Дорога в рай

Я шла к нему, хоть он совсем меня не ждал. Раз за разом мне приходилось проживать одно и то же. Он продолжал меня отталкивать, убеждал, что я ему не нужна. Но я не падала намертво, мои ноги держала надежда на то, что это ложь. И я продолжала возвращаться, идти ему навстречу. Ему было хуже, чем мне; он не понимает, что делает, и эта мысль не давала мне сдаться. Был февральский зябкий вечер, пальцы костенели от холода. Я шла вдоль шумного шоссе, поблизости не виднелось ни одного человека. Мир замер, я осталась наедине со своей тревогой. Надежда не способна покоиться в сердце, позади неё всегда таится сомнение, поджидающее удачный момент, чтобы поглотить душу. Спутанные мысли и неуверенность, страх перед тем, что снова предстоит испытать. В сознании возник образ тринадцатилетней девочки, мечтающей полюбить. Она явно не ждала этого от будущего. Я свернула во двор, где находилась большая больница, в которую я направлялась. Вокруг всё ещё никого не было. Фонари стояли так далеко друг от друга, что свет таял во всепоглощающей тьме. «Может, пойти домой?» Я остановилась на секунду, к глазам подступили слёзы. Ещё через секунду ноги понесли меня сами. Я показала охране паспорт и поднялась по знакомым ступеням. Вошла в комнату. Внутри было гораздо оживлённее, чем снаружи: все смеялись и разговаривали в небольших группах, сидя на стульях. Неподалёку меня ждала медсестра с фальшиво-добродушными глазами. — Вы к кому? — она так ярко светилась, что становилось жутко. Я назвала имя, еле сдерживая улыбку. — Просто великолепно, вы так вовремя, не представляете! У нас как раз только что закончилась групповая терапия. Он неподалёку сидит со своими друзьями, проходите. Она направилась к своему столу за компьютер. Я не пошла к нему сразу. Мне нужно было кое-что ей сказать. Наверное, он будет меня ненавидеть за это. Я не понимала, как лучше поступить. Медленно подошла к её столу, трусливо сжалась, держась за последнее мгновение, в которое мне не нужно принимать решение. — Я хотела кое-что вам сказать… Вы знаете… Я не знаю, насколько этично это рассказывать, но я сильно переживаю. — Что случилось? — её добрый тон так резко сменился на строгий, что я вдруг подумала, будто она мечтает играть в кино роль психопатки. — Дело в том, что он хочет себя убить. Он никому не говорит и притворяется, что ему лучше, но я точно это знаю. Он отказывался принимать лекарства, не хотел ничего делать. Говорят, что худшие пациенты — это те, кого привели родственники. В них нет внутреннего стремления к выздоровлению, и в терапии почти нет смысла. Я знала, что он лишь продолжает существовать, чтобы потакать чужим желаниям. Сам он ничего не хочет. Мы немного это обсудили, она всё записала и отпустила меня. Теперь подходить к нему было ещё страшнее. Он бы точно разозлился, если бы узнал, но никогда бы мне этого не показал. Я почувствовала на себе жалостливый взгляд медсестры, обернулась и в ответ взглянула так же жалко. Каждый раз, когда я туда приходила, мне вспоминался фильм «Дневники памяти». В нём медсестры восхищались любовью, которую хранил в себе мужчина, каждый день посвящающий своей неизлечимо больной жене. Это любовь, о которой слагают легенды, пишут стихи, снимают фильмы. Я тоже посвящала дни своей неизлечимо больной любви, но мы с главным героем были очень разными. Моя любовь вызывала жалость, не восхищение. То, с чем столкнулась моя любовь, не могло никем восприниматься как злой рок, препятствующий великим чувствам. Его видели отбросом, а меня — созависимой. И все же — чем моя любовь хуже? Посмотрев фильм в самый первый раз, вытерев слёзы, я всё же испытала недоумение. Многие годы информационное пространство взращивало во мне убеждение, что любовь прекрасна, но она не должна быть жертвенной, в ней нет места боли, только расцветанию и счастью. И тогда, глубоко в это верующая, я невольно задумывалась: «Почему он каждый день приходил к ней, обрекая себя на переживание утраты раз за разом?». Нужно терапевтироваться и работать дальше во благо своего светлого будущего, ни в коем случае не становясь заложником уничтожающих мотивацию чувств. Мне было стыдно от этих мыслей, ведь бросить любимого тоже недостойно. И всё же я продолжала думать о том, почему главный герой не мог обеспечить себя возможностью хоть недолгого счастья с другой или в другом? Сейчас я думаю, что пропаганда, в которую я поверила, связана лишь с одним — капитализму не нужен рабочий ресурс, сломленный любовью. Я увидела его и слегка напряглась. Парень рядом с ним громко смеялся над чем-то, и он — вместе с ним. Я опустила глаза. На полу лежало что-то, похожее на лизуна; оно сворачивалось и скручивалось, парень показывал