солнце, что при определённом мастерстве даёт значительное преимущество в сражении. Однако сабель нет среди вариантов, а кинжалы, распиханные по карманам на глазах у противника, теряют преимущество внезапности, поэтому меч — более подходящий выбор. Князь фыркает слегка разочаровано: — А я надеялся на топоры. — Топоры не для дружеских поединков, — отрезает Алтан, — сколь велико бы ни было мастерство солдата, отсечь им руку более вероятно, чем её поцарапать. К тому же, топорами Алтан владеет достаточно плохо, но признаваться в этом не станет. Князь пожимает плечами. Боярин объявляет условия поединка и даёт отмашку к началу. Князь нападает первым, но с таким лицом, будто делает принцу одолжение. Что ж, при всей своей гордости, Алтан не дурак отказываться от подобной щедрости. Он изящно парирует, наблюдая за стилем боя противника, и, выгадав момент, наступает сам. Мечи поют и стонут, битва длится и длится, никто не уступает. С каждым новым шагом и с каждым следующим ударом Алтан понимает: он проиграет лишь потому, что быстрее устанет — выносливости в огромной фигуре князя заметно больше, чем в нём. Их мастерство на равных: там, где князь берёт силой, Алтан отбивается ловкостью; там, где Алтан рассчитывает на хитрость, князь защищается скоростью. Сталь звенит, солдаты и прислуга улюлюкают и свистят, Алтан перестаёт стремиться к победе и добивается ничьей. К моменту, когда князь это понимает, уже поздно: Алтан выбивает меч из его рук, ломая свой собственный пополам, отбрасывает обломки в сторону и изворачивается, подставляя князю подножку. Тот умудряется утянуть принца за собой, и вот они падают на землю: измазанный в траве князь наваливается на Алтана всем своим весом и ухмыляется: — Ничья? Её мы не продумали в соглашениях. Алтан шевелит пальцами в его хватке — руки прижаты к земле лапищами князя — и тонко улыбается: — Это не ничья. Мы ведь говорили о любых методах, верно? Князь насмешливо склоняет голову к плечу: — Что ты задумал? — Победить, — объясняет он и просто карябает беззащитное запястье князя острым ногтем. Одно отточенное движение, которое он тренировал не менее внимательно, чем прочие навыки, и князь заходится хохотом. — Что произошло? — непонимающе хмурится боярин, пока князь скатывается с Алтана и смеётся, смеётся, смеётся. — Гляди! — князь вскидывает раненное запястье вверх, не вставая с земли. — Острым когтем в одно движение, как дикая кошка! Боярин разглядывает капельку крови, окрасившую рукав, и хмыкает: — Будет тебе уроком, — заключает он. — И всем нам. Привыкли слишком, что оружие бывает только из стали. — …а оно, оказывается, и из золота бывает, — хохмит князь, не спеша подниматься с холодной земли. Алтан тоже весь вывалян в грязи и траве, и всё же пытается стряхнуть с себя травинки и пыль, чтобы сохранить хоть немного приличный вид. Боярин подходит ближе и протягивает ему кинжал: — Конь и кинжал твои, как и условились, — он бросает на князя насмешливый взгляд, и тот, перестав наконец смеяться, шумно выдыхает, переводя дух. — И кое-что ещё. — Сейчас, — откликается князь. Затем в одно движение подскакивает на ноги и щёлкает пальцами кому-то из свиты. Молоденький прислужник неуклюже подбегает к Алтану с пухлым тюком. Алтан удивлённо разглядывает подарок, боярин поясняет: — После твоего ухода мы с князем заключили пари. Твоими стараниями я победил, — улыбка у него внезапно смягчается, — и за победу я требовал пять его лучших нарядов. — Звиняйте, — пожимает плечами князь, — с собой у меня только два сносных и свежих. Так что ещё три по прибытии. Ну или в пути купим. — Они для тебя, — словно не заметив его слов, продолжает боярин. — Дорога долгая, а на тебе хоть и пять слоёв одежды, да истреплются они одновременно. Алтан поднимает на него глаза: — Благодарю за щедрость, — и отвешивает короткий формальный поклон. Князь насмешливо фыркает, что-то бормочет про непонятные традиции и провожает Алтана до шатра. Обещает прислать слуг с водой для купания и едой, а также сообщает о времени выезда и оставляет его одного. Алтан рассеянно смотрит ему во след.*
