Солги мне снова

      Было крайне опрометчиво с их стороны. Они бежали, не разбирая дороги, пока силы окончательно не иссякли. Магия в этом месте вела себя как дикий зверь в клетке: искажалась, гнулась и рвалась на части, напрочь блокируя любые попытки телепортироваться. Это не просто осложнило исход их вылазки — это отрезало путь к отступлению, оставив лишь один вариант: вперёд, в неизвестность.       Девушка остановилась у ближайшего старого дерева и, вжавшись спиной в шершавую, покрытую мхом и трещинами, словно морщинами старика, кору, пыталась отдышаться. Воздух обжигал лёгкие ледяной сыростью, а в ушах всё ещё стоял гул от адреналина и бега. Каждый выход из укрытия давался им с огромным трудом.       Организм, измождённый бесконечной гонкой и недосыпом, не успевал восстанавливаться и требовал срочной передышки. Предплечье изнывало от пульсирующей боли, багровая жидкость пропитала грубую ткань джинсовки, сливаясь с грязью в тёмное, липкое пятно. В волосах запутались листья и обломки веток после падения на сухую землю. Гермиона прикоснулась рукой к ране и немного сжала, чтобы хоть как-то унять боль.       — Грейнджер, какого хера ты разлеглась? Мы не на пляже, — голос Малфоя прозвучал резко, почти зло, но в его интонации проскользнула едва уловимая нота тревоги. Не за неё — за них двоих.       Он обошёл огромный старый корень дерева и подошёл к Гермионе, которая пыталась прийти в себя после такого марафона.       Она закатила глаза, и знакомое раздражение тут же затопило её тёплой и привычной волной. Гораздо проще было злиться на него, чем признаться себе в собственном страхе. Гермиона делала так каждый раз в его присутствии, когда он выдавал очередную порцию сарказма.       Малфой демонстративно принялся стряхивать со своих брюк остатки налипшей грязи, лишь бы не видеть, как она страдает от этой раны. На его шее, из под воротника чёрной водолазки, виднелся порез и запекшаяся кровь, а на правой щеке царапина. Видок был потрепанным, грязным и уставшим, но он продолжал держать свою маску аристократичности.       — Разве? А я думала, мы приехали на курорт, Малфой, — голос Гермионы звучал уставше-саркастично, но губы дрогнули в намёке на улыбку. — Только вот из-за твоего долбанного характера даже солнце не выдержало и спряталось.       — Пф, Грейнджер, так себе попытка, — Драко покрутил рукой в воздухе, показывая, что её ответ мог бы быть и лучше. Но уголок его рта всё же дёрнулся.       Тайком Малфою нравились их переглядывания и перепалки. В них была какая-то отчаянная нормальность, единственное, что напоминало о жизни до войны.       Около года назад Драко Малфой понял, что тучи начали сгущаться. На очередном собрании в Малфой-миноре, когда Люциус облажался и потерпел крах на последнем задании, Тёмный Лорд вышел из себя. Теперь его целью стал Драко. Он должен возглавить новую миссию по уничтожению семей, порочащих звание волшебников. Но прежде младший Малфой должен пройти проверку и доказать свою преданность. В ту самую ночь Драко трижды терял сознание в своей комнате от страха и ужаса за свою жизнь и жизнь своей матери.       Побег из поместья Малфоев для них дался с огромным трудом, как и принятие этого решения. Драко не считал себя убийцей и никогда не хотел им становиться. Сама мысль об этом вызывала у него омерзение. Он не собирался становиться жалким подобием своего отца. И именно поэтому встать на сторону Ордена, вопреки своим суждениям, стало для него вызовом. Почувствовать на себе всю неприязнь и ненависть оказалось легче, нежели разрушить себя до конца. Малфой не ждал теплого приема и предполагал, что им с Нарциссой будут не рады, но всё же им дали шанс, скрепя зубами.       Время шло, но никаких улучшений не было. Члены Ордена прятались, как затравленные звери, в надежде найти путь к спасению. Их вылазки становились всё реже и опаснее, а ряды таяли на глазах — кто-то уже погиб в сражениях, кого-то позже находили убитым с Меткой на теле, как знак осквернения и превосходства.       Ярые приверженцы Тома Реддла отличались не слепой верой, а патологической жестокостью и изощрённой кровожадностью. Попасть к ним в руки не означало плена. Это означало лишь одно — многочасовую агонию и мучительную смерть.       — Ты сегодня не собран, Малфой. Из-за тебя мы попали в эту чёртову ловушку. — Грейнджер подошла к нему и пощёлкала пальцами перед его лицом. Её движения были резкими, отточенными, но в глубине карих глаз он прочитал не злорадство, а то же самое, что грызло и его — разочарование и усталость. Её угрюмый вид показался Драко весьма милым. Потому что это была не маска идеальной отличницы, а настоящее, живое лицо.       — Из-за меня? — он округлил глаза и скрестил руки на груди в оборонительном жесте. — А ты не охерела, Грейнджер? Разве не ты первая вступила в перестрелку? Я же тебе говорил, что нужно подождать! Мы могли погибнуть! Такое в твою кудрявую голову не приходило?       Его слова будто удар поддых, дыхание мгновенно сперло, а в голове пролетела первая мысль о Гарри и Роне, и это кольнуло больнее раны. Они сейчас искали крестражи, шли напролом, как всегда, не думая о последствиях. А она? Она бежала по лесу с Малфоем, и их миссия провалилась с треском. Гермиона сжала кулаки. Это была не просто засада. Ловушка. И не для всего Ордена, а конкретно для них. Кто-то знал, что выйдут именно они.       