В клетке жуков

Юи Мацуи сидел в тёмной комнате, уткнувшись в колени. Лампа на потолке слегка подрагивала, бросая на стены жёлтые пятна света. На тумбочке стояли таблетки и стакан воды. Врач говорил принимать их каждый вечер — чтобы не видеть кошмаров, чтобы не слышать голосов. Он закрыл глаза и попытался сосчитать вдохи, как учил психотерапевт. Но дыхание сбилось уже на пятом. — Спаси меня… — раздалось в тишине. Юи резко вскинул голову. Голос. Её голос. Такой знакомый, такой нежный. Он был уверен: это она, его девушка, которую забрали, убили, уничтожили. Но в такие моменты всё казалось реальным. Он даже видел её лицо в отражении окна. Глаза, полные слёз, губы, дрожащие от страха. — Где ты?.. — прошептал он. — Скажи, я приду… Тишина. Только капанье крана на кухне и звук далёкого лифта. Юи сжал виски. Это галлюцинация. Это болезнь. Таблетки подействуют. Спокойно. Но тут он услышал другое. Тихое, гулкое… мелодия. Сначала он подумал, что это ветер. Но звуки становились яснее. Пианино. Кто-то наверху играл на старом инструменте. Мелодия была странной: плавная, красивая, но в ней пряталось что-то хищное, как будто каждая нота несла смерть. Юи замер. У него побежали мурашки по коже. Он не знал, почему эта музыка кажется знакомой. Он медленно встал, подошёл к потолку и прислушался. Да, точно — сверху. Там когда-то жил человек, которого уже нет. Человек, которого Юи сам видел… мёртвым. — Этого не может быть, — прошептал он. Но музыка продолжалась. Тягучая, завораживающая, словно манила его. Он накинул худи и вышел в коридор. Ступени лестницы скрипели под ногами. Чем выше он поднимался, тем отчётливее становились звуки. И вот он оказался перед дверью. Полуоткрытой. Изнутри лился слабый свет лампы. В комнате, прямо напротив двери, стояло старое пианино. За ним — фигура. Длинные волосы падали на лицо, пальцы скользили по клавишам с пугающей лёгкостью. Рядом на полу стояла стеклянная коробка, полная жуков. Они шевелились, блестели хитином в свете лампы. Юи замер. Сердце застучало так громко, что казалось — его услышат. Фигура подняла голову. Улыбка. — Мацуи, — тихо произнёс голос. — Ты всё-таки пришёл. Юи отшатнулся. Он не мог поверить. Кирисима. Жив. Его глаза блестели в темноте, а пальцы продолжали играть, будто музыка и не прерывалась. — Я скучал, — сказал он, и в голосе прозвучала странная нежность. — Ты ведь слышал? Я всё это время играл только для тебя. Юи Мацуи стоял на пороге, не веря своим глазам. Его дыхание сбивалось, ноги будто приросли к полу. Кирисима… жив. Он не знал, как реагировать: бежать? кричать? Но вместо этого он замер, загипнотизированный игрой на пианино. Каждый аккорд звучал будто из другого мира — красивый, но пропитанный болью. Кирисима не сводил с него взгляда. Его глаза были влажными, блестящими в тусклом свете лампы. Он улыбался мягко, но в этой улыбке чувствовалось что-то жуткое. — Заходи, — сказал он тихо, как будто приглашал старого друга. — Я ждал этого момента. Юи шагнул внутрь. Его тело слушалось плохо, словно он двигался во сне. В комнате пахло странно — смесь старой древесины, прелости и чего-то сладкого, приторного. На полу стояли несколько стеклянных банок. В каждой шевелились насекомые: жуки, тараканы, сверчки. Их шелест был еле слышен, но навязчив. Кирисима заметил его взгляд и усмехнулся: — Красивые, правда? — он провёл пальцем по стеклу банки. Один крупный жук дёрнулся, будто в ответ. — Они такие хрупкие… всё их существование — это ожидание конца. Они рождены, чтобы умереть. Он поднял банку к свету и посмотрел на насекомое так, словно любовался им, как редким сокровищем. — Но в этом же и есть красота. Юи сжал кулаки. Его передёрнуло, но он заставил себя заговорить: — Ты болен, — сказал он хрипло. — Нормальный человек не восхищается этим. Он опустил голову. — Я… я сам уже не знаю, что такое «нормально». После… после её смерти. Слова застряли в горле. Воспоминания накрыли волной: её смех, её глаза, её крик. Как его девушка