Бывшие Янтарные земли выглядят пустынными и обедневшими. Там, где некогда ютились богатые деревни, сейчас лишь выжженная солнцем степь без посевов и домов. Дорога, по которой шествует их процессия, заросшая и неровная, словно по ней много недель никто не ходил. Будь Алтан менее осведомлён о внешней политике, он решил бы, что война с северянами отняла у этих мест всю жизнь. Однако ему известно другое — земля здесь давно не даёт хлеба, и потому простые трудяги её покинули. Остались лишь разбойничьи шайки да беглые преступники, которых теперь кормит не Янтарный король, а Северное Княжество. — С вашим королевством куда приятнее иметь дело, — как-то между делом упоминает князь, растерявший всякие представления о дистанции с Алтаном после приснопамятного боя. — Вы за солдат дарите драгоценности, ткани и царских отпрысков, а они за пять сотен повозок с едой — какой-то жалкий кусок подыхающих земель. Алтан не знает, что на это ответить и ведёт плечом, почти уже не задеваясь пренебрежением, с которым князь относится к их традициям. Путь долгий и тяжёлый, и он примиряет Алтана со многим, включая неугомонность и прямолинейность князя, молчаливое ехидство боярина и жёсткое седло, натирающее задницу. Для него не делают никаких поблажек, но он их и не ждёт, хотя порой и заглядывается на повозки для прислуги, мечтая поваляться в них хотя бы пару часов пути. Впрочем, после того, как граница родного королевства Алтана осталась позади, привалы стали делать чаще — остановки на обед и на ночлег разделялись медленным ходом, который переносить было куда легче. Князь, не кривя душой, признался, что на своей территории ему спокойнее, даже несмотря на громкие обещания союзников. Алтан тогда попытался узнать, отчего же тогда князь отдал солдат, если в мирные договоры не верит, тот загадочно ухмыльнулся и пообещал рассказать, когда «принц станет старше». Алтан оскорбился, но промолчал, напомнив себе о долге. С тех пор он иногда отвлекается от тягот пути, размышляя о резонах князя, но вслух эту тему больше не поднимает. — Когда у тебя течка? — спрашивает князь, потянув носом воздух. Вечерний привал в своём зените. Сегодня они ночуют на руинах деревни бывшей Железной Анси, предварительно уничтожив засевшую там разбойничью банду, поэтому устанавливать шатры нет необходимости. Алтан делит обветшалый дом с князем и боярином, остальные ютятся в домиках поменьше. Сейчас меж ними наскоро протёртый и скудно накрытый дубовый стол да чашки с горячим чаем. — Через десять дней, — после подсчётов отвечает он. Князь задумчиво чешет отросшую за дорогу щетину. — А пахнешь так, как будто вот-вот. Алтан в ужасе прислушивается к себе, но не замечает привычных признаков. Может быть, князь ошибается? В конце концов он сказал, что омеги в их землях — редкость. — Согласно календарю… — Да я без претензии, — сразу поясняет князь. — Ты только скажи, как почувствуешь приближение. Организуем тебе повозку, настойки, все дела. И не надо мне рассказывать, что весь из себя такой сильный и поедешь верхом. У нас тут вся армия и большая часть прислуги — альфы. Нечего дразниться. Алтан не собирался утверждать, что сильный и поедет верхом. Вероятно, князь действительно мало знает об омегах, раз считает, будто гордость или самоконтроль могли бы помочь ему пережить этот период в седле. — Спасибо, — кивает он, — я предупрежу. — А ты вообще насколько тяжело её обычно переживаешь? Водишь к себе кого-то или сам? Алтан краснеет и смотрит в свою чашку: — Не так тяжело, как некоторые, — признаётся он, — но сесть на коня не смог бы. Князь внимательно кивает, побуждая продолжать. Боярин в кои-то веки никак его не осаживает. — Никого не вожу. Течка вообще мало похожа на то, как её рисует общество. Это не бездумное желание вязки с кем попало, а просто… — он кусает губы, подбирая слова, — довольно мучительное состояние неудовлетворённости всем на свете, боли и тревожности. Князь вскидывает брови: — Да ладно? Были у меня течные омеги, и они, вроде как, очень даже хотели ебаться. Алтан сдерживает едкое «так уж и хотели, или вы не спрашивали?», но признаёт, что грубость неуместна по отношению к человеку, никак не посягнувшему на его задницу в течение стольких дней. — Если альфа симпатичен, то неприятные симптомы отступают, и остаётся только желание… как говорят. — «Говорят»? — Мне ещё не доводилось пережить ничего подобного, — едва не краснея, признаётся Алтан. Даже имея возможность пригласить к себе любого из статных придворных альф, он никогда не мог и помыслить ни об одном из них в своей постели. Пытка одинокой течки всегда казалось более привлекательным выбором по сравнению с чужаками, готовыми любить его королевское тело с должным почтением. Князь откидывается на стенку позади себя и смотрит с насмешливой улыбкой: — А я тебе симпатичен? Алтан уже открывает рот, чтобы напомнить о своём положении, когда князь цокает и качает головой: — Да молчи уж, знаю я, о чём сказать хочешь. Не нужно мне жертв. Алтан закусывает губу и ловит себя на мысли о том, что если бы князь пришёл к нему в течку, он был бы рад. Да, было бы мучительно больно потом — остаться одним из тех, кто в памяти князя просто «хотел ебаться», — но разделить с ним мучительный жар течки и заботу его больших крепких рук, возможно, стоило бы того. Он поднимает глаза к князю и ловит его ответный взгляд, ждущий и жаждущий. Алтан старается выдавить слова приглашения, но не может даже разомкнуть губ. Это так унизительно и страшно. — Спокойной ночи, — произносит он наконец, оставляя пустую чашку на столе. Двигаясь к комнате, где разложен его тюфяк, Алтан ощущает взгляд князя между лопаток, но не оборачивается.*