Драко и Гермиона уже не раз ходили на совместные задания, и те всегда были наполнены опасностью, адреналином и приключениями. Это немного сплотило их… Если быть точнее, они стали терпимее относиться друг к другу. Драко перестал вставлять язвительные ремарки каждый раз, когда Грейнджер заговаривала о правах магглорожденных. Она же перестала наставлять на него палочку при каждом резком движении.        С того момента, когда Драко Малфой оказался в штаб-квартире Ордена, многие были против, но не Грейнджер. Именно она тогда высказалась в защиту семьи Малфоев, и в тот момент Драко взглянул на эту девушку под другим углом. Он ждал осуждения, моральной лекции, а получил лишь холодный, безразличный взгляд и фразу: "Они нам полезны. Логично их использовать".       И этот цинизм, позаимствованный у него же, поразил его до глубины души. Драко никак не мог подумать, что Гермиона могла быть такой холодной и расчетливой. Это не могло не вызвать в нём уважения.       Всё чаще ночью ему стали сниться сны, где она была главной героиней, а он вытворял с ней немыслимые вещи. Как она стонала под ним, извивалась и просила о большем. Это было сродни наваждению… Она стала его тайной и запретной мыслью.       Именно Гермиона Грейнджер могла стать его погибелью, если бы он попал в лапы Пожирателей Смерти. Потому что с каждой их совместной вылазкой некогда заносчивый подлец, ярый приверженец чистоты крови, влюблялся в магглорожденную подружку Поттера.       Она стала его личным проклятием. Мысль о том, что он, Драко Малфой, жаждет одобрения грязнокровки, была отвратительнее любого Темного искусства. Он ненавидел себя за эту слабость сильнее, чем когда-либо ненавидел её.       — У нас не было другого выхода! — выпалила Гермиона не в силах сдерживать порыв. — Мерлин… Это ты забыл карту и чёртово зелье, которое я готовила целый месяц, — она выдохнула, и её плечи слегка поникли, выдав ту самую усталость, которую так старательно скрывала за ширмой раздражения.        — И что, блядь? Не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Зная твою дотошность, Грейнджер, могла бы уж позаботиться о том, чтобы прихватить с собой ещё пару флаконов.              — Я не могу всех и всё контролировать, Малфой. И сбавь уже свой тон.       Драко усмехнулся, будто стоявшая перед ним девушка рассказывала смешную историю. Для него это выглядело немного нелепым, но всё-таки он знал, что Грейнджер страшна в гневе.       — А то что? Будешь держать меня на коротком поводке, как своих тупых дружков? Или может пожалуешься шрамоголову?       Её плечи поникли ещё сильнее, но взгляд не дрогнул. В нём читалась не злость, а бесконечная усталость и горечь.       — Меня больше беспокоит не то, что я буду держать тебя на поводке, Малфой, а то, что ты, судя по всему, нуждаешься в нём. Видишь ли, моих «тупых дружков» хоть можно было научить самостоятельно завязывать шнурки. С тобой же, похоже, даже это — непосильная задача.       — Осторожнее, Грейнджер с такими фразами, а то я могу ненароком подумать, что ты хочешь дать мне пару индивидуальных уроков.       Его усмешка мгновенно ушла с лица. Малфой сделал шаг вперёд, его голос становился тихим и опасным, но глаза опасно блестнули.       Подул сильный промозглый ветер, пробиравший до мурашек. Он завывал меж голых ветвей, словно предвещая беду. Гермиона попыталась прикрыть воротником открытое горло, а волосы трепались, словно листья на ветру.       — Становится холоднее, да и темнеть начинает, — Гермиона быстро переключила внимание на погоду, которая стремительно портилась. Небо начало затягивать грозовыми серо-чёрными тучами. Они клубились, тяжёлые и зловещие, словно пепел после большого пожара.       — Тут я с тобой согласен. Нам нужно идти.       — Куда же нам идти, позволь спросить? У нас нет чёртовой карты, Малфой. Мы не знаем эту местность, и как же нам найти точку аппарации? — в её голосе впервые за весь день прозвучала не злость, а отчаянная, почти детская растерянность. И это задело его куда сильнее, чем любое её обвинение.       Грейнджер двинулась вслед за Малфоем, который уверенными и быстрыми шагами шёл вперёд. Она шла за ним, периодически оглядываясь назад, чтобы удостовериться, что за ними нет слежки со стороны соратников Тёмного Лорда. Каждый шорох заставлял её вздрагивать. Холодный ветер буквально прожигал кожу, заставляя тело сжиматься в комок от холода и страха.       — Не истери, Грейнджер.       Малфой резко отодвинул длинную ветку, преграждавшую путь, и жестом велел ей проходить. Но едва она сделала шаг вперёд, его пальцы обхватили её запястье. Жест был резким, но в нём читалась не грубость, а желание убрать с пути потенциальную опасность.       — Ты ещё не видел, как я могу истерить, Малфой. Каждый раз убеждаюсь, что тебе нельзя доверять, — в её словах уже не было прежней уверенности, лишь заученная, автоматическая фраза.       Гермиона фыркнула.       — Что ты делаешь? — она нахмурила брови и посмотрела сначала на его руку, а затем ему в глаза. В те самые глаза, которые были порой страшнее грозового неба. И сейчас в их серой глубине бушевала собственная буря.       — Это я должен спросить: ты вообще в своём уме, Грейнджер? Я понимаю, что ты мне не доверяешь и всё такое. Но, может, ты вспомнишь, сколько раз мне приходилось рисковать жизнью, чтобы спасти твою? — его голос сорвался на последних словах, сдавленный яростью и обидой, которую он себе не позволял.       