Не время

Комната Беллатрикс была самой просторной в доме, с тяжёлыми тёмными шторами и высокой кроватью, на которой они все впятером сейчас устроились, разложив по подушкам куклы, книжки и несколько старых карточек с Чародеями. На стенах висели картины предков — с суровыми лицами, которые следили за каждым движением детей. Беллатрикс сидела посередине, гордая тем, что это её комната, а рядом с ней —  Андромеда и Сириус, который всегда умудрялся приносить с собой озорство и непокорность. Нарцисса и Регулус были ещё совсем маленькими — они лепетали что-то на своём языке, больше занятые кубиками и мягким игрушечным гиппогрифом, чем разговорами о судьбе. — Смотрите, — Сириус с воодушевлением вытянул вперёд руку. На его запястье золотыми светящимися цифрами высвечивалось: 7 лет. — Оно изменилось! Вчера ещё было восемь, а теперь — семь. Значит, с каждым днём я всё ближе. Андромеда склонилась, рассматривая таймер. В её взгляде было что-то мягкое, задумчивое. Она всегда была другой — спокойной, разумной, словно в ней самой жила тихая магия. — У меня всё совпадает с Хогвартсом, — сказала она и показала своё запястье. Там сияло: 4 года. — Значит, я встречу своего соулмейта, когда впервые поеду в школу. Это так… романтично. Сириус скривился. — Романтично? Это скучно. Я встречу кого-то, и это будет приключение. — Он подмигнул Беллатрикс, словно подначивая её поддержать его. Но Беллатрикс молчала. Она опустила взгляд на своё собственное запястье. Чистая кожа. Пустота. Никаких цифр, никакого отсчёта. Она помнила, как несколько лет назад спросила у матери: «Почему у меня ничего нет?» И мать, устало отмахнувшись от нее, ответила: «Твой соулмейт ещё не родился. Такое бывает». А недавно отец, с холодным раздражением, бросил: «Скорее всего, он умер. Ты должна быть сильной и не думать об этом». Беллатрикс сжимала руку в кулак, чтобы никто не заметил её пустого запястья. Но Сириус, внимательный, как всегда, заметил первым. — У тебя… ничего, — пробормотал он, нахмурившись. Андромеда мягко коснулась плеча Беллы. — Может, просто ещё не время, — прошептала она. Беллатрикс хотела поверить. Хотела, чтобы это было правдой. Но в груди уже зарождался холодный страх — такой взрослый для её маленького возраста. Она гордо выпрямилась, отбрасывая руку за спину, будто это не имело никакого значения. — Значит, мне это не нужно. — Голос её дрогнул, но она быстро добавила: — Я сильнее вас. Мне не нужно ждать никакого «судьбоносного часа». Сириус усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень жалости, и это только сильнее укололо её. Андромеда хотела что-то сказать, но в этот момент маленькая Нарцисса потянула Беллатрикс за платье и доверчиво протянула ей игрушечного гиппогрифа. — Белла, держи. Беллатрикс машинально взяла игрушку и прижала к себе. На секунду ей стало легче, будто мир снова стал простым — из игр, смеха и сказок. Но взгляд всё равно упал на чужие запястья с горящими цифрами. А у неё — пустота. Беллатрикс ещё не понимала, что это значит, но где-то глубоко внутри уже зарождалась щель — та самая трещина, через которую потом войдут тьма, отчаяние и долгие четырнадцать лет ожидания.

***

В подземельях Хогвартса воздух всегда был густой, словно напитанный сыростью и тенями. Каменные стены отражали мягкое зелёное свечение фонарей, и казалось, что вся гостиная утопает в подводной глубине. В углу мерцал камин, но даже его огонь казался неуютным, будто чужим в этом холодном пространстве. Беллатрикс сидела на диване, чуть поодаль от других девочек своего курса. Те сгрудились ближе к огню, возбуждённо перешёптывались, и их смех звенел, как хрусталь. — У меня осталось всего полтора года, — хвасталась одна, вытягивая руку так, чтобы цифры красиво отражались в огне. — Наверное, встречу его прямо во время третьего курса. — А у меня совпадает с экзаменами, — воскликнула другая. — Представляете, как романтично! Сдаёшь заклинания и вдруг — встречаешь свою судьбу. Беллатрикс молчала. Она слушала, но слова про «судьбу», «союз» и «родственную душу» отскакивали от её сознания, как капли дождя от камня. Она сидела с идеально прямой спиной, руки спрятаны в длинные рукава мантии. Никто не должен был видеть. Никто никогда не должен был знать. Её мать каждое письмо начинала одинаково: «Беллатрикс, мне стыдно за тебя. Как можно быть такой жалкой, чтобы даже судьба отвернулась?» Отец же смотрел холодно и презрительно, будто на поломанный механизм: «Ты дефектная. Неполная. Даже кровь Блэков в тебе не способна это исправить». В груди у Беллы накапливался яд. — А ты, Блэк? — вдруг спросила одна из девочек, та, что любила дразнить. — Сколько у тебя осталось? Все взгляды устремились на неё. Тишина натянулась, как струна. Беллатрикс чуть заметно улыбнулась уголком губ — слишком резко, чтобы это выглядело искренне. — Это не ваше дело. — Ой, что, боишься сглазить? — хихикнула другая. Она подняла глаза — чёрные, тяжёлые, полные раздражения. — Боюсь только, что у некоторых язык слишком длинный. Девочки замолчали, хотя в воздухе витало желание поддеть её ещё раз. Но с Беллатрикс не шутили дважды. Она умела смотреть так, что любой чувствовал себя крошечным и ненужным. Внутри же у неё всё горело. Она чувствовала кожу на запястье, как будто там действительно были выжжены цифры — но их не было. Лишь пустота. Пустота, которая становилась её тайной, её проклятием, её первой маской. Беллатрикс откинулась на спинку и хищно улыбнулась. — Ваши цифры ничего не значат, — произнесла она холодно. — Встречи могут быть случайными, бессмысленными. А вот сила… сила куда важнее. Девочки снова переглянулись. Тема мгновенно сменилась, кто-то вспомнил про урок Зельеварения, и они уже обсуждали, кто из мальчиков лучше варит снадобья. А Беллатрикс тихо сжала кулаки под длинными рукавами. Её таймер молчал. Её запястье было пустым. Но она поклялась себе, что никто — никогда — не увидит её слабость.