Следующий день проходит почти в тумане — солнце жарит так сильно, словно над головами снова июль, ветер не шевелит ни одной травинки, даже князь устало обмахивается подаренным Юмой веером и почти не тарахтит. Алтану кажется, что мир расплывается и звенит. Тело слегка знобит, как будто путается в том, жарко ему или холодно, и к вечеру становится совсем сложно держать себя в седле. Алтан отказывается от ужина и заползает в свой маленький шатёр совсем без сил. — Золотце, — князь входит в палатку, не спрашивая разрешения, потому что имеет на это полное право, — ты в порядке? Алтан неуверенно мычит, забираясь под одеяло. Ночь душная и жаркая, но ему хочется закутаться в мягкую ткань по самый нос и постараться дожить до утра. Горячая рука князя ложится на его лоб. — Точно не течка? — Не знаю, — невнятно отзывается Алтан, скукоживаясь под одеялом и подаваясь навстречу прикосновению, — на неё не похоже. Но, наверное, уже скоро. Князь вздыхает: — И я запаха не чувствую, но если завтра будет не лучше, поедешь в повозке. А то ещё с коня своего распрекрасного свалишься, зачем оно мне надо. Такую драгоценность терять по столь глупому поводу. Его тон мягкий и внимательный, а Алтану так плохо и странно, что он выдыхает, словно хнычет. — Ну говори уже, — с улыбкой в голосе подначивает князь. Алтан облизывает губы и смотрит ему в глаза. Сейчас был бы очень подходящий момент признаться. — Симпатичны, — выдыхает он тихо. — Вы мне симпатичны. Князь выглядит удивлённым, но быстро смягчает выражение лица. — Похоже, и правда течка, — хмыкает он. — Буду иметь в виду. Алтан едва удерживается от разочарованного скулежа, когда князь поднимается на ноги и уходит из его палатки. Приказ найти самых голосистых служанок для охраны Подарочка — последнее, что слышит Алтан, проваливаясь в вязкий тяжёлый сон. Если это течка такая, то она совсем не похожа на все пережитые раньше.*
Утром князь сам помогает ему добраться до повозки, где размещает на одеялах и подушках, хотя Алтан чувствует себя гораздо лучше. Боярин высказывает предположение, что дело (пока) не в течке, а просто в усталости организма, неприспособленного к долгим поездкам. У Алтана от седла болит всё тело, но он не собирается в этом признаваться, поэтому недовольно шипит на подобное предположение. Боярин усмехается и просит не ерепениться, а князь только натаскивает ему побольше одеял. Всё это сильно смахивает на попытку альфы помочь омеге с гнездом, но Алтан не решается озвучить свои наблюдения. В конце концов, пахнут княжеские одеяла действительно приятно. Старшая служанка едет верхом на его коне и всегда держится возле повозки, чтобы быть на расстоянии зова. Алтан удивлён. Он старался не проявлять королевских замашек и не просить ничего, чего ему не давали князь и боярин, но, кажется, теперь ему официально разрешили капризничать, и это, как ни странно, смущает. К счастью, голова Алтана слишком тяжёлая, и он поднимает её только за водой, всё остальное время проводя в полусне. К обеденному привалу он понимает, что течка всё-таки началась. — Ну ты как, золотце? — сунув голову в повозку, занавешенную тонкой вуалью, спрашивает князь. Алтана скручивает острой судорогой, и он не может сдержать короткий писк. Облизывает губы и коротко дышит, забивая нос ароматом альфы, и тщательно выбирает слова: — Течка, — бормочет он тяжело, чувствуя, как всё тело тянется навстречу князю. Как же сильно хочется позвать его к себе, обнажиться и подставить шею под поцелуи и укусы, как же сильно хочется раздвинуть ноги и пригласить его поместиться между ними! Князь усмехается: — Да я уже чувствую, весь лагерь чувствует. Сделаем привал на пару дней, пока тебе не полегчает. А то в пути на нас все разбойники в округе сбегутся, да и ты замучаешься. Воды принести? Алтан облизывает губы: — Да, пожалуйста. Воздух крытой повозки густой и влажный, дышать им так тяжело, что он как будто и не дышит вовсе. Алтан ёрзает в одеялах и пытается отвлечься от зудящей внутри потребности, от боли во внутренностях, от гудящей