Последнее лето

Воспоминания о смерти матери остались у Эрвина мутным пятном. Он помнил, что отец сильно поменялся, стал тихим как мышь и запретил ходить к ней в больницу. Эрвин тогда почувствовал, что случилось что-то ужасное, но до конца не верил в случившееся, ждал, пока скажут прямо. В общем-то к кончине он был готов, насколько может быть к этому готов 9-летний мальчик. Плохой конец не стал неожиданностью: мама болела тяжело и долго. Однако вместо объяснений его сослали в деревню к тетке на лето. Это сейчас, с высоты собственных лет, Эрвин может сказать, что это было разумное и гуманное решение. Отцу самому требовалась передышка, и он явно не хотел, чтобы малютка Смитти смотрел на убитого горем папашу, рыдающего в подушку глубокой ночью. Тетку Глафиру, или по-простому тетю Глашу, Эрвин почти не знал. Виделись они до этого дважды. Первый раз Эрвин не помнил, ибо был шестимесячным карапузом, чьи большие синие глаза пускай и с интересом рассматривали красные теткины щеки, но без понимания, кому эти наливные яблочки принадлежат. Второй раз увиделись они случайно, когда Эрвину было лет 5. Глафира заехала к ним, пока была в городе проездом. Искала мужнино лекарство, ибо их деревенский врачишка женился да сбежал, прихватив с собой все медикаменты. От неё тогда Эрвин запомнил только крепкие тучные объятия и сильно ударивший в нос запах дешевых провинциальных духов. Что-то вишнево-зефирное, популярное, но избитое. Смиты проживали в хорошем районе, городке средней масти близ Сины. Так что требовалось соответствовать, по приезде в цивилизацию. Больше Эрвин ничего о Глаше не помнил, да и не рассказывали ему. Мать исправно посылала скорой почтой письма-открытки на важные праздники и получала в ответ такие же, ни к чему не обязывающие. Судьба же вынудила Эрвина столкнуться с изнанкой его стерильного мира. Он был городским жителем до мозга костей, видел коз и поля ржи только когда они перемещались из города в город. Теперь же он на пороге новой незнакомой реальности. От ближайшего поселка Смита забрал возничий — человек в дырявой шляпе и колосом пшена во рту заместо табачной трубки. Он усадил Эрвина позади себя и велел держаться покрепче. Чуть позже Эрвин понял зачем такие предосторожности. Кучер, на самом деле обычный деревенский щеголь, дал деру и галопом понесся по протоптанной пыльной дороге, скорее даже тропке. Против ровнехоньких изъезженных трактов, к коим привык Эрвин, этот путь показался ему диким. От страха он чуть не испустил дух. «Извозчик» бросил Эрвина у калитки и без лишних любезностей ускакал восвояси, оставив Смита в недоумении. Мальчик не был готов к такому ласковому приему и чуть было не пустил слезу, если бы калитка не скрипнула и большие руки не прижали его к такой же массивной груди. Эрвин понял, что это тетка Глаша. От нее пахло курами, потом и жареным луком. Аромат не из приятных, но Эрвин был ему рад. — Ох, добрался ж, молодец. Я с вчерась пахала, картошу затеяла, мяско всяко. Куру для тебе зарубила! — радостно и оглушительно громко объявила Глаша. Эрвин оторвался от её буйного стана и рассмотрел тетку с удовольствием. Это была мощная женщина с русыми реденькими косами, подобранными платком. Лицо Глафиры пылало от долгой работы на солнце. Во всем теле чувствовалось здоровая неутомимость крови. Не женщина, а настоящая буйволица. Ну, в хорошем смысле, конечно. — Спасибо, теть Глаш. С удовольствием поем вашу стряпню, — приветливо ответил Эрвин. — Ух, понабрале одежи, обувок. А ж мене твой баул не здынуть, — сказала Глаша, притворившись, что скромный узелок Эрвиновых пожитков доставляет ей проблем. Смитти захихикал. Грубый деревенский акцент резанул ему по ушам. Безупречно обученный грамоте, он понимал с трудом говор Глаши, словно та разговаривала на каком-то