***

Подземелья Слизерина всё ещё пахли сырой каменной влагой и шёлковыми драпировками, но к концу второго года атмосфера стала еще плотнее, пропитанной секретами и сплетнями. Беллатрикс сидела за низким столом в гостиной, переворачивая страницы книги о древних заклинаниях, но взгляд всё время метался по комнате. Андромеда изменилась, первый год в школе был для нее тяжелым в эмоциональном плане. Девочка, с которой Беллатрикс делила детство и тайны, теперь словно стала чужой. Её таймер обнулился, и это была очевидная перемена: она нашла своего соулмейта. Но она не рассказывала никому, даже Беллатрикс. — Ты выглядишь… иначе, — попыталась осторожно спросить Белла, сидя рядом, подбирая слова. Андромеда оторвала взгляд от книжной страницы, улыбнулась чуть натянуто, но не ответила. — Всё нормально, — тихо сказала она и вернулась к чтению. Беллатрикс сжала книгу в руках, чувствуя, как внутри что-то защемило. Её сердце хотело вырваться наружу, но она прогнала этот порыв. «Как только придет время, она расскажет», — напомнила она себе. Она понимала: Андромеда молчит не просто так. «Почему она скрывает это? Почему она закрылась от меня?» — мысли Беллы вертелись в голове, не давая покоя. Рядом с ней была родная сестра, а теперь она словно стала частью чужого мира. Время от времени она тайком смотрела на таймеры других девочек, мельком фиксируя золотые цифры, которые загорались на запястьях как маленькие огоньки. На долю секунды ей казалось, что её таймер тоже появится, что цифры загорятся для неё. Но когда она опускала взгляд на собственное запястье — пустота. Пустота, которая была холоднее любой зимней ночи в подземельях. Беллатрикс всё больше закрывалась в себе. Она больше времени проводила за книгами, изучала заклинания и зелья, совершенствуя ловкость и контроль. С каждым днем её раздражение росло, иногда оно прорывалось в резкие слова или взгляды, которые заставляли остальных слегка отступать. Когда глаза снова невольно скользнули к чужим запястьям, сердце дрогнуло: каждое мерцающее число было напоминанием о том, что она всё ещё одна. Её таймер по-прежнему пуст. И каждый раз, видя это, надежда рождалась на мгновение — и тут же разбивалась о реальность. Внутри Беллатрикс зарождалось понимание: быть без соулмейта — это не просто одиночество, это ощущение пустоты, которую никто не сможет заполнить. Но она не собиралась показывать это никому. Никому. Она выпрямилась, спрятала руки в длинные рукава и снова погрузилась в книгу. В глазах читалась холодная решимость: ей не нужны цифры для полного счастья. Но пока — пустота, и этот факт становился частью неё самой.

***

Третий курс начался с нового ритма. Беллатрикс по-прежнему погружалась в учебу, но теперь её дни были заняты и Квидичем. Летать по воздуху на метле, чувствовать ветер в волосах, звук свистящего мяча, удары по квоффлу — это захватывало её полностью. Для Беллы Квидич стал не просто увлечением, а лекарством от собственных мыслей. Он забирал её в другой мир, где не существовало пустого запястья, осуждения родителей или чужих шепотов. Там было только движение, азарт и победа. И все же Андромеда постепенно возвращалась. Они снова проводили время вместе, обсуждали книги, магические существа и даже случайные сплетни о старших курсах. Беллатрикс ловила себя на мысли, что радуется этим встречам сильнее, чем хотелось бы. Она почти забыла о тревоге, почти. После интенсивной тренировки она направилась в раздевалку, полностью погруженная в мысли о следующей игре. Пока она разевала свои перчатки и куртку, не сразу заметила, что несколько девочек из команды наблюдают за ней с любопытством. И только когда их взгляды встретились, сердце Беллатрикс сжалось. Девочки смотрели на её запястье. На пустое запястье. Паника пронзила её. Она ощутила прилив стыда, злости и отчаяния одновременно. Резко одевшись, она выскользнула из раздевалки, едва слышно захлопнув дверь за собой, и направилась к чёрному озеру. Там она села на камень у самой воды, обхватив колени руками, и позволила себе злость — на себя, на свою опрометчивость, на этот мир, который так и норовил напомнить ей о пустоте. Ветер поднимал пряди волос, а холодная вода казалась зеркалом её собственных мыслей: пустых, темных, тяжёлых. Прошло много времени, прежде чем на камне рядом с ней тихо зашевелилась трава. Андромеда присела рядом, мягко положив руку на плечо Беллы. — Что случилось? — спросила она тихо. Беллатрикс не сразу могла ответить. Слёзы и гнев боролись внутри, пока наконец она не позволила себе выдохнуть, обнимая Андромеду в ответ. Они сидели так долго, пока дыхание не начало выравниваться, пока комок внутри Беллы не стал чуть меньше. — Они… они смотрели на моё запястье, — прошептала она, сжимая Андромеду. — Пустое… Андромеда обняла её крепче. — Никто не сможет тебя унизить, — сказала она, и голос её был твёрдым, но мягким одновременно. — Ты сможешь заткнуть любого, кто решит заговорить о твоём запястье. Поверь мне. Беллатрикс впервые почувствовала, что, возможно, это правда. Пусть её таймер ещё молчит, пусть пустота остаётся, но рядом есть кто-то, кто верит в неё. И этого оказалось достаточно, чтобы хотя бы на мгновение отпустить злость и страх. Она сжала руку Андромеды и тихо сказала: — Спасибо… Ветер над озером шептал свои истории, а Беллатрикс впервые за долгое время позволила себе просто сидеть, не думая о цифрах, не пытаясь быть сильной или невидимой. Она была собой — и это уже было важно.