головы и от одиночества, грызущего кости, но едва ли получается. — Так, золотце, я вхожу. Князь влезает в повозку в лёгких штанах и рубахе, словно готовый к тому, чтобы Алтан на него набросился и не выпускал наружу всю неделю кряду, и это внезапно льстит. Ко рту прислоняют прохладную фляжку, он жадно пьёт и изо всех сил старается красивее выгнуть шею и поплотнее обхватить горлышко губами. Терпкий и сладкий запах возбуждённого альфы разливается по маленькому пространству, Алтан с удовольствием делает вдох, пытается притереться ближе. Князь поддаётся, ведёт носом по шее, облизывает кончик уха и шепчет: — Сначала тебя надо накормить. Из груди вырывается короткое мурчание довольного омеги, о котором заботятся. Алтан улыбается и почти даже не мешает князю отстраниться, чтобы высунуться из повозки, и забрать тарелку с кашей. — Я бы тебя себе на коленочки посадил, но тогда ты будешь отвлекаться от еды, — хохмит тот, и Алтана прошибает вспышкой возбуждения от того, что он мог бы сидеть на его члене — наверняка толстом и горячем — и есть принесённую альфой еду. Он облизывает губы и смотрит ему в глаза, собираясь озвучить свою мысль. — Нет, — перебивает князь, — мы не будем есть и трахаться одновременно. Однажды я уже повёлся, и потом всё закончилось несварением и едой, застрявшей в самых неожиданных местах. Алтана прошибает холод. Кажется, что все внутренности разом застывают, как лёд в реке зимой, и даже дыхание должно выбиваться с облачком пара. «Были у меня течные омеги, и все хотели ебаться», — всплывает в памяти. Сердце болит, а омега внутри жалобно скулит и пытается убедить себя: опытный альфа — хороший альфа, но Алтану слишком больно, чтобы поверить. — Уходите, — давит он сипло, преодолевая сжавшееся горло. — Если желаете меня взять, то берите силой. Лицо у князя вытягивается: — Золотце, что случилось? Где-то болит? «Везде болит», — думает Алтан и зажмуривается, отползая в дальний от князя угол. Ему всё ещё холодно, внутренности тянет с новой силой и хочется плакать. Не будет у него течки с симпатичным альфой. Не с тем, для кого он всего лишь один из многих. — Ладно, ладно, хочешь сначала член, потом обед? Хорошо, ладно, иди сюда, ну? Алтан сжимается сильнее, пытаясь собрать себя в комок, и плачет так, как не плакал с десяти лет. Он не может с этим бороться, не может найти в себе силу, которая держит его каждую течку, не может даже напомнить себе о своём долге. Он ещё никогда не чувствовал себя настолько одиноким. — Что я не так сделал? Ну золотце! — Уходите, — повторяет Алтан между всхлипами, — просто уходите. Эгоистично ждать, будто станешь единственным омегой для альфы высокого статуса. Алтан всегда знал, что не будет никому мужем и никогда не заимеет права требовать верности. Он всего лишь подарок без прав и будущего, но пока его мнение спрашивают, Алтан будет отказываться. Пусть он не может стать первым, но желает быть последним. Князь же никогда ему этого не пообещает. — Хотя бы поешь, — просит он, протягивая тарелку, но Алтан даже не поднимает на него глаз. Князь пробует ещё несколько формулировок, но прекращает попытки подобраться ближе, и в конце концов уходит. Без него становится настолько пусто, что хочется завыть, воздух снова густеет и душит, а озноб сменяется жаром. Алтан подползает к подушкам, на которых сидел князь, утыкается в них носом и не чувствует возбуждения. Только острое безысходное одиночество.*
Ночь и день сливаются для Алтана воедино. Боль, тоска и холод грызут его изнутри, в голове полусонный туман, а вокруг — тяжёлый прелый воздух. Алтан задыхается, скулит и не знает, куда от всего этого прятаться. Он хочет домой: в свою комнату, на свою постель, к своим любимым одеждам, пропитанным ароматом луговых трав, к гладким нежным простыням и воздушным одеялам. Хочет к огромным окнам и сухому степному ветру, к сладостям, которые всегда в течку приносила старая кухарка, к драгоценностям, которые красиво блестели на солнце и отвлекали от течной агонии. Хочет светлые высокие потолки огромной спальни, безопасный тяжёлый балдахин над кроватью и бочку для купания хотя бы раз в день. Вместо этого он заперт в крохотной кибитке, вокруг постоянный шум, болтовня, ароматы костра и простой еды, опостылевшей как никогда. Он хочет смотреть на небо, валяясь на чистых простынях, но не может даже высунуть наружу нос: полный лагерь вооружённых альф сразу повернётся к нему. Князь иногда заглядывает, уговаривает поесть и выпить воды, извиняется, что был неосторожен в словах, но Алтан не хочет его слушать. Он не чувствует голода и выкидывает всю