Shoto's reflections

Быть другом Кацуки Бакуго и Изуку Мидории — это все равно что быть смотрителем в уникальном, хаотичном, но в высшей степени эффективном заповеднике. Я наблюдал за ними годами, сначала со стороны, с легким недоумением, потом ближе, с пониманием, и, наконец, изнутри, с той спокойной уверенностью, которая возникает, когда ты принимаешь правила игры, какими бы странными они ни были. Их динамика никогда не была простой для расшифровки посторонним. Со стороны это выглядело как вечный конфликт: взрывной, яростный Бакуго и тихий, неуверенный в себе Мидория. Но я видел больше. Я видел код, скрытый в их криках, язык, понятный только им двоим. Изуку был единственным, кто мог считывать малейшие изменения в напряжении плеч Бакуго, малейшее подергивание брови, предвещающее шторм. И он был единственным, кто мог этот шторм или обуздать, или направить в нужное русло, одним словом, одним прикосновением. Он словно пробирался под его кожу. Бакуго, в свою очередь, был тем, кого я бы назвал "собственником" в самом чистом смысле этого слова. Его взгляд всегда находил Изуку в толпе, всегда отслеживал, всегда фиксировал. Это не была ревность в уязвимом понимании. Нет. Это было спокойное, неоспоримое знание: "Это мое. Я здесь. Остальные держатся подальше". И все, кто их знал, это знание принимали. Со мной у них сложились свои отношения. С Изуку мы сошлись легко и быстро. Его природная общительность, искренний интерес к людям и неистребимая доброта сделали его самым простым человеком для дружбы. Он мог говорить о чем угодно, от тактики боя до особенностей миграции бабочек, и это всегда было интересно. С Бакуго все было иначе. Наш мост был построен не на болтовне или эмоциональных излияниях, а на молчаливом взаимном уважении. Мы были соперниками, равными по силе, и он с самого начала признал это, хоть никогда и не произносил вслух. Его уважение выражалось в том, что он не церемонился со мной. Он ругался, спорил, мог наорать, если я делал что-то, по его мнению, идиотское. Но в его взгляде не было того презрения, которое он адресовал многим другим. Я был для него постоянной величиной, надежной скалой в его бурном море. И я ценил это больше, чем любые сладкие слова. Так и получилось, что мы втроем стали своего рода триумвиратом. Мы вместе тренировались, делали домашние задания, а теперь, после окончания академии и начала нашей профессиональной карьеры, снимали смежные квартиры в одном здании. Логичным было то, что Бакуго и Мидория жили вместе, а я — рядом. Они никогда не скрывали от меня своих отношений. Зачем? Это было бессмысленно. Их связь была очевидна, очень заметна, что даже осязаема. Они могли спокойно целоваться у меня на кухне, пока я завариваю чай. Могли переплетаться пальцами, сидя на моем диване и смотря телевизор. Бакуго мог притянуть Мидорию к себе за талию и прижать к своей груди, зарывая лицо в его кудри, абсолютно игнорируя мое присутствие. И меня это больше не смущало. Я к этому привык. Это был просто фон, часть их личности, как ледяная сторона моей причуды или взрывная сторона Бакуго. Я знал об их интимной жизни. Точнее, я не мог не знать. Стены в нашем доме не были особо толстыми. Иногда их ночные активности были… фоновыми. Прерывистый шепот, смешки, глухие стуки, перемежающиеся обсуждением планов на завтрашний день или списка покупок. Это всегда вызывало у меня легкую ухмылку. Только они могли заниматься сексом и одновременно спорить о том, чья очередь выносить мусор. А иногда… иногда они полностью отдавались страсти. Тогда доносились другие звуки: приглушенные стоны Изуку, хриплые ругательства Бакуго, прерывистое дыхание, скрип кровати и ее ритмичный, настойчивый стук о стену, общую с моей спальней. В такие ночи я либо включал музыку в наушниках, либо уходил в гостиную медитировать. Это не было чем-то шокирующим. Это