Он притянул её достаточно близко к себе, отчего их лица оказались непозволительно близко. Они нарушали все дозволенные границы. Малфой держался из последних сил, чтобы на таком расстоянии не опустить взгляд ниже, на её чертовски привлекательные губы.       В нём полыхал самый настоящий пожар, который невозможно было ничем потушить. Он сгорал изнутри каждый раз, находясь близко к ней, и так же умирал, когда оказывался вдали. И в этот момент он ненавидел её за эту власть над ним почти так же сильно, как и желал.       Их общение напоминало химию, они возгорались буквально изнутри, а каждая брошенная едкая фраза била точно в цель, подобно рапире. Этот пожар мог бы спокойно привести к катастрофе…       Драко прекрасно осознавал, что они не могут быть вместе. Их две параллельные прямые никогда не смогут пересечься, как её свет не может смешаться с его тьмой. Каким бы плохим он себя не проецировал, но позволить утащить Грейнджер за собой, во тьму, он никогда бы не смел.       — Отпусти мою руку, Малфой, — проговорила Грейнджер сквозь зубы и добавила с нажимом: — Сейчас же.        Её рука не дёрнулась, не попыталась вырваться. Она замерла в его хватке, и это было страшнее любой истерики. А потом она почувствовала — сквозь рукав джинсовки, по коже лёгкий, едва заметный трепет, исходивший от него. Или это дрожала она? Предательское тело отказывалось слушаться голоса разума, твердившего одно: «Он — Малфой. Очнись, дура.»       — Я что, ещё не доказал тебе, что мне можно доверять? — в его голосе проскользнуло нечто, чего она никогда не слышала. Грусть? Или разочарование? Или то и другое сразу, перемешанное с усталостью до самого основания души?       Она не могла себе позволить, чтобы Малфой прикасался к ней так. Это было слишком интимно, как ей казалось. Но она точно знала, что этот блондин ненавидел её так же сильно, как и она его когда-то. Разница была лишь в том, что война на многое открыла ей глаза. Например, на их сближение, которого нельзя было допускать. Такой, как Малфой, никогда не сможет быть с такой, как она, — магглорожденной.       Гермиона не могла себе этого позволить. Прикосновение Малфоя было слишком интимным, слишком опасным. Он ненавидел её. Она ненавидела его. Так было всегда. Разница была лишь в том, что война открыла ей глаза на одну простую вещь: та острая, ноющая боль, которую она чувствовала при мысли о нём, уже давно не была ненавистью. И это пугало больше, чем любая ловушка Пожирателей смерти.       Именно поэтому Гермиона и старалась держаться от него на расстоянии. Потому что на расстоянии было безопасно. На расстоянии нельзя было разглядеть, как тянется к нему её душа.       — Нам нужно идти. Скоро будет совсем темно, — её собственный голос прозвучал тихо, почти смиренно, будто она признавала своё поражение в этой немой схватке.       Холодный осенний ветер начал бушевать с новой силой, будто подталкивая идущих союзников в нужном направлении. Небо темнело с каждой секундой, а деревья становились всё более зловещими, их голые ветви напоминали скрюченные пальцы, готовые вцепиться в путников. Гермиона не могла сказать, что боялась темноты или того, что в ней пряталось. Нет, скорее, ей становилось не по себе. Это было чувство глубочайшего, первобытного одиночества, будто они с Драко были последними людьми на всей планете.       Они шли довольно долго, а выбраться из этого места не получалось. Тишина между ними давила сильнее, чем промозглый ветер. Согревающие чары, которые Гермиона накладывала с привычной лёгкостью, теперь приходилось использовать каждые несколько минут — ледяная муть в воздухе пожирала магию, как губка воду. Это выматывало сильнее, чем сам холод.       — Грейнджер, ты видишь? Малфой остановился, вглядываясь в тени деревьев, откуда виднелся крошечный свет, едва заметный, и то под определённым углом. Будто ветки нарочно скрывали этот проблеск в темноте. Слишком уж идеальный, чтобы быть правдой. Слишком притягательный, чтобы не быть ловушкой.       — Нет, о чём ты?       Гермиона уже сжала в кармане палочку, готовясь вот-вот достать её и атаковать. В такое неспокойное время нужно быть готовым к любому исходу событий. Ловушка или спасение — но это было хоть что-то. Конец этому мучительному ожиданию.       Сердце заколотилось чаще, но на этот раз не от страха, а от пьянящего, тёмного предвкушения. Ловушка или спасение — не имело значения. Это был конец. Конец мучительной неопределенности, конец бегу, конец всему, что было до этого мгновения.              Свет впереди оказался не костром и не окном, а чем-то пульсирующим, живым. Гигантская тыква, в рост человека, мерцала изнутри гнилостно-золотистым сиянием, словно в её спелой плоти тлел адский огонь. Её мякоть дышала, вздымалась и опадала, и с каждым движением из трещин на кожице сочился густой, сладковато-приторный запах тления. От неё вглубь леса уходила стена — не из растений, а из таких же бледных, исполинских плодов, сросшихся в единый, извивающийся монстр, чьи очертания терялись в кромешной тьме.       — Что за херня? — голос Малфоя прозвучал приглушенно, и на его обычно бледном лице свет рисовал болезненные, мерцающие тени, делая его похожим на изваяние из старой кости.       Гермиона не ответила.       