еду, которую ему оставляют, а пьёт мелкими глотками из забытого в первый раз бурдюка. Ему кажется, будто стоит подобраться к краю, как чужие ручищи схватят его и прижмут к подушкам, убедят сдаться и разделят с ним сладость течки. Алтан знает, что поддастся, ведь мысли о князе, его тёплом и сильном теле занимают разум как никогда сильно. Он не станет сопротивляться, не станет выгонять и наверняка получит удовольствие, но потом его накроет унизительное сожаление, и сердце его, и без того никогда толком не знавшее чужой любви, будет окончательно разбито. Поначалу Алтан ещё держится за эти аргументы, скручиваясь в неизбывной тоске и оглушающем одиночестве. Он пытается собирать гнездо из подушек, предоставленных его власти, пытается перекладывать одеяла и почувствовать себя хоть немного лучше в заботах, которые нужны внутренней омеге, но они не помогают. Отчаяние крепнет и крепнет, заставляя возвращаться к словам альфы, к мыслям о том, что где-то там в Северных землях есть другие омеги и может даже их общие с князем дети. Алтан не хочет быть одним из них, не хочет быть тем, кого можно оставить, но сейчас ему слишком трудно одному. Прежде так никогда не было. Как будто бы появление в его жизни альфы, которому хочется довериться, что-то сломало внутри привычного к одиночеству организма, и теперь выворачивает наизнанку. Течка — это всего неделя, наполненная отчаянием и тянущей болью, но она превращается для Алтана в мучительную вечность, поэтому в какой-то момент он сдаётся. — Входите, — скулит он, вымотанный и покорённый, когда князь заглядывает в повозку в очередной раз, — я пожалею позже, но входите. Алтан не знает, как будет чувствовать себя с окончанием течки — может быть, когда тело успокоится, то и разум вернётся к холодной гармонии, — но на всякий случай напоминает себе, что любимый кинжал лежит в седельной сумке коня. Князю не надо повторять дважды. Он резво влезает в повозку и тянет носом воздух. — Как ты здесь ещё не задохнулся, — хмыкает он, откидывая грубую парусиновую дверцу, чтобы впустить свежий ветер. Намекающе порыкивает на зевак, решивших заглянуть следом, и поворачивается обратно. — Голодный? Алтан качает головой и не сводит внимательного взгляда с того, как осторожно двигается князь: — Ты четвёртый день без еды, золотце. Так в принципе нельзя, а в течку тем более. Позволь мне тебя покормить. Алтан не хочет есть. Он хочет, чтобы его обняли, поцеловали и пообещали защитить. И чем ближе подбирается князь, тем сильнее и гуще запах его возбуждения, поэтому начинает хотеться ещё и его члена глубоко внутри. Но никак не еды. — Иди ко мне, золотце, чего ты там забился в угол. Я тебя не обижу. Даже не поцелую без разрешения. Алтан всхлипывает на слове «поцелую» и подаётся навстречу, подползает ближе, утыкается носом в шею: — Хочу, чтобы поцеловал. Хочу быть твоим, пусть не навсегда, пусть только на течку, но хочу быть рядом, близко, быть под защитой, под руками, быть… — Тише, тише, — шепчет князь, прерывая задыхающееся бормотание. Гладит по спутанным взмокшим волосам и целует в висок. — Как не навсегда? Ты же принц, таких как ты положено после совместных течек замуж брать. От того, как хочется поверить, болью прошибает сердце. Но это всего лишь пустые обещания альфы перед омегой, которого тот желает поиметь. Алтан понимает. Он согласен. — Всего лишь подарок, — напоминает он и тут же трясёт головой, — неважно, сколько омег у вас есть, сколько их ещё будет, пусть забудешь меня через неделю, пусть никогда не позовёшь, пусть, но сейчас, сейчас, пожалуйста, будьте моим альфой. Князь тяжело вздыхает. Аромат его желания забивает ноздри, и омега внутри беснуется от радости, заставляя жаться ближе, притираться и течь сильнее. — Алтан, — тихо и твёрдо говорит князь, — прости меня. Алтан быстро кивает и заставляет себя не плакать. Никому не захочется трахать рыдающего омегу. — Я не должен был упоминать при тебе других, не в тот момент, когда ты так уязвим. Прости, что заставил думать, будто ты станешь одним из них. — Вы не должны, я понимаю, я же… — Ты не один из многих. Дома возьму тебя в мужья и буду верен до гроба. Обман, красивый, правильный и такой сладкий. Алтан согласен его принять, хотя не может поверить. Но он может притвориться, отпустить себя и позволить собственной сути почувствовать себя нужным, важным, единственным. Этого ведь уже очень много. — А князь позволит? — рвётся наружу всё равно, словно недостаточно одного намерения верить. Разум цепляется за нестыковки, потому что не хочет обманывать себя сладкой надеждой. Алтан смотрит ему прямо в