***

Четвёртый год начался с новых волнений в доме Блэков и, конечно, в Хогвартсе. Нарцисса, младшая сестра Беллатрикс, наконец поступила в школу, и новости о её таймере быстро достигли родителей. — Нарцисса и Люциус — идеально, — восторженно повторяла мать, обводя пальцами карту будущей свадьбы. — Я вижу уже платье, помолвку… Отец с холодным одобрением кивал, словно проверяя, что «правильные союзы» продолжают сохранять чистоту и статус семьи. Беллатрикс, сидя в сторонке, молчала. Она знала, что это всё театральное шоу родителей — её сердце не тронуло ничего из этих обсуждений. Тем временем Андромеда продолжала тихо утверждать родителям, что её таймер обнулился во время распределения, и что она ещё не знает, кто её соулмейт. Родители верили ей лишь наполовину, обсуждая возможные союзы и варианты будущего, но Беллатрикс, которая всё слышала, не сомневалась: Андромеда умалчивает. Она молча наблюдала, но не вмешивалась. Слухи о пустом запястье Беллатрикс теперь разнеслись по всему Хогвартсу. Все, даже сверстники из Слизерина, держались от неё подальше. Беллатрикс перестала пытаться быть частью общества — её дни теперь были заняты только квидичем и учебой. — Пусть они боятся меня, — шептала она себе, сжимая метлу после очередной тренировки. — Пусть видят, что я сильнее. Внутри Беллатрикс всё чаще возникало чувство злости и обиды на мир, который будто намеренно указывал на её пустоту. И тогда она нашла другое утешение: темная магия. В библиотеке Слизерина, вдали от глаз преподавателей, Беллатрикс начала изучать заклинания и ритуалы, которые большинство учеников считало опасными или запрещёнными. Её глаза загорелись, когда она открывала древние манускрипты, изучала формулы и удивлялась, как можно управлять силой, которая была чужда большинству. Квидич оставался её временной радостью и способом забыться. Летать на метле, чувствовать скорость, ветер, удары квоффла — это помогало вытеснить тревогу и слухи, но возвращение в пустую гостиную Слизерина всегда возвращало в реальность. — Никто не будет рядом, — шептала Беллатрикс себе ночью, перелистывая страницы с заклинаниями. — Никто не поймёт. Но пусть магия будет со мной. Каждое заклинание, каждая формула, каждая страница — это стало её щитом, её способом почувствовать контроль там, где пустое запястье и слухи оставили только беспомощность. И Беллатрикс впервые поняла, что её сила не в чужих глазах, а в том, что она способна управлять тем, что другие боятся. Так прошёл четвертый год: с изоляцией, напряжением, квидичем, учебой и ростом увлечения темной магией. Беллатрикс становилась всё более замкнутой, более сильной и более опасной — и никто в Хогвартсе пока не знал, насколько далеко она готова зайти ради контроля над своей судьбой.

***

Пятый год был еще ужаснее предыдущих. В доме Блэков новости о её пустом запястье достигли родителей с новой силой, и разговор, который они устроили, стал для неё ударом. — Хватит ждать, — сказала мать, её голос дрожал от негодования. — Все чистокровные семьи уже обсуждают этот позор. Ты позоришь наш род. Отец, холодный и непреклонный, добавил: — Я не намерен терпеть это больше. Мы выдадим тебя замуж за первого, кто предложит свою кандидатуру. Ты — наследница Блэков, и пустое запястье не изменит этого. Беллатрикс слушала, сидя в кресле с руками, сжатыми в кулаки под длинными рукавами мантии. Её внутренний мир кипел от злости, обиды и непонимания. Она была взрослее, сильнее, но слова родителей ранили глубоко. В Хогвартсе её изоляция усилилась. Слухи распространялись всё быстрее, и даже преподаватели начинали относиться к ней с подозрением. Каждый урок становился мини-битвой: она спорила с преподавателями, отказывалась следовать скучным правилам, демонстрировала невероятное мастерство в магии. — Ты слишком дерзкая, Беллатрикс, — шипели они, когда она продемонстрировала новый заклинательный приём, который никто раньше не видел. — Это опасно! — Опасно для вас, — холодно отвечала она, её глаза сверлили преподавателя. — Не для меня. Тем временем увлечение темной магией стало неотъемлемой частью её жизни. Она всё глубже изучала заклинания, ритуалы, древние книги, которые большинство студентов даже не смели открывать. Книги шептали ей о силе, власти и контроле — и Беллатрикс слушала, как будто это была её собственная кровь. Андромеда всё чаще наблюдала за сестрой с тревогой. Она пыталась заговорить о её увлечении, но Беллатрикс отвечала холодно, отстраняя её: — Это не твоё дело, Андромеда. И каждый раз, когда Андромеда пыталась приблизиться, Беллатрикс уходила в книги, метлу или секретные заклинания, всё больше замыкаясь в себе. Внутри же Беллатрикс знала, что одиночество стало её силой. Каждое заклинание, каждый полет на метле, каждый скрытый ритуал — это был способ доказать самой себе: никто не сможет её сломать, даже если весь мир решит считать её позором. Но под этой маской силы скрывалась тихая боль: пустое запястье, осуждение родителей, изоляция сверстников — всё это оставалось с ней. И только Андромеда, тихо наблюдающая с безопасного расстояния, могла почувствовать ту неровную грань между силой и отчаянием, которая делала Беллатрикс такой опасной и одновременно такой одинокой.

***

Шестой год в Хогвартсе начался с привычной суровой дисциплины и напряжённых занятий, но Беллатрикс почти перестала обращать внимание на учебу и Квидич. Её мысли всё чаще возвращались к дому, к родителям и к новости, которую они собирались объявить. — Беллатрикс, твоя помолвка с Лестрейнджем будет оформлена сразу после каникул, — объявил отец в гостиной, его голос был холодным и властным. — Он достойный, его семья хороший вариант при данных обстоятельствах, а ты — наследница Блэков. Это идеальное соединение для чистокровных семей. Беллатрикс не сказала ни слова. Слова родителей падали на неё, как камни: тяжёлые, непробиваемые. Она слышала о том, что Лестрейндж сам потерял своего соулмейта, когда ему было шесть лет, и таймер на его запястье стал пустым. Родители сочли это «счастливым совпадением»: теперь их наследники могли соединиться без «неудобств» судьбы. — А я? — подумала Беллатрикс, но сразу же отодвинула этот вопрос в глубину сознания. Её голос внутри кричал, но наружу вышла только холодная, почти каменная маска. В день помолвки она осталась в своей комнате одна. Длинные рукава скрывали запястье, но глаза не могли скрыть боли, которая сжимала сердце. Беллатрикс села на край кровати, обхватив колени руками, и заплакала. Каждая слеза была как осколок разбитой надежды: цифры, которые так и не появились на её запястье, казались теперь недостижимой мечтой. Все её фантазии о том, что когда-нибудь она встретит своего соулмейта, рухнули. — Почему это происходит со мной? — шептала она сквозь слёзы. — Почему судьба так беспощадна? С каждым глотком воздуха Беллатрикс чувствовала, как пустота внутри неё становится ещё холоднее. Её руки дрожали, а сердце сжималось так, будто кто-то сжимал его в железном кулаке. — Я больше никогда не позволю никому управлять мной, — наконец пробормотала она сквозь рыдания. — Никому. Эта боль, это отчаяние, эта несправедливость стали топливом для её будущей силы. Темная магия, которую она изучала в течение последних лет, теперь казалась не просто увлечением, а оружием, щитом и средством выживания. Беллатрикс поднялась, отряхнула мантии, взглянула на своё пустое запястье и впервые осознала окончательную правду: цифры могли так и не появиться. Но это не означало конец — это означало, что теперь она сама должна взять судьбу в свои руки. И с этим решением, холодным и тяжёлым, она поклялась себе: никто и никогда не сможет сломать её, даже если весь мир решит навязать ей чужую судьбу.