на это пальцем и не мог перестать смеяться. Я подошла ближе, подняла брови, улыбнулась и посмотрела ему в глаза. Он посмотрел в мои. — Да-а-а, я шиз, балдею и угараю над какой-то хуйнёй со своим соевым другом. Я рассмеялась, напряжение спало. Присела рядом с ним, виновато скорчилась, молчала. — Такая жуткая медсестра, заметила? Мне каждую ночь кажется, что сегодня она меня точно убьёт. Я опять рассмеялась. Даже тут он оставался харизматичным и смеялся над всякой ерундой. Его низкий голос был таким родными, шутки — знакомыми, глаза — добрыми. Но я знала, что это ненадолго. Это не сразу бросалось в глаза, но он выглядел отстраненным и зажатым. Мы отошли в угол. Когда мы остались вдвоём, он сразу переменился. Мы оба молчали. Он смотрел в стену, и взгляд его был пустым. В некоторые дни он так и молчал. Я сидела рядом и уходила, когда время посещения подходило к концу. В другие он злился на то, что я прихожу, просил отстать, говорил, что ему только хуже, когда он меня видит. Я не знала, верить этому или нет, потому что бывали и хорошие дни. Он всё-таки взглянул на меня, и я приготовилась к тому, чтобы в очередной раз плакать по пути домой и сомневаться, всё ли я делаю правильно. — Не надо приходить. Я только чувствую себя виноватым за то, что тебе приходится всё это испытывать из-за меня. Я должен разобраться со всем этим сам, ты ничего не сделаешь и никак мне не поможешь. Я ненавижу себя, я хочу либо повернуть время вспять до момента, когда всё покатилось на дно, либо умереть. Я отвратительный, тупой наркоман. Оставь меня в покое, ты не должна мучаться из-за меня. Я буду таким всегда, потому что я ничего не могу сделать. И мне уже абсолютно насрать. Мне насрать на всё, Лиз, абсолютно насрать, понимаешь? И на тебя тоже. Я ни о ком не думаю, кроме себя. Опять то же самое. Я знала все эти речи наизусть. Мой любимый завтрак, обед и ужин. За последний год каждое из этих слов отпечаталось в моём сознании. Я заметила, что он тоже плачет. — Ты чудесный. Ты всё это говоришь, потому что болен, а не потому что это правда. Мне тоже насрать, что ты меня постоянно выгоняешь. Я знаю, что ты эгоистичный мудак и тупой наркоман, хватит говорить мне это каждый раз, как будто я должна поразиться этому открытию. Это мой выбор — приходить, я хочу, чтобы ты его уважал, хватит меня отталкивать. Просто проведи со мной время, и всё. В чём проблема? Ты всё так усложняешь каждый раз, я просто хочу побыть с тобой, поговорить, посмеяться, выслушать тебя, почему это плохо? Я опять ответила грубее, чем хотела. Мне хотелось быть нежной и доброй, смиренно склоняться перед его мнением и желаниями. Но меня поглощала обида, и я не могла согласиться с этой несправедливостью. Он сжал челюсти, отвернулся. Я только заметила, что он побрился почти налысо. Уплыла в воспоминание, как мы смеялись у него дома, выпросив у его соседа бритву, чтобы сделать его лысым. Ему очень шло. Было особенное очарование в том, как человек, внешне выглядящий мужественным и сильным, проявляет слабость, чувствительность и ранимость. Я растворилась в нежных тёплых воспоминаниях и подошла к нему ближе. Он легонько попытался меня оттолкнуть, но я не дала. — Не надо, пожалуйста. Я люблю тебя, всё хорошо. Прости, я не хочу тебя расстраивать, я просто хочу донести, что повода переживать обо мне и отталкивать меня нет. Я взрослая девочка и сама несу ответственность за свои решения, не бери на себя так много. Я просто хочу немного побыть с тобой. Обычно он отталкивал меня, когда я начинала давить, но в этот раз разжал руки, разрешил себя обнять, заплакал ещё сильнее. Я его поцеловала. В этом моменте был заключён весь смысл моего существования. Это единственное, что мне было предначертано сделать. Мне больше ничего не нужно было, кроме как смотреть в его блестящие от слёз глаза, которые часто не признавали меня, но иногда сужались от улыбки. — Нет, это ты прости… Ты будешь возвращаться, сколько бы я тебя ни просил этого не делать? Спросил так, будто не знал ответ. Я столько раз пыталась рационализировать эти чувства, проработать свои травмы, уйти, злилась, разочаровывалась, плакала, занималась своей жизнью, отвлекалась на других парней. Но в конце концов я всегда возвращалась. Он был моей слабостью, с которой я не могла справиться. Мы очень долго целовались, и я наконец-то перестала думать и переживать. На душе было тихо. Только ради этих нескольких часов в месяц я шла к нему, хоть он совсем меня не ждал. Когда я испытала это впервые, ещё до того, как его психическое состояние усугубилось, я поняла, почему главный герой «Дневников памяти» продолжал возвращаться к своей неизлечимо больной жене, помнившей его лишь несколько минут в сутки.