глаза. Князь, или, скорее тот, кто им притворялся, удивлённо вскидывает брови и с восхищением усмехается: — И давно ты понял? Алтан качает головой и снова утыкается ему в шею. Рассказывать обо всех наблюдениях, о том, как день за днём кирпичик по кирпичику собирал полную картинку происходящего, сейчас кажется утомительно долгим. Между ног слишком мокро и жарко, чтобы складывать слова в длинные предложения. — Говорили, что князь хмур и серьёзен, оттого носит прозвище Волк. А боярин его, вернейший воевода, ярок и велик, и потому зовётся Драконом. Вы не похожи на Волка, как бы таковым ни прикидывались. — Зови меня по имени, золотко, тогда не ошибёшься, — лукаво шепчет Дракон, целуя в макушку. — Имя с самого начала было настоящим. — Вадим, — выдыхает Алтан, наслаждаясь сладким вкусом имени, которое прежде не смел называть. — Вадим. Альфа издаёт короткий довольный звук, похожий на мурлыканье, и продолжает, выводя круги на его спине: — Олег не будет против, я давно ему сказал о своих намерениях. Никому тебя не отдам, обещаю. Только сначала еда, а потом любовь, слышишь? У тебя, наверное, и вода закончилась. Алтан едва сдерживает хныканье, когда Вадим сдвигает его со своих колен, усаживает к стенке и протягивает бурдюк прохладной воды. Жажда поднимается из глубин тела, заставляя припасть к горлышку и пить, пить, пить… — Не так много, золотце, — прерывает Вадим, — она никуда не денется, давай теперь есть. Я тебе кролика сам поймал, сам освежевал и даже почти сам изжарил. Давай, позволь мне тебя накормить. Алтан смотрит на сочное мясо с хрустящей корочкой, которое преподносит ему боярин на чистом блюде, и чувствует страшный голод. Альфа добыл и приготовил еду для него. Для него. Сам. Алтан никогда не был голоднее. — Тише, тише, золотой мой, — со смешком придерживает его Вадим, — не торопись, иначе поплохеет. Он садится рядом и помогает разорвать мясо на маленькие куски, подаёт воды, поглаживает по бедру, когда Алтан жуёт или облизывает пальцы, и иногда целует в висок, бормоча комплименты. Всё это так похоже на правду, на настоящую, искреннюю заботу и тепло, которого у Алтана никогда не было, что на глаза наворачиваются слёзы. Он старается не плакать, но Вадим всё равно спрашивает: — Ну что опять не так? — Всё хорошо, — шмыгает Алтан, старательно жуя мягкое мясо, пропитанное специями и дымом, — я просто никогда не был настолько счастлив. Очень сложно помнить, что это всё временное, напускное и скоро исчезнет, поэтому Алтан перестаёт пытаться. Он позволяет себе утонуть в заботе и внимании, которые ему наконец-то дарят, позволяет себе насладиться ими. Он доедает кролика, тщательно обгладывая косточки и облизывая пальцы, разом наплевав на все правила приличия, пьёт сладкое вино из крошечной фляжки своего Дракона, а потом тянется за поцелуем. Вадим ласкает его жадно, страстно, самозабвенно. Укладывает спиной на подушки, наваливается сверху и целует, доводя до исступления. Кусает, вылизывает, шепчет глупости, которым хочется верить. Алтан больше не плачет, выгибаясь навстречу, открываясь и плавясь от щемящей нежности больших сильных рук. Даже если это всё временно, сейчас потрясающий альфа принадлежит ему, и Алтан возьмёт всё, что ему позволено. Лишние, обидные, грустные мысли вылетают из головы, когда Вадим окружает его собой. В прикосновениях столько страсти и нежности, что Алтан впервые в жизни отдаётся своей внутренней омеге без остатка, забываясь между влажными простынями и горячим телом Дракона. Он впускает его в себя без сомнений и тревог, отзывается на каждый поцелуй и качается на волнах удовольствия в ритме, который ему задают. Мир искрится и плавится, а воздух пропитывается наслаждением снова, и снова, и снова. Кажется, в эту течку Алтан научится мурчать.Эпилог
«Волче, цыц, я сам», — слышит он сквозь сон через стенку своей повозки. Тело уже успокоилось и даже остыло от течного жара, и Алтан окончательно просыпается, мученически вздыхая и вспоминая своё отвратительное поведение в начале недели. Обиделся на альфу за то, что у него раньше были омеги? Вынудил пообещать свадьбу? Голодные бойкоты, серьёзно? Алтан со стыдом утыкается в подушку. Может быть, боярин ему всё это простит и сделает вид, будто ничего не помнит? В конце концов, он действовал не вполне осознанно, верно? — Золотце, доброе утро! — судя по бодрому голосу, Вадим, заглядывающий в кибитку, чрезвычайно доволен собой. — Я знаю, что ты уже проснулся, вылезай давай. Алтан тяжело вздыхает, но приказу следует. Да, может быть это и не приказ, учитывая произошедшее за эти дни между ними, но прямо сейчас очень