Её взгляд, острый и горящий лихорадочным любопытством, выхватил деталь: у основания стены лежал древний, покрытый шрамами и мхом камень, а на нём — факел. Но вместо огня на его наконечнике клубился и сжимался тот же самый тыквенный свет, живой и тревожный. Будто одурманенная каким-то веществом и не ведая что творит, рука Грейнджер сама потянулась к нему.       — Грейнджер, не смей!       Малфой хотел было остановить её, но ничего не получилось. Осознание, что они снова попали в ловушку мгновенно осенило его. Воздух вздрогнул и вспыхнул. Огненные буквы, не просто светящиеся, а кровоточащие магией, выжгли в пространстве строки, что обожгли сознание: «Держи путь во тьме, храня свет в руке. Но знай: мой огонь не терпит и лжи, и печали. Лишь правда одна не даст ему умереть во мгле. Слово, что ложно, его погасит вначале».       — Блядь!       Малфой замер. На его бледном, как полотно, лице плясали мерцающие тени.       — Ну что ж, — его голос был тихим и идеально ровным, что было страшнее любой истерики. — Похоже, нам предстоит исповедь.       Гермиона замерла. Кровь отхлынула от её лица, оставив кожу мертвенно-бледной. Секунду, длиною в вечность, в её карих глазах бушевала чистая, бездонная паника. Она дышала часто и поверхностно, как птица в ловушке.       А потом... всё исчезло. Её взгляд затуманился, уставившись в пустоту где-то над пылающими буквами. Когда она наконец заговорила, её голос был чужим — плоским, безжизненным, голосом человека, составляющего протокол о собственной казни.       — Оно будет проверять не факты, — произнесла она монотонно. — Любая попытка солгать, даже самому себе... любая полуправда... и факел погаснет.       Она медленно перевела взгляд на Малфоя. И в этом взгляде не было ни страха, ни ненависти. Лишь ледяное, всепоглощающее отчаяние.       — Зашибись, Грейнджер. Во что ты меня на этот раз втянула?       — Нам придётся говорить правду. Всю. Какой бы чудовищной она ни была. Другого выхода нет.       — Вот чего я не сделаю, Грейнджер, так это не стану выворачивать себя наизнанку ради забавы какого-то проклятого овоща, — его голос — низкое, злое шипение. Он отшатывался от неё, будто она предложила не проговаривать правду, а совершить самоубийство. — Ты выжила из своего чертового ума? Это ловушка!       Но затем его взгляд упал на её лицо. На эту усталую, ледяную решимость. Надменность с него спала, как маска. На лице появилось то самое выражение чистого, бездонного ужаса.       — Нет… — это слово звучало уже не как протест, а как мольба. Он медленно отступал, натыкаясь на холодную, пульсирующую плоть тыквенной стены и вздрагивая. — Ты не понимаешь. Есть вещи... которые нельзя говорить вслух. Никогда.       В этот момент стены вокруг них вздохнули — и поползли. Пульсирующие тыквы сомкнулись, образуя узкий проход, уходящий в кромешную тьму. Воздух стал густым и сладким, как испорченный мёд. С каждым вдохом в голову стелился одурманивающий туман.       Лабиринт принял их.       Тот самый мерцающий свет факела, который Гермиона сжимала в потной ладони, не освещал путь — он его искажал. Тени плясали и складывались в знакомые силуэты: вот мелькнуло отражение Поттера и Уизли, вот тень Люциуса Малфоя. Шёпот скользил по краям сознания — обрывки фраз, насмешек, обвинений, растворяясь в мерзком шелесте плоти тыкв. Стены были живыми. Они дышали, медленно шевелясь, меняя конфигурацию проходов. Иногда в стене открывалась брешь, и оттуда доносился тёплый, золотистый свет, пахнущий яблочным пирогом из дома Грейнджер.       — Не смей... — прошептала Гермиона, чувствуя, как её тянет к этому видению. — Это не настоящее.       Рядом с ней Малфой замер, уставившись в другую ложную брешь — в отблесках ему привиделся банкетный зал в поместье, полный света и былого могущества. Его рука непроизвольно потянулась к пустому пространству.       — Держись подальше от стен, — с трудом выдохнула Гермиона, чувствуя, как дурман путает мысли. — Он играет с нашим разумом.       Шёпот стен нарастал, начав звучать их собственными голосами, озвучивая самые потаённые мысли: «Он никогда не примет такую, как ты», «Она презирает всё, что в тебе есть», «Скажи правду, и он воспользуется ею против тебя».       Факел в руке Гермионы мигнул, и её сердце упало. Она только что подумала о чём-то лживом. О чём-то, в чём боялась признаться даже себе.       Лабиринт вёл их не к выходу, а вглубь. Проходы сужались, пока они не вышли на круглую площадку. Стены сомкнулись над ними, образуя купол из этих пульсирующих, дышащих плодов. Здесь не было пути назад.       Шепчущие голоса слились в оглушительный, давящий хор. Свет факела замигал тревожно, предупреждая. Он становился всё тусклее, реагируя на ложь, которую они носили в себе.       Они стояли спиной к спине, зажатые в эпицентре кошмара. Факел был единственным источником света в этом аду, и его плавание было неровным, прерывивым.       — Интересно, что нас ждет дальше: ужин с великаном или растерзание призраками?       — Он реагирует на правду, — её собственный голос показался ей чужим, приглушённый плотными стенами. — Он ведёт туда, куда мы правда хотим.       — Я хочу выжить.       Факел взревел ослепительным белым пламенем, на мгновение осветив всё вокруг до мельчайших, жутковатых деталей.       — Что ж, присоединяюсь к этому душевному порыву, — бросил Малфой, и свет снова уверенно полыхнул, но теперь в его золоте читался багровый оттенок. Нужно было что-то думать. Сейчас они вдвоем были в самом центре лабиринта, и он жаждал услышать от них ужасающую правда. Даже для себя самих.       