Но всё-таки вместе

      Лёгкий перебор струн — с первой по шестую и обратно. Вторая рука аккуратно лежит на грифе, зажимая указательным пальцем каждую из тонких нитей нейлона. Другие — слегка кося в сторону, давят на третью и пятую. Крепко, уверенно.        Потрескивая, старая шестиструнка издавала приятные, довольно весёлые звуки. Спокойно, не очень громко, но всё ещё радостно.       Пройдясь большим пальцем по каждой струне, парень кивнул своим мыслям ещё раз и, достав из-за уха ручку, быстро написал название аккорда чуть выше запястья.       — А можно мою идеальную кожу не портить чернилами и всякими глупостями?! — возмутились с другого конца квартиры. — Лист возьми!       — Не могу-у! Но если ты принесёшь, то не буду! — закричал в ответ парень, поправляя рукав своей излюбленной синей толстовки.       Перекладывая пальцы на грифе и пробуя новое звучание, Дима опять прикрыл глаза. Их экспрессивный учёный как всегда злился по мелочам. Он же не на лбу им непонятно что рисует, а… Всего-лишь названия аккордов там, где никто и не увидит. Особенно у любящего закрыто одеваться Джона.       Ещё чуть позже, когда рядом появились новые цифры и буквы, в комнату послышались шаги. Джон, похоже, был ну крайне не доволен всем тем, что происходило.       Даже Андрей, сидящий недалеко и раскручивающий очередной механизм, чтобы понять, как он работает и как его после собрать обратно, поднял голову.       Тем временем, на колени Димы легло пару листков — идеально чистых и ровных, как и возлюбленный перед ним. И взгляд с этой претензией, который не могут скрыть даже солнцезащитные очки…       — Ты в них не слепнешь в тёмных помещениях? — преспокойнейшим голосом спросил парень у учёного, стягивая предмет с переносицы.       — Какое нахальство! Мало того, что портишь мою идеальную кожу своими каракулями, так ещё и непонятно чем занимаешься!       Смех, шок Джона, который был больше наигранный, чем настоящий, и тихий щелчок пальцев сбоку. Андрей привлекал внимание.       “Отстань от него”, — одной рукой, лениво показал тот, продолжая в другой держать механизм.       — Ох, а ты его, значит, защищаешь? — поднимая брови, возмутился Харрис. — Ужасно! Мои родственные души — до ужаса инфантильные люди! И меня злой рок выбрал, что бы связать с вами мой невероятный жизненный путь!       “Я не защищаю”, — хмурясь и сжимая деталь в одном из кулаков, заявил тот.       — Мгм-мгм! Я вижу!       Отходя на пару шагов назад, Джон оглянулся. Резко выпрямил руки, заставляя смотреть их вверх и также быстро встал на них — через бок, немного покосившись и едва не пройдясь колесом. После, недовольно посмотрел опять и услышал, как в руках их тихого гения что-то хрустнуло — сломалось.       — Может перестанете спорить? — опуская очки на нос уточнил Дима, опять перебирая струны. — Зачем волноваться, этот повышать… Как его?.. На “к”, который?       — Кортизол? — поднял бровь Харрис. — Ох, мой дорогой, кортизол никто не поднимает. Просто нужно писать на руках меньше! Ты же знаешь, что кожа у нас в плане всего этого общая!       — И я никогда, даже если захочу, не набью себе татуировку, — кивнул в ответ парень, заунывно забрынчав струнами.       — Даже думать не смей! Клеймо сразу на троих поставишь!       “Зато на стоимости “парной татуировки” можно сэкономить”, — слабо заулыбался Андрей, подсаживаясь рядом и убирая механизм в небольшую коробку.       Джон лишь кивнул, хмыкая, а после прошёлся на руках в одну и другую сторону.       Так привычно, так…       Андрей слабо улыбнулся, подтягивая колени ближе к себе. Иногда такое случалось. Иногда, они ссорились. Джон — доводящий до идеала абсолютно всё, казалось, не терпел рядом с собой даже маленьких неточностей и глупостей. Но, почему-то, оставался рядом. Даже если они были совсем не идеальными и очень даже не точными.       Вытягивая руку, спокойно пальцем ткнул в учёного и, выровняв ладонь, перевернул её, явно, но спокойно попросив перевернуться обратно на ноги.       