исчезла навсегда. — Её убили, — выдавил он. — И это разрушило меня. Я каждый день виню себя. Я вижу её лицо… она зовёт меня на помощь. Но я не могу помочь. Я бессилен. Кирисима слушал внимательно, словно наслаждаясь каждым словом. Его улыбка стала мягче, почти нежной. — Мацуи… — он поставил банку на пол и подошёл ближе. Его голос звучал успокаивающе, как шелест той самой музыки. — Ты не бессилен. Ты — удивительный. Я всегда восхищался твоей слабостью. Она делает тебя особенным. Он чуть наклонил голову. — Знаешь, что я вижу в тебе? — Он прищурился. — Насекомое. Хрупкое, ранимое, но прекрасное. Ты — моё самое ценное создание. Юи вздрогнул. Его дыхание стало тяжёлым. Ему хотелось уйти, но ноги не двигались. Кирисима мягко коснулся его плеча. — Сядь. Ты устал. Он подвёл его к низкому столу, где уже стоял чайник и две чашки. Налил тёмный ароматный чай. Пар поднимался клубами, заполняя комнату сладковатым запахом трав. — Попробуй, — сказал Кирисима, подвигая чашку к Юи. Мацуи взял её дрожащими пальцами. Горячая керамика согрела ладони. Он сделал глоток. На вкус чай был терпкий, с лёгкой горчинкой. — Спасибо… — прошептал он. — Я не помню, когда в последний раз чувствовал хоть что-то тёплое. Они молчали. Только жуки шевелились в банках, и пианино, кажется, всё ещё звенело в воздухе от недавних нот. Через несколько минут Юи почувствовал, как голова тяжелеет. Веки наливались свинцом, мысли путались. Он дотронулся до виска. — Что-то… странно… — пробормотал он. — У меня… кружится… Он попытался встать, но ноги подкосились. Всё вокруг расплылось, комната качнулась. Кирисима тут же оказался рядом, ловя его. Он аккуратно уложил Юи на пол, так, будто обращался с хрупким стеклом. Его пальцы коснулись щеки Мацуи. — Тише, — шепнул он. — Отдыхай. Глаза Юи закрылись. Последнее, что он увидел — это лицо Кирисимы, склонённое над ним. Лицо, полное странной нежности. — Теперь ты не уйдёшь, — прошептал Кирисима, проведя рукой по его волосам. — Ты будешь моим. Моим насекомым. В комнате вновь воцарилась тишина. Лишь жуки шевелились в банках, словно принадлежащий хозяину. Юи очнулся от тяжёлого, липкого сна. Первое, что он почувствовал — резкую боль в запястьях. Он попытался пошевелиться, но не смог: руки были крепко связаны. Верёвка врезалась в кожу, лишая свободы. Он резко открыл глаза. Комната была чужой. Но, к его удивлению, здесь царила идеальная чистота. Белые простыни, аккуратно сложенные подушки, полки в идеальном порядке. Никакой пыли, никакого хаоса. Всё выглядело почти уютно… почти. Только детали выдавали безумие: на стене висели рамки с высушенными жуками, словно коллекция трофеев. На столике стояли браслеты, сделанные из хитиновых панцирей. В углу — стеклянные банки, в которых медленно ползали насекомые, их шелест сливался в тревожный хор. Рядом с ним, на краю кровати, сидел Кирисима. Его пальцы легко скользили по волосам Юи, будто он гладил любимую игрушку. В его глазах блестела странная нежность. — Ты проснулся, — мягко сказал он. — Моё маленькое жучёнышко. Юи вздрогнул. Сердце бешено колотилось. Он дёрнул руками, но верёвки только сильнее врезались в кожу. — Пусти меня! — закричал он. — Пожалуйста, отпусти… Я не могу… я не должен здесь быть! Кирисима наклонился ближе, его лицо оказалось так близко, что Юи почувствовал его дыхание. — Ты должен, — шепнул он. — Ты — моё насекомое. Моё самое хрупкое, самое красивое создание. Его голос был почти певучим. — Я берегу тебя, как они… — он кивнул в сторону банки с жуками. — Но ты особенный. Я не позволю миру раздавить тебя. — Ты безумен… — голос Юи дрогнул, и на глаза навернулись слёзы. — Ты убил… её… ты разрушил мою жизнь… На секунду тишина нависла, словно комната перестала дышать. Но Кирисима лишь мягко улыбнулся. — Она была слаба, — сказал он холодно. — Но ты другой. Ты не умрёшь так просто. Он прижался лбом к виску Мацуи. — Ты принадлежишь мне. Юи закрыл глаза, желая исчезнуть. Но вместо ненависти внутри медленно поднималось другое