внеземном диалекте. Одноэтажный домишко Глафиры находился в глубине участка, утопающего в зелени. Передняя часть владений была тенистой, прикрытой вековыми деревьями и сладкой медовой шелковицей, которую Эрвин впоследствии очень облюбовал. Справа — непроходимые кусты малины вместо забора, там же растет крыжовник и заросли крапивы, которой любила бить себя по рукам и ногам Глафира «для здоровья». Слева находился небольшой курятник, там же крольчатник и свинарник на две тушки. Невдалеке — сарай, дровник и подвал с закрутками. Впереди же, за яблоневым садом, начинался бескрайний огород на много акров. Все у Глафиры было свое, домашнее. Яйца на завтрак собирали со своих несушек, ради мяса на праздник забивали своих поросят, на десерт подавались поспевшие ягоды или варенье с домашним творогом, целый день провисевшим в узелке на дубе. На компот уходили упавшие в саду ранние яблоки. Эрвин не сомневался, что чутка распухнет на теткиной диете за свой отпуск. Экзотическим овощем в хозяйстве Глафиры был её муж Оззи с параличом. Эрвин сразу его заметил: тот лежал не в главной комнате, а в коридоре, на лучшей кровати, на взбитых высоко подушках. Взгляд Оззи был вечно прикован либо к окну, либо к тому же окну, но к сушащимся на нем семенам. Изредка он поворачивался к молитвеннику и сухими губами что-то изнеможённо шептал. Сам Оззи напоминал что-то сухое и вымученное. Он обратил внимание на Эрвина лишь раз, когда тот впервые появился в их доме, проводив его удивленным взглядом. В остальное время Эрвина для него как будто не существовало. Только на прощание, когда пришло время возвращаться в город, Оззи сказал ему пару слов, пламенно обещая тихоньким голосом Эрвину невероятного успеха, конского здоровья и предрекая, что Бог пошлет Смиту его ангела хранителя, спасителя и защитника в одном лице. Эрвин тогда сильно испугался. Сам он думал: приятно, что существует рай, пугает мысль, что существует ад. В сущности, этим его религиозность и ограничивалась как тогда, так и во взрослом возрасте. И слова Оззи его поразили: он-то считал, что дядя вовсе не говорящий. Глафира попросила не обращать внимания на старого дурака, и Эрвин очень постарался так и делать. Первое утро Эрвина в деревне поразило его новым чувством. В комнате, когда он открыл глаза, было светло, пыль светилась и плавала в мыльном воздухе. Стояло раннее утро. Часов, может быть, шесть. Тетя Глаша, недавно сопящая рядом, исчезла. Эрвин вышел в тамбур, решив её разыскать. С трудом распахнув массивные двухстворчатые двери, он вышел на порог. Глаза сразу резанул яркий свет. Эрвин спустился по разбитым ступеням, его босые ноги утонули в молодой влажной траве. Чутка поморщившись, он пошел вперед, минуя сад по протоптанной дорожке, и дошел до огорода. Эрвин посмотрел вперед, прищурился. Впереди виднелся лишь горизонт, сплошь устланный черной плодородной землей; вдали рядком были высажены подсолнухи, на передних линиях подвязаны помидоры, огурцы, но ничто из этого не напоминало силуэт тети. Набрав в грудь воздуха, Эрвин закричал: — Тё-ё-тя! Никто не ответил. Ни один подсолнух не шелохнулся. Эрвин заорал еще раз. Результат тот же. Он проморгался и вновь посмотрел вдаль. Он увидел только бесконечное синее небо и горизонт, который не обрывается стенами. Эрвин понял: он может орать сколько влезет. Он в этом мире остался один. Эрвин инстинктивно раскинул руки и ощутил что-то незнакомое, запретное и мощное: свободу. — Шо ж разорався як хряк на убой, — тяжелая рука тетки упала за Эрвиново плечо, и чувство резко исчезло. Он больше не один. Это ощущение станет его запретным плодом; вновь ощутить что-то подобное он сможет только в далеком будущем, направляя кавалерию в бой, когда сдерживающие стены окажутся позади, а единственным связующим с