Малфой немного повернулся в сторону, и его рука коснулась руки Гермионы.       Прикосновение обожгло, как раскалённое железо. Она вздрогнула, но не отстранилась. Нужно было чувствовать. Это было доказательством, что они ещё живы.       Напряжённое молчание стало невыносимым. Его взвешивающий, тяжёлый взгляд она чувствовала на своей коже.       — Я... завидую Поттеру. Его простоте. Его уверенности, — слова с уст Драко сорвались сами, вопреки воле. Факел не дрогнул.       — Так и знала, — подобие улыбки тронуло губы Гермионы. — Я боюсь высоты и поэтому не люблю летать.       Пламя снова вспыхнуло, а тернистые ветви над головой начали медленно расползаться в стороны.       — Я в детстве боялся садового гнома в поместье. До истерик, — Драко выдохнул, и пламя ровно колыхалось, принимая эту жалкую правду.       Но с каждым мгновением невысказанное нарастало, вися между ними плотной, дурманящей пеленой. Её кожа горела под его взглядом. — Я думала о тебе, — сорвалось у неё, голос сдавленный, против воли. — На Балу. Ты был невыносим. Но я... не могла отвести взгляда.       Факел взорвался ослепительным сиянием, вырвав из тьмы лицо Малфоя — застывшее, с тенью подлинного шока в широких зрачках.       Он замер.       Серебро его глаз потемнело до цвета грозовой тучи.       — Я знаю, — тихо, хрипло прозвучало в почти что полной тишине.       Стены вокруг, казалось, сжались чуть сильнее, превращая пространство в интимную, душную ловушку        — Я видел. И это сводило меня с ума.       Он шагнул вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние. Его пальцы впились ей в талию, и даже через ткань их жар прожигал кожу.       — Твой ход, Грейнджер. Спроси. О чём боишься спросить больше всего. Дыхание перехватило. Горло сжалось в спазме.       — Почему? — она заставила себя выдохнуть, и слова сорвались шёпотом. — Почему ты перешёл?       Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её кожи, а слова обдали горячим дыханием прямо в ухо.       — Потому что увидел, как ты плакала в мэноре. И захотел разорвать в клочья того, кто это сделал. Даже если этим кем-то была моя тётка.       Факел полыхнул таким ослепительно-белым, слепящим светом, что Гермиона на мгновение ослепла.       Сердце бешено забилось где-то в горле. Она отпрянула, пытаясь совладать с хаосом внутри.       — Неправда. Ты ненавидел меня. И я... я ненавидела тебя.       И факел — погас. С последним шипящим вздохом, уступив место абсолютной, могильной тьме.       Было слышно только прерывистое, учащённое дыхание. Потом — резкий шелест ткани. Горячее, твёрдое тело прижало её к холодной, пульсирующей стене лабиринта.       — Лжёшь, — его голос прозвучал прямо у губ, низкий, опасный, соблазнительный. — Повтори и я заставлю солгать тебя иначе.       Его пальцы впились в её бёдра почти до боли.        — Говоришь, что ненавидишь? Тогда, когда твоё тело реагирует иначе. Я заставлю тебя изнывать от желания, чтобы ты потекла так сильно, как никогда в своей жизни. Пока ты не сломаешься и не признаешь, что хочешь этого. Так же, как и я.       Его губы обожгли её шею — не поцелуй, а укус, жестокий и властный. Гермиона вскрикнула — не от протеста, а от шока. Её руки сами, помимо воли, вцепились в его плечи, цепляясь за единственную опору.       — Драко... — это было и предупреждение, и мольба, и позволение.       — Факел не загорится, пока ты не скажешь правду, — он прошептал, проводя языком по линии ключицы, и её кожа вспыхнула под этим прикосновением.        — Скажи, что хочешь, чтобы я остановился.       Гермиона молчала, задыхаясь, её тело выгибалось навстречу его рукам, её пальцы впивались в его спину, предательски выдавая её. Нет. Не останавливайся.       — Молчание — тоже ложь, — он поймал её губы поцелуем.       Это был не поцелуй — это было сражение. Грубое, отчаянное, пьянящее. В нём была вся накопившаяся ярость, вся боль, вся ненависть лет. Гермиона ответила ему с той же яростью, впиваясь в его губы, в его язык, царапая ему шею, кусая его — возвращая ему его же боль, его же страсть.       Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Они дышали в унисон, как после изматывающей пробежки.       — Скажи, — Драко прижал её к себе, и Гермиона почувствовала каждую линию его тела, каждую напряженную мышцу. — Скажи правду.       — Я... не ненавижу тебя, — выдохнула она, и это было самым трудным, самым страшным и самым освобождающим признанием в её жизни.       Факел вспыхнул снова, но теперь его свет был не золотым и не белым. Он был алым. Алым, как свежая кровь, как расплавленное железо, как их глаза, полные взаимной ненависти и желания.       Правда оказалась не ловушкой. Она оказалась единственным путём к спасению. И к друг другу.       Алый свет факела лизал их лица, превращая в призраков в самом сердце живого лабиринта. Сладкий, дурманящий воздух стал таким густым, что им было тяжело дышать — или это было от чего-то другого?       — Это правда, — прошептала Гермиона, и это прозвучало как заклинание. — Я не ненавижу тебя.       Факел вспыхнул алым, кровавым светом. Но вместо того, чтобы указать путь, стены лабиринта сомкнулись ещё теснее. Мякоть гигантских тыкв зашевелилась, и из неё проступили силуэты — извивающиеся, похотливые, страдальческие.       — О, какие вы до омерзения трогательные и наивные, — прошипел сладкий, ядовитый и знакомый до боли голос, исходящий отовсюду и ниоткуда. — Разве ты не понимаешь, глупенькая девочка, что я не питаюсь простой правдой. Я питаюсь энергией вашего падения. Чем сокровеннее признание — тем слаще для меня его горечь. Стану могущественнее из-за вашего стыда и разорву этот гребаный мир, который вы пытаетесь спасти.       Стена перед ними вздулась, и из неё проступило не одно, а два лица. Беллатрисы — с её жадным оскалом. И Волан-де-Морта — бледное, змеиное, с горящими алыми глазами.       — Отдайтесь друг другу, — прошептало видение Беллатрисы. — Без остатка. Пусть он осквернит тебя, грязнокровка. Пусть она унизит тебя, предатель крови. Ваша боль, ваш стыд, ваша страсть... станут топливом для моего возрождения.       — Блять! Это иллюзия! Этого не может быть! — Драко рванулся вперёд, закрывая собой Гермиону.       — Почему нет, глупый мальчишка? — голос Волан-де-Морта был тихим шипением, впивающимся в самое сознание.       — Каждая тень здесь — это я. Каждый ваш страх, каждое желание... Я вижу их насквозь. Ты цепляешься за неё не из-за желания. Ты цепляешься за неё, как утопающий за соломинку. Она — твой единственный шанс почувствовать что-то, кроме страха. Как это... унизительно для потомка древнего рода. Ваше соитие... Станет моим триумфом. Союз света и тьмы, растоптанный в грязи, может быть сильнее?       Воздух затрепетал от низкого, вибрационного гула. Факел в руке Гермионы погас, но теперь загорелись они сами — их кожа излучала лёгкое золотистое свечение, магнетическое и опасное. Лабиринт не просто требовал правды — он принуждал к ней, вскрывая самые потаённые желания.       — Он... он хочет, чтобы мы... — она не могла договорить, её голос сорвался, захлебнувшись стыдом и ужасом.       — Хочет, чтобы мы потрахались, Грейнджер. Ты правильно поняла, — закончил за неё Драко, и в его голосе не было вызова, только отчаянная, горькая ясность. Его руки снова обвили её талию, но теперь в его прикосновении была не страсть, а нечто большее — необходимость, вызов.       — Нет! Это же бред, — Гермиона мотала головой, пытаясь сопротивляться этому странному желанию.       — Это пиздец, Грейнджер, но мы падём вместе.       Его губы мгновенно нашли её, и это был не поцелуй — это было поглощение. Медленное, исследующее, безжалостное. В нём была вся ярость мира, вся боль, вся тоска. Драко не ласкал — он заявлял права, проводя языком по её губам, зубам и нёбу.       — Скажи, зачем мы здесь? — Драко дышал ей в губы, а его руки скользнули под кофту. Джинсовка уже лежала под ногами, осталась только ненужная ткань, что была сорвана, обнажив горячую кожу.       — Чтобы выжить. Гермиона издала звук, что-то среднее между стоном и рыданием, когда его пальцы нашли её затвердевший сосок, сжали его, заставив выгнуться от боли и наслаждения.       — Чтобы... чтобы чувствовать! — вырвалось у неё, и в тот же миг стены лабиринта содрогнулись. — Чтобы помнить, что мы ещё живы!       Малфой с силой прижал её к пульсирующей стене. Холодная мякоть тыквы была шокирующим контрастом с её распыленным телом. Его руки не рвали одежду — они сжигали её магией, обнажая перед ним, перед призрачными лицами, наблюдающими из тьмы.       — Они смотрят, — задыхаясь, прошептала Грейнджер, чувствуя на коже воображаемые прикосновения чужих взглядов, и это заставляло её сжиматься внутри от стыда и порочного возбуждения.       — Пусть смотрят, — в голосе Драко прозвучала не ненависть, а вызов. — Пусть видят, как их ненависть превращается в это безумие.       Он вошёл в неё не резко, а неумолимо медленно, давая прочувствовать каждый миллиметр и каждое движение. Это было не насилие — это было принятие. Признание. Её тело приняло его с глухим стоном, не от боли, а от шока сокрушительной правды этого момента. Гермиона обвила его ногами вокруг бёдер, впиваясь ногтями в его спину, принимая его всего, без остатка.       И это был не просто секс. Это была битва. Битва против ловушки, против их прошлого, против самих себя. Каждое движение было вызовом. Каждый стон — признанием. Драко поднял её выше, прижав к стене, и Гермиона закинула голову, подставляя горло его губам.       Он держал её на весу, впиваясь пальцами в пышные ягодицы, пока она цеплялась за его плечи, как за спасательный круг. Её крики от удовольствия сразу же заглушались поцелуями. Они не старались быть тихими — они бросали вызов, их стоны смешивались с шепотом из стен, их тела сливались в яростном танце.       — Скажи мне... — он дышал ей в шею, голос был хриплым, а тело двигалось с первобытной, животной силой. — Скажи, чья ты, Грейнджер?       — Я твоя! — выкрикнула она, и это было не признание, а клятва. Проклятие. Освобождение. — Будь ты проклят, Малфой. Я твоя.       Оргазм накрыл их не как волна, а как извержение. Быстрое, сокрушительное и сжигающее изнутри. Они рухнули на колени, дрожащие и опустошённые. Из карих глаз текли обжигающие слёзы, а его плечи судорожно вздрагивали.       Лабиринт взвыл от насыщения.       Свет погас.       Все звуки стихли.              Они сидели в абсолютной тишине и темноте, прижимаясь друг к другу — два врага, два сообщника, что искали спасения. Впереди загорелся один-единственный выход.       