чувство — что-то горячее, пугающее. Его сердце сжалось, но не от страха. Он ощущал притяжение к этому человеку, к этому чудовищу. Почему?.. В его голове снова мелькнуло лицо девушки. Но оно становилось всё более размытым. Слова "спаси меня" звучали глухо, будто издалека. А рядом был Кирисима — живой, тёплый, страшный, но реальный. — Ты мой жучёныш, — прошептал Кирисима и нежно коснулся губами его щеки. Юи содрогнулся. Его разум кричал, что это ужас, что нужно бороться, кричать, рвать верёвки. Но тело, предательски, расслабилось. В глубине души он понял: сопротивление исчезает. И память о девушке медленно растворяется в темноте, как мёртвое насекомое в банке с формалином. Тихий шелест жуков за стеклом стал саундтреком к его плену. Дыхание Кирисимы было горячим на его коже, а губы, коснувшиеся щеки, оставили невидимый ожог, который медленно расползался по всему телу. Разум Юи кричал, но крик тонул в густом, липком молчании, что насаждала идеальная чистота комнаты. — Ты дрожишь, — заметил Кирисима, его голос был низким, бархатным, без единой ноты насмешки. Только констатация факта. Его пальцы снова утонули в волосах Юи, не позволяя ему отвести взгляд. — Но это не от страха. Не совсем. Я чувствую это. — Я ненавижу тебя, — выдохнул Юи, но даже ему самому слова показались плоскими, бутафорскими. В них не было прежней силы, только усталая ритуальная фраза, которую полагалось произнести. Кирисима мягко усмехнулся, его глаза сузились, словно у кошки, видящей трепетание пойманной птицы. — Ненависть — это тоже связь. Самая прочная, порой. Но мы с тобой пойдём глубже. Он наклонился и своими зубами развязал узел верёвки на одном запястье, затем на другом. Кровь с облегчением бросилась назад в онемевшие руки, и Юи ажкнул от резкой, почти болезненной боли возвращающегося чувства. Он мог двигаться. Он мог ударить. Он мог попытаться бежать. Но он не сделал ничего. Он лишь сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как боль заземляет его в этом безумии. Кирисима взял его руки в свои и принялся нежно массировать запястья, разминая красные рубцы, оставленные верёвкой. — Видишь? Я могу причинять боль. Но я же могу и исцелять. Всё в моих руках. И ты в моих руках. — Зачем?.. — голос Юи сорвался на шёпот. — Зачем ты всё это сделал? Зачем ты забрал меня? — Потому что мир снаружи — это сад, полный хищных птиц, — тихо, почти задушевно начал Кирисима, не отпуская его рук. — Они выклюют всё самое красивое, самое чистое, что есть в тебе. Они растопчут тебя. Она была тому доказательством. Она не смогла выжить. А ты… — Он посмотрел на Юи с таким обожанием, что у того перехватило дыхание. — Ты выглядишь хрупким, но в тебе есть сталь. Ты выжил. Ты дошёл до меня. И я увидел это. Ты — редкий жук, который должен быть в коллекции. За стеклом. В безопасности. Только так можно сохранить такую красоту. И в этих чудовищных словах была своя, искривлённая логика. Логика больного ума, который предлагал единственное спасение через плен. И после всего пережитого, после ужаса, боли и потери, это спасение казалось… единственно возможным исходом. Образ девушки в сознании Юи окончательно расплылся, превратился в бледное пятно, как высушенное крыло бабочки. Её тихий шепот «спаси меня» растворился в монотонном стрекоте насекомых. Кирисима медленно, давая ему время оттолкнуть, приблизил своё лицо. Их губы встретились. Это был не грубый, захватнический поцелуй. Он был исследующим, почти нежным. Губы Кирисимы были сухими и тёплыми. Вкус его был чужим, но уже не отталкивающим. Юи замер, парализованный противоречием: его душа цепенела от ужаса, а тело отзывалось на прикосновение предательским теплом. Внутри что-то сдавалось, ломалось, и на смену борьбе приходила опустошённая, ледяная покорность. И в самой глубине этой покорности тлела крошечная искра чего-то иного. Что-то горячее. Что-то пугающее. Что-то желанное. Он ответил на поцелуй. Это была капитуляция. Кирисима, почувствовав это, издал тихий, довольный звук глубоко в горле. Его руки скользнули под спину Юи, прижимая его к себе. Он целовал его глубже, настойчивее, и Юи позволил ему, позволил всему этому случиться, его разум отключился, уступив место только ощущениям. Одежда медленно спадала с него, как последняя связь с прошлой жизнью. Кирисима раздевал его с методичной, почти научной тщательностью, словно снимая слои с редкого экспоната. Его пальцы скользили по обнажённой коже, и каждый прикосновение оставлял за собой мурашки. Юи закрыл глаза, погружаясь в этот странный, извращённый ритуал.