***

Слухи о некоем могущественном волшебнике — новом лидере, чьи речи об очищении мира от «грязи» и слабости распространялись в узких кругах, — всё громче звучали в чистокровных семьях. Его называли Тёмным Лордом, хотя тогда ещё мало кто видел его лично. Беллатрикс же, погружённая в тьму собственных мыслей и поисков силы, ловила эти слухи жадно: в них было что-то манящее. Рождественский Бал был пышным, как всегда у Блэков: огромный зал, сияющий люстрами, столы с угощениями и шампанским, танцы и разговоры. Беллатрикс, хотя и привыкла к подобным приёмам, в этот вечер чувствовала раздражение — очередные чистокровные брачные союзы, бесконечные обсуждения соулмейтов, браков, родов. Она почти отрешилась, когда вдруг почувствовала чей-то взгляд. Он стоял в центре зала, окружённый влиятельными магами. Его присутствие было как огонь в темноте: взгляд властный, голос уверенный, от него исходила мощь, которую Беллатрикс ощутила почти физически. И вдруг их глаза встретились. На миг всё вокруг словно исчезло: смех, музыка, разговоры. Только его пристальный, оценивающий взгляд, полный интереса и силы. К удивлению всех гостей, он прервал беседу и направился прямо к ней. — Беллатрикс Блэк, — произнёс он её имя так, будто уже знал её давно. — Говорят, твоя магия не знает границ. Для столь юной ведьмы — редкое достижение. Его голос льстил, но не заискивал. Это было признание. И Беллатрикс впервые за долгое время почувствовала, что её пустота — её «сломленность» — не имеет значения. В течение зимы и весны они встречались ещё несколько раз: короткие беседы на балах, редкие тайные разговоры. Он говорил о мире, который нужно перекроить, об избранных, о силе, которая выше любых «уз судьбы». И однажды он показал ей своё запястье. Пустое. Точно такое же, как у неё. — Видишь? — сказал он. — Мы с тобой не связаны ни с кем. И именно поэтому мы способны на большее. Душа не должна принадлежать никому, кроме великой цели. Эти слова врезались в неё глубже, чем любые родительские наставления. В нём она видела отражение себя — своей боли, своего одиночества. И впервые подумала: может, пустота — это дар? Но что-то удерживало её от окончательного ответа. Её связывала надежда. Под конец учебного года грянул гром. Андромеда сбежала. Слух пронёсся по Хогвартсу быстрее молнии: она выбрала грязнокровку, и именно он всё это время был её соулмейтом. Она знала — и скрывала. Беллатрикс не могла поверить. Её сестра. Её опора. Та, что утешала её у Чёрного озера, та, что всегда была рядом. Она предала не только семью — её. Родители Беллатрикс взбесились. Чтобы смыть позор и перекрыть сплетни, они в спешке объявили свадьбу Беллатрикс с Родольфусом Лестрейнджем. В день свадьбы Беллатрикс чувствовала себя словно в клетке. Белые кружева, тяжёлые украшения, холодный взгляд мужа, который был ей безразличен. Всё было ложью. А потом она вошла в зал, где висел гобелен рода Блэков. И в сердце, переполненном болью и злостью, она подняла палочку. Одно заклинание — и имя Андромеды сгорело огнём, исчезнув навсегда. Беллатрикс упала на колени и зарыдала. Это был крик не только утраты, но и окончательного разрыва с прошлым. В тот же вечер Тёмный Лорд нашёл её. Его взгляд был пронизывающим, но в нём не было жалости — только восхищение её решимостью. — Ты доказала, что готова. И он подарил ей то, чего никто ещё не имел: Чёрную метку. Она вспыхнула на её запястье, прямо над тем местом, где должен был быть таймер. Жгучая боль прошла сквозь неё, но Беллатрикс только улыбнулась сквозь слёзы. Теперь её судьба была решена. Она принадлежала не мужу, не семье, не ненавистным узам родственных душ. Она принадлежала только ему.

***

Дела Тёмного Лорда шли стремительно: с каждым месяцем его имя всё громче звучало в чистокровных домах. Многие семьи — Малфои, Лестрейнджи, Нотты — приносили ему верность, видя в нём будущее магического мира. В Министерстве уже были его сторонники, в Хогвартсе распространялись слухи о его приверженцах. Тёмный Лорд строил сеть из союзов и страхов, и каждый день его влияние росло. Беллатрикс становилась его любимой ученицей. Он открывал ей заклинания, о которых в школе лишь упоминали в запрещённых книгах. Он учил её искусству пытки, разрушения и — что особенно пленяло Беллатрикс — безупречному контролю над чужой волей. С каждым уроком она ощущала, как становится сильнее. Она ловила каждое его слово, каждое движение палочки. Для неё он был воплощением силы и свободы — тем самым идеалом, который заменил ей всё. Именно это восхищение позволяло ей закрывать глаза на всё остальное: на крики жертв, на кровь, на страдания, что они несли. Она повторяла себе: «Это ради великой цели. Это ради него». Но оставались ночи, когда тишина давила, и Беллатрикс снова смотрела на своё запястье. Чёрная метка пульсировала, и всё же под ней — та же пустота, которую она знала с детства. Она понимала: цифры никогда не появятся. И всё чаще думала, что её судьба — вовсе не в родственной душе, а в служении чему-то большему. Тёмный Лорд повторял: — Ты создана для силы, Беллатрикс. Не для цепей. И она верила ему. Когда пришло время свадьбы младшей сестры, Беллатрикс стояла рядом с семьёй, холодная и величественная. Нарцисса сияла, Люциус Малфой держал её руку, и в зале царила гордость. Все шептались: идеальный союз, блестящее будущее. Беллатрикс смотрела на сестру и… завидовала. Не её богатству, не браку, а тому, что Нарцисса знала — вот он, её человек, её соулмейт, её судьба. Беллатрикс никогда бы не призналась в этом. Она держала голову высоко, сжимала бокал шампанского и улыбалась хищной улыбкой. Для всех вокруг она была гордостью рода, самой преданной последовательницей Тёмного Лорда. Но в глубине души ей казалось, что где-то на дне её сердца всё ещё горит слабая искра боли — за то, что у неё никогда не будет того, что обрела Нарцисса.