было… естественно. Буря, которая периодически должна обрушиваться на их общий мирок. Извинения Мидории были ни к чему. Но сегодня все было иначе. Мы собрались в их квартире, чтобы посмотреть какой-то новый боевик, который Бакуго яростно отстаивал как «единственный годный за последние пять лет». Я сидел на полу перед телевизором, роясь в коробке с дисками — Бакуго фанател от физических носителей, презирая стриминги. За моей спиной они дурачились. Началось с невинного подкалывания по поводу выбора фильма, затем перешло в шуточную борьбу за место на диване. Я слышал, как Изуку взвизгнул, а Бакуго хрипло рассмеялся. — Перестань, Каччан! Щекотно! —Молчи, сопляк, ты сам начал —Я не начинал! Ааай! Послышался звук легкой потасовки: возня, фырканье, приглушенные удары по дивану. Они кусали друг друга, щекотали, боролись как щенки. Я продолжал перебирать диски, не оборачиваясь. Обычное дело. Затем звуки изменились. Борьба стихла, сменившись тишиной, напряженной как струна. Потом послышался мягкий, влажный звук поцелуя. Один. Другой. Более продолжительный. Я замер с диском в руке. Обычно они не начинали что-то подобное, когда я был в гостях. Ну, по крайней мере, не так… внезапно и интенсивно. Потом раздался скрежет по полу и легкий стон Изуку. Я рискнул мельком бросить взгляд через плечо. Бакуго, не отрываясь от его губ, поднял его и буквально посадил на низкий журнальный столик, встав между его расставленных ног. Его руки вцепились в бедра Изуку, его пальцы впивались в ткань его штанов. Поцелуй стал глубже, агрессивнее, требовательнее. Я резко отвернулся, уставившись на этикетку диска, на которой внезапно расплылись все буквы. В ушах зазвенело. Я буквально опешил. Что… что мне делать? Встать и уйти? Сделать вид, что ничего не происходит? Кашлянуть? Мой мозг, обычно холодный и аналитический, дал сбой. Я не мог пошевелиться. Я мог только сидеть и слушать. Дыхание стало тяжелее. Послышался тихий, жадный звук поцелуев, прерываемый короткими вздохами. Шепот, слишком тихий, чтобы разобрать слова, но по тону — хриплый, низкий, властный - у Бакуго, и сдавленный, покорный, но с ноткой дерзости - у Мидории. Меня это не пугало. Нет. Скорее, в голове возникла целая буря вопросов. С одной стороны, я чувствовал… странную признательность. Они были настолько расслаблены в моем присутствии, настолько принимали меня как часть своего мира, что даже не задумывались о том, чтобы сдерживаться. Они вели себя так, как будто я был просто продолжением комнаты, надежным и безопасным. Это было лестно, по-своему. Хоть я и сам понимал, что размышлять с такой стороны - это нестандартно. Но с другой стороны… черт возьми, я был здесь. В одной комнате с ними. Я чувствовал жар их тел за своей спиной, слышал каждый звук, каждое движение. Щеки горели, по спине пробежала странная дрожь, не неприятная, но… смущающая. Я продолжил механически перебирать диски, делая вид, что ищу тот самый, хотя уже давно перестал понимать, что держу в руках. А потом они заговорили. — Ты сегодня просто невыносим, — прохрипел Бакуго, его голос был густым, как мед, и грубым, как наждачная бумага. — С самого утра вертишься передо мной на работе со своей слащавой улыбкой. Изуку тихо рассмеялся, но смех его перешел в стон, когда Бакуго, очевидно, что-то сделал — прикусил губу, провел рукой под футболкой. — Я не делал ничего сверхъестественного, Каччан, — его голос дрожал, звучал притворно-невинно. — Это ты сегодня какой-то особо взрывной. — Заткнись. Ты, засранец, знаешь куда надавить — Послышался звук расстегивающейся молнии. Мое собственное дыхание застряло в горле. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул прямо здесь, да? Пока Ледяной принц тут свои диски перебирает? Я замер. Ледяной принц. Мое прозвище. Они… они прямо сейчас говорят обо мне. В таком контексте. Кровь ударила в виски. Я в немом шоке. — Может быть, — выдохнул Изуку, и в его голосе сквозь томность пробилась дерзкая нотка. — Думаешь, он сбежит? Или… будет смотреть? Тьма кромешная. Они совсем охренели. Мой разум лихорадочно пытался обработать это. Это была какая-то игра? Они проверяли меня? Или им было просто настолько плевать… Несмотря на то, что к их шуткам, вроде касаний и каких то неприличных слов, я уже привык, это было из ряда вон выходящее. Это было... Ну... Смело. — Он никуда не денется, — Бакуго звучал уверенно, почти насмешливо. — Он же закаленный. А если и сбежит — его проблемы. Мне нужен ты. Сейчас. Звук поцелуя стал еще более влажным, откровенным. Послышалось шуршание одежды. Я сидел, вцепившись в диск, пытаясь дышать ровно и делать вид, что я — часть интерьера, неодушевленный предмет, стул или ваза. У меня плохо получалось. И тут Изуку окликнул меня. Его голос был низким, хриплым, с заметной дрожью возбуждения. Он едва мог выговорить слова. — Шото… извини, но… — он прервался на полуслове, чтобы подавить стон. — Кажется… фильм сегодня не получится посмотреть. Я кивнул, все еще не в силах обернуться. Голос у меня сорвался с первого раза, пришлось прочистить горло. —Понятно, — наконец выдавил я, стараясь, чтобы мой тон был максимально нейтральным, ледяным, будто мы обсуждаем погоду. — Ничего страшного. Как-нибудь в другой раз. Я поднялся с пола, движения мои были скованными, автоматическими. Я не смотрел на них. Я прошел к двери, чувствуя, как их взгляды жгут мне спину. Воздух в комнате был густым и тяжелым, пахло возбуждением, поташней и чем-то неуловимо электрическим, что всегда исходило от Бакуго. — Спокойной ночи, — бросил я в пространство, уже открывая дверь. В ответ послышался лишь сдавленный смешок Изуку и низкое ворчание Бакуго: "гаденыш". Я вышел в коридор, за мной щелкнул замок. Я прислонился лбом к прохладной поверхности двери в свою собственную квартиру, пытаясь прийти в себя. А за спиной, из-за тонкой стены, уже доносились новые звуки: приглушенные, дерганные, ритмичные движения, сдавленный крик Изуку и хриплый, непрекращающийся поток мата от Бакуго, который уже не сдерживался. Я зашел к себе, но оставаться в четырех стенах было невозможно. Воздух здесь казался таким же густым, таким же заряженным, как и у них. Я чувствовал каждый звук каждой клеточкой своего тела, и это было невыносимо. Я развернулся и вышел на улицу. Ночь была прохладной, свежий ветерок приятно холодил разгоряченную кожу. Я засунул руки в карманы и пошел, куда глаза глядят, не имея цели. Уснуть сегодня будет невозможно. В голове стоял гул, смесь из нецензурных фраз Бакуго, сдавленных стонов Изуку и осознания того, что я только что был свидетелем чего-то настолько… интимного и настолько же странного. Они совсем не стеснялись. Они… включили меня в свою игру, даже не спросив. И самое странное было то, что, проходя по темным улицам, я ловил себя на мысли, что мне… интересно. Не в смысле возбуждения, нет. А в смысле чистого, холодного любопытства. Какой должна быть связь между двумя людьми, чтобы вот так, запросто, стирать все границы? Чтобы быть настолько уверенным в своем партнере и в своем друге, чтобы позволить себе такое? Я всегда восхищался их силой в бою. Но сейчас, в тишине ночи, я начал понимать, что их настоящая сила, их настоящая чертовская невероятная сила, была в этом. В этой абсолютной, безумной, всепоглощающей уверенности друг в друге. И пусть мои рассуждения могут показаться неправильными, возможно, так и есть. Но уже с самого начала общения с этими двумя я научился принимать все свои мысли и давать им простор. И, глядя на уличные фонари, отражающиеся в лужах, я позволил себе редкую, почти неуловимую улыбку. Они — идиоты. Совершенно сумасшедшие, бесстыжие идиоты. Но они были моими идиотами. И как ни крути, а их безумие было заразительным.