миром элементом останутся лезвия в ножнах. Дни в деревне протекали мимолетно. Эрвин взял за привычку просыпаться спозаранку, часто валяться на теплой печи, если тетя затевала большую готовку. Если печь спала, Эрвин укладывался под большой яблоней с книгой. Нередко он пробовал помочь тетке в огороде, однако зачастую его помощь ограничивалась сожранным урожаем. В свободное время Эрвин гонял по двору кур, нарывался на драку с петухом, жалел бедных кроликов или вырывал сныть. Эрвин завел дружбу с местными парнями. Те подтрунивали над ним за его городские повадки, но в сущности беззлобно и больше от зависти, ведь Смитти всегда ходил в рубашках ручной работы, аккуратных туфельках, а не как они — в развалившихся лаптях и застиранных до дыр крестьянских робах. Его не заставляли полоть землю под палящим солнцем; его удел, как у девицы, был лежать под яблонькой с душевным романом и вздыхать, убирая ниспавшую на лоб золотистую прядь. От них Эрвин научился уличным порядкам и получил уроки настоящей пацанской жизни. Отец Эрвина — учитель, ему грубость была чужда, а в матери, как в самой женственной женщине из всех женщин, мужские наклонности вовсе отсутствовали. Учиться жизни пришлось тут, среди сквернословящих ребятишек и таких же безграмотных взрослых. Пришлось перекроить себя, чтобы не обзывали нюней, перестать переживать из-за крохотного пятнышка на воротничке. Его толкали в грязь, обманывали, с ним мухлевали в карты, подбивали на гадости, бросали в неудобных ситуациях. Но Эрвин не чувствовал себя обиженным. Он сносил удары мужественно и без злобы, с почти монашеским терпением. Эти поучительные детские издевательства были для него сродни отрезвляющим пощечинам. Эти три месяца в деревне научили его многому: как стрелять из ружья, как обращаться с дикими гусями, как взбираться по илистому речному берегу, как прыгать по лужам без брызг. Гуляя в последний вечер по поселению, Эрвин силился изо всех сил запомнить каждый куст, каждую кочку, каждый покосившийся домик. Он даже пересилил себя и покормил злобную козу травкой с соседнего участка. Ведь известно, что у соседа всегда вкуснее. Коза была довольна, Эрвин горд, но скоро ей наскучила трава, и та решила пожевать полосатую рубаху Эрвина.. Впоследствии жизнь Смита сильно поменялась. Мамы не стало, он остался один на один с отцом. Эрвин уже не был тем нежным мальчиком, как когда только приехал в деревню, и потерю перенес стойко. Он часто в дальнейшем вспоминал то лето, но с каждым годом все реже к нему возвращался. Теплые детские воспоминания канули в лету, на их место встали новые. Став разведчиком, Эрвин вовсе позабыл об этом странном эпизоде из своей жизни. Ностальгия для солдат в принципе непозволительная роскошь, а для Эрвина как для командира уж тем более. О деревне он вспомнил случайно. После прорыва стены Марии разведкорпус в очередной раз стал козлом отпущения. Однако им чудом удалось избежать расформирования: ведь надо же народу кого-то винить и ненавидеть. Если распустить корпус — их вилы обратятся на правительство. Так что штаб в связи с утерей территории Марии сохранили и перенесли. Правда, в захолустье и ужасную глушь, но и на том спасибо. Пейзажи вокруг показались Смиту смутно знакомыми. Он навел справки, и правда оказалось, что он тут бывал ребенком. Рядом, в часе езды, была она — его призрачная деревня из детства. Эрвину захотелось навестить её, чисто из ностальгических побуждений. Достойное алиби он даже не пытался придумать — все факты налицо. Но ехать туда одному слишком символично, да и опасно. Мало ли что в маленькой деревушке думают о военных. И, проанализировав круг своих близких, Эрвин понял, что самой подходящей и единственно возможной кандидатурой сопровождающего является Леви. Он будет прекрасным слушателем, в