***

Однажды ночью Беллатрикс резко проснулась. В груди жгло, дыхание сбивалось, будто кто-то сомкнул железные кандалы на её запястьях. Она, дрожа, нащупала палочку и шепнула: — Lumos. Слабый золотой свет разлился по спальне, высветив её лицо, и в тот же миг она заметила. На её запястье — там, где всегда зияла пустота под Чёрной меткой, — мерцали золотые цифры. Чёткие, ясные, безжалостно прекрасные. Несколько недель. Дни. Часы. Минуты. Они стояли неподвижно. А вот секунды отсчитывали — тик… тик… тик… — каждое мгновение, приближая её к чему-то, о чём она давно перестала мечтать. Беллатрикс почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она медленно провела пальцами по этим цифрам, боясь, что они исчезнут, растворятся, как сон. — Нет… — голос дрогнул. — Нет, это не может быть правдой… Слёзы ударили в глаза, горячие и бессмысленные. Она смеялась и плакала одновременно, прижимая руку к груди. Двадцать восемь лет. Двадцать восемь лет пустоты, отчаяния, издёвок и боли. Она похоронила надежду, закопала её глубоко, а теперь — вот. Мир подарил ей это. Запоздало, жестоко, но подарил. Боль и счастье смешались в её душе. Всё то, что она строила вокруг себя — маска преданности, уверенности, ненависти — вдруг треснуло. Беллатрикс упала на колени прямо на пол спальни, рыдая так, будто ей разорвали сердце. Но впервые за много лет она плакала не от боли. Она плакала от счастья, дикого, хищного, невозможного счастья, в которое сама не верила до последнего.

***

Сначала Беллатрикс рыдала навзрыд. Смеялась и плакала, прижимая запястье к груди, как самое ценное в её жизни. Но эйфория оказалась мимолётной. Через минуты — и часы — она осознала ужас: между ней и её соулмейтом пролегла пропасть. Двадцать восемь лет. Целая жизнь. Какой смысл во встрече, когда одна из них уже раздавлена судьбой, замужем, связана Чёрной меткой? Судьба не просто шутила — она издевалась. Беллатрикс перестала выходить из комнаты. Окна были занавешены, лампы погашены. В помещении стоял тяжёлый запах несвежего воздуха, вина, пролитого на ковёр, и обожжённой ткани. Она жгла свои платья, разрывала постельное бельё, проклиная всё вокруг. Она не ела. Не спала. Лишь сидела у стены, стискивая запястье, наблюдая за тем, как секунды всё так же безжалостно отсчитывают время. Тик. Тик. Тик. Каждый удар был не шагом к счастью, а напоминанием о невозможности. Рудольфус несколько раз требовал её вывести. Стучал в дверь, кричал, угрожал. Но он никогда не владел ею и не мог. — Ты моя жена! Ты должна… — гремел он за дверью. Беллатрикс лишь смеялась, глухо, безумно, и бросала заклинание, которое срывалось в гул по замку. Её не трогали. Она была Лестрейндж по имени, но Блэк по крови — и никто не смел переступить порог. А Тёмный лорд… Он не пришёл. Не позвал, не укорил, не протянул руку, как делал прежде. Он был занят «более важными делами». Беллатрикс ощущала это особенно остро: теперь у них не было общего. Её пустое запястье больше не отражало его. У него была вечная пустота. А у неё — предательское золото судьбы. И впервые за долгие годы Беллатрикс почувствовала себя не возвышенной и избранной, а маленькой, сломанной девочкой, которую мир бросил в клетку и показал щель в решётке — только чтобы напомнить: свобода не для неё.

***

Беллатрикс думала, что достигла дна. Но теперь Тёмный Лорд исчез, растворился, как будто его никогда и не было. Тот, кто наполнил её жизнь смыслом, кто дал ей иллюзию равенства и силы, — исчез, оставив лишь пустоту. Многие Пожиратели метнулись прятаться, лгать, отрицать свою причастность. Но не Беллатрикс. Она не знала страха. Она не умела предавать. Её верность была абсолютной. И когда братья Лестрейндж и Барти Крауч-младший позвали её, она пошла. Пошла — потому что осталась единственной, кто не предал. Лонгботтомы… Крики до сих пор эхом били в висках. В тот момент ей казалось, что она доказывает миру — она сильнее всех, она непоколебима. Но суд оказался беспощаден. В зале, полном криков и шёпотов, её руки заломили, цепи сомкнулись на запястьях, и Беллатрикс почувствовала не ярость, а… пустоту. Каменные стены. Холод. Шёпот дементоров, высасывающий всё тепло. Она сидела, привалившись к ледяной кладке, и позволяла времени течь сквозь пальцы. И вот тогда произошло невозможное. Её взгляд упал на запястье — привычный жест, который долгие годы приносил только боль. И она замерла. Там, где ещё недавно секунды отсчитывали последние дни до встречи, теперь светились новые цифры. 14 лет. Секунды шли. Минуты шли. И Беллатрикс поняла: судьба отняла у неё даже это. Вместо встречи — ещё одно изгнание. Ещё одна пропасть. Она засмеялась. Хрипло, безумно, так, что дементоры застопорились у её камеры, будто вслушиваясь. Смех сорвался в крик, а потом — в рыдания, каких Азкабан ещё не слышал. И всё же, зажимая руку на запястье, Беллатрикс шептала: — Четырнадцать лет… Я дождусь. Хоть ценой самой души…

***

Боль. Холод. Пустота. Вот всё, что оставалось Беллатрикс. Иногда приходили дементоры. Их дыхание обжигало, их шёпот проникал в самые тёмные углы сознания, высасывая даже те крупицы счастья, которых у неё никогда не хватало. Но не они сводили её с ума. Не темнота. Не одиночество. А цифры. Тик. Тик. Тик. Каждая секунда, что вспыхивала золотым светом на запястье, была пыткой. Она смотрела, как время отсчитывает её собственную вечность. 14 лет; 13 лет и 324 дня. Бесконечно далеко, но не настолько, чтобы смириться. Страх прятался в каждом вздохе: а вдруг таймер снова изменится? Вдруг будет не 14 — а 20? Не 20 — а 30? А может, 40? Беллатрикс сжимала пальцы на запястье до боли, оставляя красные следы, будто силой могла удержать цифры на месте. Но ночами, лёжа на каменном полу, она плакала. Не от жалости к себе. От ужаса. Если она умрёт здесь, за этими стенами, то её соулмейт будет обречён на то же самое одиночество. На ту же самую пустоту, что преследовала ее годами.  И эта мысль была страшнее дементоров. Страшнее Азкабана. Страшнее самой смерти.