Только вот сам Харрис хмыкнул и просто на руках подошёл ближе, смотря с интересом на парня.       Эти отношения всегда были странными. Здесь не было места для любви, ласки и всех этих вот “дофаминовых” сильных чувств, или желания сделать что-то невероятное. Лишь чёткий расчёт с редкими хаотичными действиями “гения” и куда более непредсказуемыми — их дорогого “Диманчига”, как он, иногда, себя сам называл.       Лишь кожа, которая их связывала, становясь единым полотном для рисунков и слов, а ещё — такие странные, но уютные вечера.       И танцы. Глупости, наука и опять танцы.       Стоять слишком долго на руках Джон не стал, как и смотреть в чужие глаза, когда его собственные ничем не прикрыты. Он просто вернулся на середину комнаты и с лёгкостью вернулся опять на ноги, садясь после на ковёр и рассматривая людей напротив.       Осознавая, что его гениальные мысли выветрились из головы благодаря этим несчастным письменам на коже и лёгким звукам гитары, что так и продолжались — спокойно и уверенно.       Пальцы касались тонких струн, задевая прозрачные и едва ли трогая более толстые, басовые. А потом опять проходясь по всем за раз. Так спокойно и при том с лёгким задором.       От этого хотелось то ли танцевать, то ли попросить прекратить… И от этой неопределённости Джон просто начал настукивать свой темп, продолжая думать уже о том, как вибрации влияют на сотворение снежинок и о своём следующем крупном исследовании.       И замечая то, что их учёный совсем не знает куда себя деть, Дима вздохнул и встал. Подобное состояние было несколько опасно — он понял это за пару лет жизни вместе. Не желая даже думать о том, как много может на него потом научных терминов вывалить их неспокойный возлюбленный, парень встал и, поправив очки — в которых при таком освещении и правда было не очень хорошо видно — подошёл к сидящему на ковре.       Протянув руки, улыбнулся.       И на них посмотрели с похожей улыбкой. Подскакивая и легко приобнимая того. Уже привычным жестом, кладя руку под лопатки, а вторую вытягивая в воздухе с широкой улыбкой.       — Всё ещё удивляюсь, почему ты так любишь танцевать? — заулыбался Дима, ощущая себя пушинкой в чужой уверенной хватке.       — Это помогает сбросить напряжение, держать в тонусе мышечный корсет, также является неплохим навыком, а иногда, — прижимая парня чуть ближе к себе, Джон улыбнулся, — отличным средством коммуникации!       Послышался смех и Джон спокойно двинулся вперёд. Игнорируя то, что его партнёр в который раз путает ноги и хихикает, едва ли не утыкаясь ему от абсурдности всей ситуации в плечо.       У него в уме был лишь счёт. А ещё… Небольшое облегчение.       Но он в этом не признается. Не тогда, когда еле слышно проговаривает “раз, два, три, четыре. Чуть быстрее. Тут медленно”       И опять, пока их ноги и вовсе не устали, а Андрей на заднем фоне не начал хлопать в такт этому, уже ни капли не горячему танцу. А Дима всё смеялся, едва ли не уронив их разок-другой и всё же прося остановиться.       Едва ли не роняя себя и учёного следом на коробку с механизмом и счастливо смотря на их молчаливого гения.       — Следующий танец твой, — предупредил Харрис, всё же садясь рядом и подмигивая.       И Андрей просто кивнул в ответ, беря обратно в руки одну из деталей и смотря на неё. Крутя её в пальцах до тех пор, как уже Дима не забрал её, заменяя маленький кусочек механизма на себя и улыбаясь шире.       Да. Они были родственными душами. Странно выбранными, не идеальными, косо сшитыми друг с другом, но всё ещё одним целым. И их, возможно, это даже немного радовало.       Но никто из них никогда не признается об этом вслух…       А может и признается, но не самым понятным способом. К примеру, напишут песню, или же используют язык математики, физики и химии, а может и вовсе — танцев. Но неизменным останется одно — в конце концов они поймут друг друга…