случае, если Смита потянет на нудные рассказы о своей молодости, и лучшим защитником. Буквально лучшим. Леви не раз спасал его, появляясь из неоткуда в критический момент. Рядом с ним Эрвин мог не сомневаться — они в безопасности. Эрвин вынес предложение о поездке, когда они в очередной раз работали вместе. Точнее, каждый занимался своим, просто в одном кабинете. Леви объяснял это тем, что у него безобразные знания грамматики, и эрудированную голову всегда лучше держать рядом, но Эрвин предпочитал думать, что ему просто нравится проводить с ним время. — Слушай, я недавно просматривал карты и обнаружил, что тут невдалеке деревня, где я однажды провел целое лето. Я бы хотел съездить туда на денек. Не составишь мне компанию, Леви? — предложил Эрвин, оторвавшись от листка. — Когда? — Леви в свою очередь тоже прервал работу и бесхитростно заглянул Эрвину в глаза. — Допустим, завтра. — Хорошо, — и никаких лишних вопросов и слов. Просто «хорошо». Вместо ответа Эрвин улыбнулся. Деревня сейчас оказалась совсем не тем веселым хуторочком, что и в прошлом. Сейчас она производила удручающее впечатление покинутого или выкошенного болезнью поселения. Многие дома, знакомые Эрвину еще по детским воспоминаниям, стояли потрескавшиеся, с забитыми досками окнами. Некоторые погорели. Поля стояли неубранными, заболевшими головней или спорыньей. Ничего не скажешь — удручающее зрелище. Эрвин с Леви подъехали к дому тети Глафиры. Он выглядел относительно ухожено в сравнении с остальными. Эрвин спешился, попробовал заглянуть через забор, узнать, что сейчас там происходит. Тогда их окликнули: — Чагось вылупился, красной молодец? Эрвин обернулся. Перед ним стояла совсем не Глаша, но ей подобная женщина, даже девица. Тоже боевая, того же возраста, только чуть менее довольная жизнью. — Здравствуйте. Вы не в курсе, здесь до сих пор проживает Глафира или нет? — любезно спросил Эрвин, отойдя на безопасное расстояние, чтоб не сойти за вора. — Здравствуйте. Вы не в курсе, здесь до сих пор проживает Глафира или нет? — любезно спросил Эрвин, отойдя на безопасное расстояние, чтоб не сойти за вора. — Ты еёшное дитятко, шоль? Пошто ищешь? — вместо ответа сказала она. — Да так, знакомы были. Жил у нее одно лето, — улыбнулся Эрвин. — Приблажный ты. Солдаты вы чи шо? Война и до нас добралася? — Солдаты. Но сейчас как гражданские, — Леви спешился тоже. Вероятнее всего, о том, что они армейцы, девушка догадалась именно по нему. Тяжелый взгляд и военную выправку не скрыть никакой простой рубашкой. — Козья рожа у тебя, карапетик. И цыпки на руках. Воно и видно, что солдат, — хихикнула женщина. — Глашка померла. Вскорости 5 весен стукнет, как нет её с нами. Оззи помер, и вона за ним. А мена Марфой кличут. Я хозяйка цей хаты тепереча. Пойдемти, намедне я сготовила пирушку, а усе разъехались на ярмарку, так что подьте со мной, подчивать буду. От обеда они не отказались. Домик совсем не изменился, разве что побелка обновилась. Марфа выкрасила его в новый, модный нынче цвет. Планировка внутри осталась той же, исчезла только дядькина кровать и божник. Даже семечки на подоконнике были, кажется, теми самыми. Марфа избавилась от шелковицы. Эрвин закусил губу в память о ней. Исчезла ферма, от нее остались лишь погорелые балки. Все остальное было на месте, недвижимо, как само небо. Марфа угостила их хорошим сытным рагу, рассказала, что деревня уже давно стала ветшать. Почти с того момента, как уехал Эрвин, закончились их золотые годы. Молодые рвались в город, оставляя на немощных стариков все хозяйство. Прорыв стены Марии дело не поправил, напротив, усугубил. Новые люди, случайно забредшие в их края, принесли с собой болезни. По деревне прокатился мор. Марфа одна из немногих, кто не струсил и остался в «покинутой