***

Это был ад. Год за годом Беллатрикс смотрела на запястье и чувствовала, как уходит рассудок. Цифры таяли медленно, как лед в чёрной воде. Сначала десятки лет, потом годы… и вот они уменьшались, день за днём, приближая её к чему-то, чего она ещё не знала. Но каждое мгновение было пыткой: жить не ради себя, а ради того, кто ждёт её там, по ту сторону этой бездны. Она обязана выжить. Выжить любой ценой. Чтобы её соулмейт не повторил её судьбу — не знал той же пустоты. Когда на таймере оставалось чуть больше полутора лет, Беллатрикс проснулась от боли — резкой, как ожог. Она вскрикнула, хватаясь за руку, и на бледной коже её предплечья чёрная метка вспыхнула огнём. Не тёмным — а ярким, живым, жгучим. Она дрожала, ощущая, как чужая сила откликается в её венах. Она знала, что это значит. Он вернулся. Тёмный Лорд. Её Господин. Все куски сложились в один узор. Только он мог вытащить её из этого гроба из камня и льда. Только он — тот, кто первым показал ей путь. Беллатрикс улыбалась сквозь слёзы. Метка горела, таймер отсчитывал секунды, и впервые за многие годы её сердце билось с безумной надеждой. — Я дождусь, — прошептала она в темноту камеры. — Я найду тебя…

***

День побега стал неожиданностью даже для неё самой. Беллатрикс не помнила, как всё произошло. Мрак, крики, рев дементоров, огонь в её венах — и вдруг свобода. Она не бежала — скорее тащила своё тело вперёд, шаг за шагом, пока сама не поняла, как оказалась перед воротами Малфой-менора. Когда двери открылись, мир закружился, и она рухнула на мраморный пол. Нарцисса бросилась к ней первой. Сестра всегда была воплощением холодной сдержанности, но в тот миг её руки дрожали. Она тащила Беллатрикс наверх, в спальню для гостей, и с ужасом осознавала, что держит в руках тень. — Мерлин… Белла… — шептала она, когда пыталась снять с неё грязные, рваные одежды. Тело сестры было истощено до предела: кожа словно прозрачная, под глазами — чёрные впадины, каждое ребро проступало. Волосы спутаны, пальцы дрожат даже в обмороке. Она была мертва наяву. И в тот момент, когда Нарцисса стянула с неё рукав, взгляд невольно упал на её левое запястье. Нарцисса ахнула. Сердце её ушло в пятки. На коже, над старым выжженным клеймом, светились золотые цифры. Отсчёт шёл — не годы, не десятки лет, а месяцы. — Нет… — выдохнула Нарцисса, не веря своим глазам. — Это невозможно… Но таймер был там. Живой, настоящий, пульсирующий в такт её слабому дыханию. Слёзы впервые за долгие годы выступили на глазах Нарциссы. Она прижала холодное запястье сестры к своим губам и прошептала: — Чудо… Белла, это чудо… Беллатрикс, полузабывшись, едва шевельнула губами. Её глаза оставались закрытыми, но слёзы скатились по вискам. Она слышала, чувствовала — и внутри неё на миг вспыхнула крошечная искра жизни.

***

Месяцы восстановления были пыткой. Зелья для укрепления крови, отвары от изнеможения, горькие эликсиры, чтобы мышцы снова слушались. Нарцисса и лучшие лекарки делали всё возможное, а Беллатрикс терпела, сжимая зубы. Она никогда не показывала слабости — но теперь каждое движение было мучением. Только мысль о предстоящей встрече поддерживала её. Он вернулся. Он заберёт её из пустоты, как когда-то дал смысл её жизни. И вот настал день. Когда двери зала в Малфой-меноре открылись, Беллатрикс, хоть и едва стояла на ногах, подняла голову с привычной гордостью. Она ждала увидеть его — статного, вдохновляющего, с тем хищным блеском в глазах, который когда-то пленил её. Но… Перед ней стоял другой. Высокая, измождённая фигура с лицом, которое больше не принадлежало человеку. Змеиные черты, красные щели глаз. Его голос звучал тягуче, холодно, и в каждом слове было безумие, а не величие. Беллатрикс застыла. Сердце её рванулось к нему — из верности, из памяти, из привычки. Но в груди было что-то другое — растерянность. Шок. Словно кто-то сорвал завесу, и она впервые увидела, что кроется за образом «великого волшебника». — Лорд… — прошептала она, склоняясь в реверансе, но её голос дрогнул. Он говорил о планах, о мести, о врагах. В его словах не было гармонии — только хаос. Беллатрикс смотрела, и впервые за все годы её преданности не могла узнать в нём того мужчину, с которым когда-то разделила пустоту запястий. Она улыбалась, кивала, опускалась на колени — но в её душе поселилось чувство, страшнее дементоров. Одиночество.

***

Беллатрикс не ожидала, что время пролетит так быстро. Четырнадцать лет в Азкабане казались вечностью, каждый час был пыткой, каждое движение цифр на запястье — глотком воздуха, единственным смыслом. И вот теперь… Один день. Таймер горел на коже золотыми цифрами. Сутки. Несколько часов. Секунды, что капали, как яд в кровь. Она смотрела на это свечение и не могла дышать. В груди поднималась паника, та же самая, что охватила её в ту ночь, когда цифры впервые проступили на коже. Тогда было счастье и слёзы. Теперь — только невыносимый страх. А вдруг снова собьётся? Вдруг завтра, в миг, когда часы обнулятся, цифры изменятся на десятилетия? Вдруг судьба снова посмеётся над ней? Но был и другой ужас. Куда страшнее. А если нет? А если встреча всё-таки случится? Что скажет её соулмейт, когда увидит её? Самую жестокую, самую безжалостную из Пожирателей Смерти. Ту, чьё имя шепчут в страхе даже среди союзников. Ведь тогда, когда она пытала и убивала — её запястье было пустым. Она искренне верила, что у неё нет судьбы, что она — изъян. А теперь… теперь её судьба существует. И эта судьба — кто-то живой, настоящий, кто-то, кого она может коснуться. Беллатрикс сжала запястье ладонью так сильно, что ногти впились в кожу. — Что, если ты отвернёшься? — вырвалось шёпотом. Она не знала, спрашивала ли она у судьбы, у будущего или у того, кого должна встретить. И впервые за всю жизнь Беллатрикс Лестрейндж поймала себя на мысли: она хотела, чтобы время снова сменилось. Чтобы не было этой встречи. Чтобы всё осталось лишь в цифрах, в ожидании. Потому что ожидание не могло отвернуться от неё