Ещё дрожа, Драко и Гермиона нашли в себе силы, чтобы подняться и одеться. Их сердца бились в унисон, а рассудок был затуманен. Не говоря ни слова, они вышли, не оглядываясь.       Лабиринт отпустил их.       Он получил то, что хотел.       Тишина, наступившая за пределами этого адского места, была оглушающей, давящей, как саван. Даже ветер замер, и ветви деревьев застыли в неестественных, скрюченных позах, будто завороженные только что отгремевшей бурей.       Первым очнулся Драко.       Его дыхание, ещё секунду назад горячее и прерывистое, замерло. Он отстранился так резко, будто прикоснулся к чему-то ядовитому.       — Блядь! — это прозвучало не как возглас, а как плевок. Он с отвращением смотрел на её распущенную одежду, на раскрасневшуюся кожу.       — В какое дерьмо мы опять вляпались...       Он принялся отряхиваться с таким видом, словно на него попала грязь.        — Ну что, Грейнджер? Довольна? Наконец-то получила то, о чём тайно желала, ложась в свою кроватку в Гриффиндоре? — его голос был сладок, как яд.       — Надеюсь, я оправдал твои блядские ожидания, — его голос был лезвием, обвалянным в яде.       Вся кожа Гермионы горела, помня каждое его прикосновение, а внутри всё было вывернуто наизнанку и перепахано. Руки дрожали. В горле стоял ком.       — Это... это была не просто иллюзия и наваждение, и ты прекрасно это знаешь, — прошептала она, и голос предательски дрогнул.       — О, конечно! — он фальшиво рассмеялся. Его глаза сверкали холодной яростью. — Это было «нечто большее». Магия лабиринта. Дурман. Или, может, твоя внезапно проснувшаяся тяга к тому, кого ты так яростно «ненавидела»? Выбери любое оправдание, какое тебе больше нравится. Мне — похер.       — Ты лжешь, Малфой! — выдохнула Гермиона, и первая предательская слеза скатилась по её щеке. Она смахнула её с яростью, ненавидя свою слабость. — Ты чувствовал то же самое!       — Я чувствовал то, что заставляла меня чувствовать эта ебаная ловушка! — его голос сорвался на крик, эхом прокатившийся по зловеще тихому лесу, и сделал к ней шаг, внезапно снова оказавшись опасно близко.       — Я сказал то, что хотел от меня Тёмный Лорд! Это был спектакль для НЕГО, и ты, как всегда, купилась на самый дешёвый трюк! «Я твоя», — он передразнил её с такой язвительной жестокостью, что Гермиона физически отшатнулась. — Великолепно. Просто гениально. Надеюсь, ему понравилось.       Каждое слово било точно в цель, в самое больное место, оставляя после себя ледяной ожог. Гермиона чувствовала, как сжимается сердце, сваливаясь в комок ледяной боли.        — Нет... нет, это не правда. Я не верю...       — Всё, что угодно, чтобы выжить, Грейнджер! — прошипел он, и в его глазах на миг мелькнуло что-то дикое, первобытное — настоящий, неприкрытый страх, тут же спрятанный за привычной маской ярости.       — Или ты забыла, с кем имеешь дело? Я — Малфой. Я лгу, я манипулирую, я выживаю. Это единственное, что я умею. И единственное, чего от меня ждут.       Он отвернулся, его плечи были напряжены.       — А теперь собери своё разбитое в хлам сердце и иди вперед. Пока мы не угодили в следующую ловушку, расставленную твоей... сентиментальностью.       Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, слёзы текли по её лицу беззвучными, обжигающими ручьями. Каждая его фраза была ударом хлыста, и Гермиона чувствовала, как душа, всего несколько минут назад распахнутая и беззащитная, снова сжимается, покрываясь коркой льда и боли. Боль от его слов была почти физической.       — Я не позволю тебе этого сделать, — вдруг вырвалось у неё, голос сдавленный, но твёрдый, пробивающийся сквозь ком в горле. — Я не позволю тебе превратить... нас... в ещё одну ложь. Ты не сможешь просто так это забыть!       Он медленно обернулся. На его лице не было ни капли эмоций. Только лёд.       — Уже забыл. И позволь дать тебе совет, из чистого сострадания, — его взгляд стал холодным, как сталь.       — В следующий раз, когда захочешь потрахаться с Пожирателем, выбери кого-то попроще. Кого-то, кто не будет помнить каждый твой жалкий вздох и не станет использовать это против тебя. Я буду слишком любезен, чтобы напоминать тебе об этом, если вдруг захочешь забыть.       Гермиона не могла ничего сказать, слова где-то застряли в горле.       — И если у тебя осталась хоть капля здравомыслия, за которое ты так цепляешься... — Малфой бросил на неё уничтожающий взгляд. — Ради своей же репутации «умнейшей ведьмы нашего века». Представь, что скажут, узнав, что ты поплыла в объятиях Пожирателя. И для сведения, постарайся, чтобы твой спаситель Поттер ничего не заподозрил. Хотя, с его-то проницательностью... — он фальшиво вздохнул. — Постарайся не закричать мое имя, когда будешь извиваться под ним, а то ему будет обидно.       Лёгкая улыбка тронула губы Гермионы. Не добрая, а опасная. Пальцы сжались в кулаки, отчего ногти больно впились в кожу.       — Не волнуйся о Гарри. Он знает, как отличить врага от союзника, — пауза. — А вот твоим новым «друзьям» из Ордена будет интересно узнать, как ты, целый год прикидываясь своим, мечтал о «грязнокровке». Думаешь, они простят тебе эту... слабость?       Драко ничего не сказал на её выпад. Всё, что мог, он вылил на неё минутой назад. Драко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, оставив её одну в холодной, безмолвной, осуждающей темноте леса. Тело Гермионы всё ещё горело от его прикосновений, а душа была разорванной в клочья его жестокостью.       