трудно понять, как себя вести. Можно ли продолжать звать его по имени? Обращаться без дистанции и титулов, касаться его руки или приваливаться плечом к плечу? Можно ли лечь с ним в постель грядущей ночью, или то, что было в течку, остаётся в течке? Алтан не узнает, пока не спросит. Вадим помогает вылезти из повозки, и это весьма кстати, потому что его слегка пошатывает от твёрдой земли, свежего воздуха и яркого утреннего света. — Доброе утро, — запоздало спохватывается он, когда на плечи ему опускается лёгкий плащ. — Позавтракаем на свежем воздухе, — сообщает боярин, ведя его за собой. На небольшой полянке у края лагеря разложен плед, пара подушек для сидения и несколько тарелок с закусками. Всё выглядит очень романтично, и Алтан пока не готов заводить важный разговор. Впрочем, Вадим, кажется, как раз в настроении. Он приобнимает Алтана за талию, и, когда тот вздрагивает от неожиданности, непривычно серьёзно спрашивает: — Нельзя? Алтан ведёт плечом и почти уверен, что розовеет скулами: — Можно. Конечно можно, да, пожалуйста, касайся меня, как прежде, словно я всё ещё для тебя важен. Будь рядом, целуй меня в висок и улыбайся так, как улыбался в повозке. Покажи всему миру, что я принадлежу тебе. Алтан вздыхает. — Золотце, — усевшись на плед совсем близко, продолжает Вадим, — если ты хочешь забыть случившееся в течку, то просто скажи, ладно? Не надо мне опять речей про жертвенность и подарок, я вообще-то очень чувствительная натура. — А ты хочешь забыть? — стараясь звучать хотя бы не жалко, переспрашивает Алтан, потому что не в силах произнести ничего из крутящегося на языке. Он забывает о дистанции, забывает обратиться на вы, но, судя по сказанному, этого от него и не ждут. Вадим подаёт ему тарелку с ароматной сладкой кашей, красиво украшенной ягодами и орехами, отводит растрёпанные волосы от уха и мягко улыбается. — Похоже, что я хочу? Алтан выдыхает, на сердце разом становится легче: — Я тоже, — он тянется за второй тарелкой и подаёт её Вадиму, глядя ему в глаза. Очень хочется улыбнуться хотя бы вполовину столь же нежно, как это делает он, но отчего-то не выходит. Сердце бьётся слишком быстро, — тоже не хочу. — А чего тогда напряжённый такой? Чего боишься-то? Алтан занимает себя завтраком, потому что вопрос требует обдумывания. Неподалёку суетятся слуги: прибирают в повозке, просушивают под ярким солнцем подушки. Солдаты отточенными движениями складывают походные шатры, князь Олег чистит свою лошадь. Все они знают, каким капризным и беспомощным Алтан был всю эту неделю, знают, какой он эгоистичный и жадный. Они слышали сначала его всхлипы, а позже — стоны, чуяли его запах. Это невыносимо стыдно, но, если Вадим останется с ним рядом хотя бы до конца поездки, то, наверное, будет не так уж и тяжело. Алтан думает, что расскажет о публичности, которая ему незнакома. О том, что не привык к проявлениям нежности и не знает, как быть настолько открытым перед посторонними; что даже прикосновения для него так редки, что он даже не помнит, когда случились в прошлый раз. Алтан представляет, как признается во всём этом, а потом улыбнётся насколько сможет и пообещает привыкнуть. — Зачем ты сказал про свадьбу? — произносит он вместо задуманного, когда каша в тарелке заканчивается. — Я уже всё равно звал тебя, не было необходимости задабривать меня сильнее. Вадим вскидывает на него удивлённый взгляд поверх своей плошки, затем в два движения доедает и отставляет грязную посуду. — А почему бы и нет, если я правда собирался взять тебя замуж? Глаза Алтана расширяются: — Правда? — Нет, золотце, ты серьёзно? Всё это время был таким хорошим для меня и думал, будто я тебе просто с три короба наплёл, лишь бы трахнуть? — возмущённо восклицает Вадим. Алтан не считает, что обмана было много. Дракон был заботливым, внимательным альфой, подобные действия не могут лгать, Алтан реагировал на них совершенно искренне, ни в чём не сомневаясь. Но обещания свадьбы и верности звучали слишком неожиданно, чтобы быть правдой. — Просто не понимаю, с чего бы тебе захотеть брака? — осторожно поясняет Алтан. — У тебя нет передо мной обязательств. Вадим фыркает: — Да весь отряд видел, как я к тебе яйца катил всю дорогу, если это не обязательства, то что тогда, — он откидывается на локти. — Попытайся я после такого дать заднюю, меня свои же люди засмеяли бы. Где-то за спиной Алтана служанка роняет таз с солдатской посудой, но ему кажется, словно грянул гром. — Что? Вадим поворачивает к нему голову и щурит один глаз от слепящего прохладного солнца. — Что? Алтан растерянно смотрит на него и не