***

Всё оказалось куда хуже, чем Беллатрикс могла представить. Там, в Отделе тайн, всё рухнуло в одно мгновение. Стоило ей встретиться глазами с той девочкой — всезнайкой Грейнджер, вечной тенью Поттера, — как её запястье обожгло огнём. Беллатрикс зашаталась, но никто не заметил секундной заминки. Никто не увидел, как её пальцы вцепились в рукав, будто пытаясь удержать кожу от распада. Жар растёкся от запястья по всей руке, до самого сердца, заставив его биться, как в первый день жизни. И там, где ещё миг назад были последние секунды таймера… появилась бесконечность. Символ конца и вечности одновременно. Беллатрикс подняла взгляд — и встретилась с её глазами. Карие. Глубокие. Такие испуганные. Но в них мелькнуло то же чувство, что вспыхнуло у Беллатрикс в груди. Понимание. Гермиона Грейнджер поняла. Она поняла, кто стоял перед ней. И страх исказил её лицо. Такой страх, будто сама судьба совершила жестокую ошибку. Беллатрикс впервые в жизни почувствовала, что ей хочется закричать. Не от боли, не от ярости, а от ужаса того, что её видят именно так. А потом — крик. Схватка. Пламя заклинаний пронеслось вокруг. Гермиону отшвырнуло, и Беллатрикс потеряла её из виду. Но даже когда в зал вошёл её Господин, даже когда Дамблдор сошёлся с ним в битве и Пожирателей вытолкнули в тень, Беллатрикс не могла отвести взгляда от того образа. Не от Тёмного лорда. Не от величайшего дуэлянта их времени. А от девушки, которая смотрела на неё с таким ужасом. Её соулмейт. Её проклятая, невозможная судьба.

***

Её глаза преследовали Беллатрикс. Не глаза Тёмного Лорда, не глаза жертв, которых она сводила с ума и доводила до смерти. Нет. Карие, слишком честные, слишком живые. Они вспыхивали перед ней всякий раз, когда она закрывала веки. Беллатрикс невольно прикасалась к запястью. Там, где раньше был отсчёт, теперь горела вечность. Бесконечность. Она стирала кожу до боли, пытаясь убедить себя, что это лишь морок, но символ никуда не исчезал. Её Господин, не заметив перемен в своей преданной служанке, всё же не доверил ей свободу. Он держал её при себе — в стенах Малфой-менора, как пса на цепи. Для Беллатрикс это было хуже Азкабана: здесь были окна, и она смотрела в них, в пустоту, не в силах оторваться от мысли — куда привела её судьба? Иногда к ней заходила Нарцисса. Сестра говорила осторожно, сдержанно, но в её глазах была тревога. Слишком много тревоги. Беллатрикс отмахивалась, шутила, язвила, но Нарцисса знала — что-то внутри её старшей сестры сломалось. Драко тоже иногда задерживался. Его давило бремя поручения, и Беллатрикс, играя роль наставницы, выслушивала его жалобы. В такие моменты он часто, сам того не желая, рассказывал о Поттере и его друзьях. И каждый раз, когда звучало имя Гермиона Грейнджер, сердце Беллатрикс вздрагивало. Она прятала это за маской безразличия, прикрывала поддразниванием племянника, но в душе знала правду: интересовала её только она. Больше всего Беллатрикс запомнился один рассказ. О том, как эта дерзкая девчонка, эта маленькая Гриффиндорка, врезала по лицу Драко Малфою. Беллатрикс слушала с каменным лицом, даже слегка насмешливо выгнула бровь. Но внутри… внутри она впервые за долгие годы рассмеялась. Смех беззвучный, сдавленный, полный восхищения. Конечно, она никогда не признается племяннику в этом. 

***

Шли месяцы. Драко вернулся в Хогвартс, и вместе с ним в сердце Беллатрикс поселилось новое бремя. Ей, а не Господину, было не всё равно. Его жизнь, его страх, его хрупкость — всё это теперь лежало на её плечах. Неизвестно когда это случилось, но смысл её существования перестал быть в беззаветном служении. Разочарование в Тёмном Лорде было горьким и обжигающим. Она больше не видела в нём того, кто когда-то поднял её из пустоты и показал путь. Теперь он был лишь тенью величия, чудовищем, что пожирало и своих, и чужих. И потому Беллатрикс выбрала новую цель: выживание её семьи. Но сколько бы она ни убеждала себя, что думает лишь о сестре и племяннике, каждый раз, смыкая веки, перед глазами вспыхивало другое лицо. Её лицо. Беллатрикс искала о ней сведения в разговорах, в обрывках новостей, в докладах Пожирателей. И всякий раз сердце болезненно сжималось, когда слышала слово «грязнокровка». Слово, которое столько лет произносила сама, со злобой и насмешкой. Теперь оно было ножом. Ведь оно отрезало её от того, что стало самым дорогим. Между ними лежали пропасти. Возраст. Кровь. Невинность и жестокость. Беллатрикс знала: судьба сыграла с ней злую шутку. Она дала ей то, о чём она и мечтать не смела, — и тут же сделала невозможным. Она — её соулмейт. И вместе с тем — её вечная потеря.

***

Следующая их встреча произошла через год, во время штурма Хогвартса. Беллатрикс шла тенью замка, разрушая всё вокруг, но её мысли были только о Драко — о мальчике, которому навязали непосильное. И вдруг — шаг из темноты. Она. С палочкой, направленной прямо в сердце. Беллатрикс застыла, не в силах поднять оружие. Впервые вся её бравада обратилась в прах. Она уже собиралась уйти, когда Гермиона остановила её: — Ты уйдёшь, ничего не сказав? — Мне нечего говорить, — глухо отозвалась Беллатрикс. — Ты — мой соулмейт. Эти слова обрушились, как заклятие. Беллатрикс не смогла вымолвить ни звука. А в глазах Гермионы жила такая боль, что она пронзила глубже любого проклятия. — Когда я ждала встречи со своим соулмейтом, — прошептала Гермиона, — я не думала, что его целью будет уничтожение таких, как я. Эта фраза разбила сердце Беллатрикс навсегда. Слова Гермионы, сказанные дрожащим голосом, врезались глубже любого Круциатуса. Будто сама судьба насмехалась над ней — подарив соулмейта лишь для того, чтобы лишить надежды. И в тот миг, когда замок содрогнулся от криков ликующих Пожирателей и отзвуков падения Дамблдора, Беллатрикс не смогла радоваться. Гермиона исчезла в темноте, словно вырванный свет, оставив после себя пустоту и горечь. Беллатрикс стояла среди обломков и теней, глядя в пустоту, не чувствуя ни победы, ни силы. Всё её безумие, вся фанатичная преданность — ничего не имели значения. Потому что самое важное она только что потеряла. Навсегда.