Богом» деревушке. Ей нравился старый дом, построенный еще предком Глафиры, нравился простой и предсказуемый быт. И жертвовать им она не хотела. Эрвин в свою очередь сочувственно кивал, приканчивая при этом вторую порцию рагу, и всем своим видом показывал, что он не откажется от третьей. Леви в ответ больно ударил его сапогом. — Спасибо за обед, Марфа. Мы пойдем. Моему товарищу хочется осмотреть родные края. Правда, Эрвин? — Леви хмуро на него посмотрел, не терпя возражений. — Конечно. Мне надо многое тебе показать, — миролюбиво ответил Эрвин и поспешно встал, слегка покраснев. Марфа любезно позволила их лошадям попастись у нее, так что Леви и Эрвин пошли пешком к реке через поля, минуя старую школу и заброшенный общий амбар. Солнце вышло из-за туч, начало сильно жарить. После еды тепло их вконец разморило, так что Эрвин снял рубаху, а Леви позволил себе расстегнуть ворот. — Жаль, старая хозяйка не дожила. Видать, стерва была знатная, раз так крепко в тебя въелась, — заметил Леви, в сотый раз почесываясь. Комары страшно облюбовали его бледное худосочное тельце. — Да нет, напротив. Тетя Глаша была хорошей бабой, понятливой и простой. Поэтому, наверное, я и полюбил её — за то, что она молча заботилась и не лезла в душу никогда, — Эрвин со смешком посмотрел на Леви. — В меня не только такие стервы, как ты, въедаются. Леви в ответ цыкнул. Уже через полчаса маленький капитан изрядно начал действовать на нервы и интересоваться, долго ли им идти. В остальном двигались они хорошо и бодро. Разговаривать особенно не хотелось: все равно голоса перебивали неистово стрекочущие цикады. Только изредка Эрвин комментировал что-то, если знакомые-незнакомые очертания навеивали на него особенно теплые воспоминания. Леви же в ответ угукал или говорил: «Вот как». В отличие от Эрвина, он, наверняка, оказался не в восторге от деревенских пейзажей. Леви морщился, перепрыгивая через старые и новые коровьи лепешки, чесался, потому что его всего закусали, дергался из-за того, что трава щекотала ему лодыжки или какая-то неведомая тварь подлетела слишком близко. Эрвин лишь посмеивался и находил свои подколы похожими на подтрунивания деревенских мальчишек. Эрвин расстроился, найдя реку. От нее осталась совсем хиленькая поросшая трясиной и камышом струйка. Когда-то она была центром притяжения, и на выходных Смит с деревенскими мальчуганами выбирался сюда барахтаться в воде и слушать, как взрослые под простой гитарный мотив напевают знакомые песни о солнце, добре и урожае. Теперь же тропа до реки почти заросла, а Эрвин поник. Возвращались они короткой дорогой. Задерживаться не хотелось. Эрвин толком не знал, что привело его в эти края и как он допустил столь сильной ностальгии прорваться через оковы его памяти. Командорская невозмутимость дала трещину. Кто ж знал, что его слабое место кроется в незначительной точке на карте. — Я гуляю по этим развалинам, и мне кажется, что они имеют какое-то отношение ко мне, что я несу за них ответственность и что я косвенно виноват в запустении деревни. Будто я бросил на произвол судьбы что-то родное. Тетя Глаша ведь тоже мне семья, а я о ней предыдущие лет 10 и не вспоминал, — признался Эрвин, уже подходя к их заскучавшим лошадям. — Харе ерунду нести. На всех жалости не напасешься. Эта дохлая деревня к тебе нынешнему никакого отношения не имеет. У тебя новая семья — разведка. Она большая, странная, немного убогая, но все люди в ней выбрали вместо спокойной жизни борьбу за твои идеи, ясно? — Ясно, — Эрвин тепло улыбнулся; он был благодарен Леви за эту отрезвляющую правду. Ну, и за неожиданное признание, что они семья. — Ладно, хватит ковыряться в прошлом. Его уже не изменить, — Леви оглянулся, похлопал Эрвина по плечу. — Рагу съел. Место увидел. Отдал долг памяти. Пора назад.