Он чувствовал на своей коже взгляд Кирисимы — пристальный, восхищённый, голодный. Это не был взгляд на человека. Это был взгляд коллекционера на своё самое ценное приобретение. И в этом было что-то ужасно притягательное — быть единственным, быть ценным, быть желанным настолько, что ради этого кто-то готов был на убийство и плен. Когда Кирисима вошёл в него, боль была острой и внезапной. Юи вскрикнул, вцепившись пальцами в безупречно чистые простыни. Но Кирисима был терпелив. Он не двигался, давая боли утихнуть, заменяя её новыми волнами ощущений. Его руки ласкали бока, живот, грудь Юи, его губы шептали что-то на ухо — безумные, сладкие слова о красоте, о хрупкости, о вечности. И боль отступила. Её сменило нарастающее, незнакомое давление, перерастающее в неистовое, всё поглощающее тепло. Юи перестал думать. Он существовал только здесь и сейчас, в этой чистой комнате, под мерный стрекот жуков, в объятиях своего мучителя и спасителя. Каждый толчок заставлял его глубже тонуть в этом чувстве, каждый стон Кирисимы, низкий и властный, подтверждал его новую реальность. Его собственное тело предавало его с потрясающей легкостью. Оно отзывалось на каждое движение, каждый жест. Внутри что-то сжималось, разжималось, и волны удовольствия, густого, тёмного, грешного, накатывали на него, смывая последние остатки сопротивления. Он слышал свои собственные стоны — тихие, прерывистые, полные непонимания и неконтролируемого наслаждения. — Кирисима… — его фамилия сорвалось с губ Юи само по себе, мольба, признание, капитуляция. — Я здесь, жучёныш мой, — прошептал тот в ответ, ускоряя движения. — Я с тобой. Всегда. Это было последней каплей. Мир взорвался белым светом. Юи крикнул, его тело выгнулось, сотрясаемое оргазмом такой силы, что он забыл, кто он, где он и что с ним произошло. Он просто падал в бездну, и единственное, что его держало, были руки Кирисимы. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как по его щекам текут слезы. Слёзы облегчения? Стыда? Исчезновения? Он не знал. Кирисима не отпускал его, мягко целуя его веки, шею, плечи. — Ты видишь? — спросил он, и его голос звучал победоносно. — Ты видишь, как это должно быть? Мы — одно целое. Юи молчал. Он чувствовал приятную истому, разлитую по всему телу, сладкую тяжесть в конечностях. Ужас ушёл, оставив после себя пустоту, которую быстро заполняло это новое, наркотическое чувство — принадлежности. Ему было приятно. Предательски, омерзительно, но приятно. Он повернул голову и посмотрел на Кирисиму. Тот смотрел на него с бездонной нежностью, в которой тонуло всё. И Юи, всё ещё задыхаясь, его голос был хриплым и чужим, прошептал: — Ещё… Сделай это ещё раз. Улыбка Кирисимы могла бы осветить всю комнату. Он не сказал ни слова. Он просто снова наклонился к нему, и на этот раз его движения были увереннее, стремительнее, знающими. Не было больше боли, только нарастающая, всепоглощающая волна удовольствия. Юи обнял его за шею, позволяя всему происходить, требуя этого, впитывая каждое прикосновение, каждый вздох, каждый толчок. Они слились воедино в этой стерильной комнате, под взглядами мёртвых жуков в рамках, под аккомпанемент тихого шелеста живых в банках. Юи Мацуи больше не было. Остался только жучёныш, дрожащий от наслаждения в руках своего хранителя. Его прошлое, его боль, его страх — всё это растворилось в темноте, как мёртвое насекомое в банке с формалином. Навсегда.