***

Прошли месяцы. Теперь, когда на запястье больше не было цифр, время для Беллатрикс текло иначе — вязко, бесформенно, как пустота. Каждый день она возвращалась мыслями к Гермионе и к тем словам, что раз за разом отзывались болью в сердце. Иногда ей казалось, что эти слова гремят в голове громче заклинаний, звучат яснее, чем голос её господина. Она спрашивала себя: могла ли тогда, юной и ослеплённой жаждой силы, понять, что клятва Пожирателя смерти станет проклятьем для её родственной души? Что каждый её выбор положит конец самым тайным, крохотным надеждам на счастье? Тем временем силы Лорда крепли, и главной целью всё яснее становился Поттер и те, кто рядом с ним. И именно это терзало Беллатрикс сильнее всего. Среди его друзей была Она. Её свет, её наказание, её соулмейт. Что делать? Как защитить, не выдав себя? Как остаться верной, когда сердце вырывало изнутри и требовало предать?

***

Этого не должно было случиться. Их не должны были поймать. Её не должны были поймать. Но вот — изуродованный Поттер стоит в центре гостиной Малфой-манора, а рядом — его друзья. Гермиона. Худющая, измождённая, с пустыми глазами. Она не смотрит на Беллатрикс, будто заранее смирившись с тем, что всё кончено. У Беллатрикс внутри всё рушится, но снаружи — только маска. Её безумие, её смех, её танец жестокости. Для егерей, для Пожирателей, для всех, кто может заподозрить её в предательстве. Она устраивает показательное шоу. Её палочка впивается в тело девчонки, воздух наполняется криками. Но лишь тот, кто слышит их в упор, может заметить: в эти крики вплетены паузы, а в паузах — шёпот. Беллатрикс склоняется к самому уху Гермионы, её волосы касаются щеки, и голос, глухой, прерывистый, едва различимый за смехом, произносит: — Кричи. Для них. И дальше, под грохот «пытки», слова, которые меняют всё: — В моём сейфе, в «Гринготтсе», крестраж. Возьми мой волос. Пройдёшь защиту. Сможешь достать. Гермиона не верит. Не может поверить. Но слова впиваются в сознание, как острый нож в плоть. И чтобы всё выглядело правдоподобно, Беллатрикс делает то, от чего самой хочется выть. Она обжигает её запястье заклятием. Уродливые буквы вспыхивают и выжигаются в кожу: грязнокровка. И в глазах Гермионы отражается не только боль — там неверие. Сомнение. Трепет. Вопрос без ответа: неужели Беллатрикс… помогает? А потом всё рушится. Аппарация. И последнее, что видит Беллатрикс — как Гермиона исчезает, унося с собой Поттера и Уизли. Но исчезает иначе. С другим взглядом. С глазами, которые теперь смотрят на Беллатрикс не только как на врага. И Беллатрикс остаётся одна. С этим взглядом, врезавшимся в душу, как самая страшная метка из всех.

***

Её ждало наказание. Господин уже лишил её доверия за крестраж, украденный Поттером. Её тело было изломано болью, изрезано пытками, но к этому она привыкла. Боль давно стала её тенью. И всё же, стоя теперь среди толпы Пожирателей Смерти перед Хогвартсом, она думала ни о боли, ни о себе. Она думала только о ней. О Гермионе. Выживет ли? Переживёт ли эту ночь, в которой рушился сам мир? Как закончится их история, которой так и не было суждено начаться? И битва началась. Заклинания резали воздух, крики гасли в свете вспышек. Люди умирали — быстро, глупо, бессмысленно. Чужие судьбы падали на камни, как сломанные куклы, и Беллатрикс шагала вперёд, разрывая пространство заклятиями. Но всё её существо искало лишь один взгляд, одну фигуру среди хаоса. Она нашла её. Слишком поздно. Хагрид нёс мёртвое тело Поттера, и каждый шаг гиганта отдавался эхом в сердце Беллатрикс. В воздухе стоял вкус окончательной катастрофы: страх, отчаяние, безысходность. Волдеморт сиял, словно вершина мира, непобедимый, непоколебимый, и следующий, кто падёт, — будет его свита. Её Гермиона. Беллатрикс сжала зубы. Сердце разрывалось. Вдруг всё, чему она служила, весь мир, в котором она была сильной, преданной, опасной, стало ничто перед этим единственным чувством — перед необходимостью защитить её. — Нет! — вырвалось у неё, и в этом крике было больше, чем в любой клятве. Не клятве Господину, не обету Пожирателя смерти, а настоящем, отчаянном «нет», который рвал душу и кровь, вбирал всю боль четырнадцати лет. Она подняла палочку. Весь мир замер. Толпа Пожирателей Смерти зашепталась, глаза округлились, тела охватил ужас. Никто не мог понять, что происходит. Никто не ожидал увидеть ученицу, которую воспитал их Господин, верную и опасную, обращённую против него самого. Беллатрикс стояла прямо, неподвижно, но внутри буря бушевала. Всё, чему она училась, всё, что она делала ради силы и власти, — обрушилось перед необходимостью одного: спасти Гермиону. Ученик против учителя. Верная против своего лорда. Безумная Беллатрикс — против того, кому отдала всю жизнь, кого обожала, кому служила с фанатичной преданностью. Секунды тянулись бесконечно. Каждый взгляд Пожирателей, каждый шепот, каждый ужасный вдох Волдеморта отражались в ней, словно пытались сломать её. Но Беллатрикс не отступила. Она уже не видела вокруг орды своих союзников и врагов. Она видела только Гермиону. Только её, которую нужно было спасти, какой бы не было ценой. И тогда палочка засияла в её руке, словно сама судьба осветила путь. И тогда всё рухнуло в вихре заклятий. Их дуэль ослепляла, заставляла отпрянуть даже самых безумных. Две силы, два огня сталкивались в смертельном танце, и каждый удар отдавался в сердце Беллатрикс. И вдруг — судьба вмешалась. Нагайну, последнего крестража, сразили. И в тот миг, когда чёрное пламя бессмертия погасло, Беллатрикс вложила в заклятие всё, что у неё осталось. Её палочка вспыхнула смертельным светом. И Волдеморт пал. Тишина. Потом аплодисменты — сдавленные, неверящие, оглушённые. Мир гудел от ужаса и облегчения. Люди смотрели на неё, как на чудо, как на предательницу и спасительницу в одном лице. Но Беллатрикс видела только её. Глаза Гермионы были полны шока, слёз и боли, но вместе с тем в них мерцала новая нить — тихая, хрупкая, почти нереальная надежда. Надежда, что всё ещё можно исправить, что впереди ещё есть время, и судьба ещё не написала их историю до конца. Беллатрикс смотрела на неё, словно замкнутый круг разрухи и боли приоткрыл дверцу, а за ней — свет. Свет того, что ещё можно бороться, что их пути ещё могут соединиться, несмотря на всю жестокость прошлого. И в этом взгляде, в этом мгновении, Беллатрикс почувствовала, что их история только начинает писаться. Что впереди есть шанс. Маленький, почти невозможный, но живой. И она захотела верить.