Драко шёл к свету и спасению. Гермиона осталась стоять, и тишина вокруг была настолько громкой, что звенела в ушах. Она понимала, что самая страшная ловушка была не из тыкв и заклятий. Она была изо лжи, боли и слов, которые ранят больнее любого Круцио. И выбраться из неё было невозможно. Потому что самые прочные цепи были выкованы не из лжи, а из правды. И она носила их теперь внутри себя.       Его фигура уже почти растворилась в сумраке между деревьями, когда её голос, сорванный, сдавленный от слёз и ярости, настиг его спину.       — Трус!       Малфой замер, как вкопанный. Плечи вздрогнули и напряглись. Он медленно, очень медленно обернулся. На его лице не было ни тени насмешки — только чистая, незамутненная злоба.       — Повтори, — прокричал Малфой быстро идя навстречу Гермионе. Его трясло, а челюсть плотно сжалась.       — Ты трус, — выплюнула она, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Её руки дрожали, но голос окреп, наполняясь горькой силой отчаяния.       — Ты не боишься Пожирателей, не боишься Тёмного Лорда. Ты боишься того, что было между нами. Боишься, что это — была настоящая правда и твои чувства ко мне.       Он сократил расстояние между ними так быстро, свирепо, как хищник, снова врезаясь в её личное пространство. Его пальцы впились в её предплечья, не давая отступить.       — Ты нихера не знаешь о моих страхах! — его дыхание обжигало девичье лицо. — Ты играешь на моих чувствах. Это ещё одна твоя благородная, жалкая затея? Спасти падшего? Обнять и приласкать монстра?       — Может быть, монстр внутри тебя — единственный, кто говорит мне правду! — выкрикнула она, пытаясь вырваться. Его хватка лишь усилилась. — Пусть горькую, пусть грязную! Но ты... ты постоянно прячешься за своей злостью, как за щитом!       — А ты что делаешь? — он пригнул голову ниже, его губы оказались в сантиметре от её. — Прячешься за своими слезами? Думаешь, они меня разжалобят? Сделают из меня твоего верного блядского пса?       — Я не хочу из тебя ничего делать! Я хочу, чтобы ты перестал врать! В первую очередь — самому себе!       — Хочешь правды? — его голос сорвался на низкий, опасный шёпот. В его глазах плясали бесы. — Хочешь услышать, как это было на самом деле? Я ненавидел каждую секунду. Ненавидел твои вздохи. Ненавидел твои руки на себе. Ненавидел то, как моё собственное тело реагировало на тебя. Это была пытка. Самая сладкая и самая отвратительная пытка в моей жизни. И я сбежал от неё при первой же возможности. Довольна? Ты это хотела услышать?       Гермиона замерла, уставившись на него с открытым ртом. Её мир сузился до его бледного, искажённого болью лица. Каждое слово было лезвием, вонзающимся глубоко внутрь, и она физически чувствовала, как что-то в ней разбивается на тысячи осколков. Боль от его слов была такой острой, что на секунду перехватило дыхание. А потом по её щекам снова потекли слёзы, но на этот раз — тихие, беззвучные, от полной опустошённости.       — Нет, — прошептала она. — Не верю. Ты снова лжёшь.       — Почему? Потому что твоё маленькое героическое сердце отказывается верить, что кто-то может не хотеть тебя? — он отпустил её руки с таким отвращением, будто коснулся чего-то мерзкого.       — Нет. Потому что, — её голос окреп, и она выпрямилась во весь рост, впиваясь взглядом в его ледяную броню, глядя ему прямо в глаза, — если бы ты действительно ненавидел... Ты бы не поцеловал меня так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Ты бы не смотрел на меня так, будто я — твой единственный глоток воздуха в этом проклятом лесу.       Он застыл.       Маска ледяного безразличия дала трещину. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — паника, ярость, признание. Где-то высоко в ветвях зашумел внезапно налетевший ветер, завывая, словно вторя буре внутри него. Он шагнул к ней, и на этот раз в его движении была не злоба, а нечто тёмное, животное, неконтролируемое.       — Закрой рот! — прошипел он, хватая её за затылок и притягивая к себе. — Заткнись, Грейнджер.       И его губы снова нашли её. Но это был не поцелуй. Это было наказание. Это было сражение. В нём была вся его злость, всё его отчаяние, вся его ненависть — к ней, к себе, к этому миру. Он кусал её губы, его язык был грубым и требовательным, его руки держали её так крепко, что, должно быть, останутся синяки.       Гермиона не сопротивлялась. Она отвечала ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, царапая ему шею, возвращая ему его же боль, его же страсть, его же правду, которую он так отчаянно пытался отрицать.       Они разорвали поцелуй одновременно, тяжело дыша, прижавшись лбами друг к другу. Вокруг них снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — тяжёлой, насыщенной, густой от невысказанного.       — Ненавижу тебя, — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли убедительности. Была только изнеможённая, всепоглощающая правда.       — Знаю, — прошептала Гермиона, и её губы тронула горькая улыбка. — Я тоже тебя ненавижу.       Он отшатнулся, провёл рукой по лицу и, не сказав больше ни слова, развернулся и зашагал прочь. На этот раз Гермиона не стала его останавливать.       Они шли вперед, к Ордену, по темнеющему лесу. Он впереди, она — позади, и рана между ними кровоточила свежей, жестокой, болезненной правдой, которую уже было не заткнуть и не забыть.