знает, как быть дальше. Кого он унизит, признавшись, что не замечал внимания в свою сторону? Впрочем, конечно, это не совсем правда. Внимание он замечал. Вадим постоянно держался рядом, шутил, подмигивал, что-то рассказывал из истории или традиций своей страны, описывал любимые места детства, делился едой и подначивал то искупаться вместе, то наперегонки поскакать к ручью, но Алтан видел в этом просто черту характера? В конце концов, по правую руку Дракона всегда ехал Волк, которого тоже втягивали в шутливые перепалки и поединки, поэтому Алтану не приходило в голову, что ему оказывают особое внимание. — Только не говори, что ты не понял, что я катил к тебе яйца, — медленно произносит Вадим с выражением величайшего потрясения на лице. Это неожиданно задевает, и Алтан возмущается: — А как я должен был понять! Я ведь считал тебя просто очень общительным! «Назойливым» и «бестактным» было бы вернее, но Алтан не желает портить утро некрасивой перепалкой. К тому же ему совсем не хочется случайно обидеть Вадима всерьёз. Не тогда, когда тело ещё мягкое и расслабленное после течки и больше всего мечтает забраться своему альфе под руку и напроситься на ленивое объятие. Вадим растерянно моргает, а потом начинает хохотать. Его смех разносится над лагерем, заставляя людей оглядываться, но Алтан не может беспокоиться об излишнем внимании: он смотрит на то, как красиво солнце играет на длинных ресницах, и вспоминает, как услышав его смех впервые, захотел этого альфу себе. Вадим хохочет и хохочет, бросая на Алтана лукавые взгляды мокрыми от слёз глазами, а потом, отсмеявшись двигается ближе, приобнимает одной рукой и целует в висок: — Понял, буду ещё более прямолинейным, золотце. Алтан фыркает и смотрит в глубину леса: — Тебе придётся постараться, ведь я ещё не дал своего согласия на брак, — он ведёт плечом, сбрасывая руку Дракона с плеч, и разочаровывается, когда она действительно падает. Краем глаза он замечает, с каким ошалелым восхищением смотрит на него Вадим, но не поворачивается. — Ты говорил, здесь рядом речка? Я хочу искупаться. Дракон посмеивается, снова обнимает его одной рукой и вжимается носом в шею. С наслаждением втягивает аромат кожи, где ещё сохранились следы совместной течки, нежно покусывает, пока Алтан краснеет и старается не думать о возможных зрителях, а потом бормочет: — Ох и намучаюсь я с твоим ядовитым язычком, змейка моя драгоценная, — оставив лёгкий поцелуй там, где только что были его зубы, он отстраняется. — Слуги собрали нам сумку, я провожу. Вадим подскакивает с пледа первым, подаёт Алтану руку, и тот принимает её просто потому, что хочет. Лес в это время года влажный и свежий, солнце слабо греет, но ответственно освещает разноцветные травы и ещё пока зелёную листву. Земля мягко пружинит под туфлями, птицы и белки шумно скачут по веткам, а лёгкий ветерок играет с волосами, пока Вадим в кои-то веки идёт рядом молча. Алтан поправляет почти бесполезный плащ и держится совсем близко, чтобы чувствовать жар его тела и естественный аромат кожи. После нескольких дней в плену общих простыней запах Вадима стал казаться роднее дома, безопаснее замковых стен. Алтан никогда не смел и мечтать о подобном. Об альфе, который будет держать его за руку, смеяться над его язвительностью и целовать так, словно в нём — целый мир. С самого детства он готовился к смерти под одним или сотней безликих мужланов, которым не понадобится от него ничего, кроме парочки дырок, а теперь оказалось, что всё будет иначе. Оказалось, что у Алтана ещё есть будущее, есть выбор и есть время. Медленно входя в прохладную уже реку вслед за вбежавшим в неё Вадимом, он почти улыбается. Купание в такой воде доставляет мало удовольствия разнеженному после долгого сна телу, но вдвоём становится теплее. Вадим старательно массирует его голову своими большими руками, вымывая пот и грязь тяжёлой недели, а Алтан целует и разминает напряжённые мышцы у его шеи. Это похоже на сказку, которыми он зачитывался в юности. Возможно ли, чтобы дальше всё было так же хорошо? Отправиться в путь, благополучно добраться до столицы, войти в дом Вадима женихом и остаться там мужем. Занять своё место если не у княжеского трона, то хотя бы в боярском имении, быть полезным не только как омега, но и как аристократ. Завести сад, больше и лучше того, что был в прежнем доме. Растить цветы, лошадей, может быть даже когда-то детей, хотя перспектива последних пока скорее удручает, чем радует. Когда Вадим обнимает его так крепко и целует так нежно, возможным кажется всё. И если Алтан может выбирать, он выбирает попробовать.
