my sunshine

Джордж был таким нелепым, глупым и безрассудным существом, что Макс порой думал, как же он вообще умудрился связаться с таким человеком. Ладно, затащить в постель один раз, публично ссориться или иногда флиртовать, но это? Это выходило за рамки... да за любые рамки возможного и разумного. Джордж не должен быть в его доме, на его чертовой современной дизайнерской кухне, в этом нелепом наряде. Но вопреки любому здравому смыслу он стоял на его кухне, помешивая жутко диетическую пасту из кабачков, напевая какую-то песню Тейлор Свифт, почти голый, за исключением надетой его, Макса, жутко модной оверсайз рубашки, которую ему подарили ребята из Visa Cash, и его же новых боксерах... Макс устало провел правой рукой по лицу, а после взлохматил мокрые после душа волосы, прислонился к дверному косяку и сложил руки на груди, будто хотел поставить между собой и этим абсурдом невидимую стену (кого он, блять, обманывает?). Что-то действительно пошло не так, и возможно уже давно, но заметил он это лишь сейчас. Блять. Почему великий Макс Ферстаппен так поздно среагировал на такое вопиющее действо? Может, всё началось с того, что Макс удовлетворял все капризы Джорджа, терпел все его истерики, и даже утешал?... Блять. Было ли нормальным, что он всегда подвозил и забирал Джорджа, если есть возможность? Оплачивал все расходы на путешествия, рестораны и глупые покупки? Поменял простыни на шёлковые? Завёл второй аккаунт в инсте, чтобы Джордж мог кидать свои тупые мемы (у британцев беда с юмором)? Подумывал о покупке дома где-нибудь в Черногории, самой что ни на есть залупе, где только пенсионеры и живут, чтобы от них отъебались? Да все полки в личной ванной теперь заняты уходовой косметикой Джорджа, в шкафу валяется его запасная одежда, а Пи иногда остается с ними, и они смотрят глупые семейные фильмы с диетическим попкорном (обычный попкорн, но без сахара) и апельсиновым свежевыжатым соком... Всё ещё в оцепенении, он смотрел на то, как Джордж с вдохновением кидает в сковородку очередную порцию длинных ломтиков кабачка, добавляет обезжиренные сливки, солит, перчит, вдыхая ароматы, бормоча что-то с совсем уж безумным британским акцентом. После чего хмурится, задумчиво застыв, и словно вспоминая, идёт к холодильнику, берет куриную грудку су-вид, купленную на днях в фермерском магазинчике. Крошит её и добавляет в пасту. Макс почему-то чувствует себя глупейшим человеком на свете. Он улыбается, губы сами разъезжаются в стороны, глаза складываются в полумесяцы, а в груди расцветает что-то, чему бы он никогда не дал собственное название (если это святотатство можно назвать пастой). Просто отвратительно. — Ну и, сам-то знаешь, что готовишь? — Макс сказал это с претензией, но его довольный голос не заметил бы только глухой, потому он себя проклял в моменте, понимая, что лучше бы продолжил молчать, Джордж может его и не заметил бы. Какое убожество. — Я творю искусство, — беззаботно отозвался британец слишком нежным и кокетливым тоном, напевая строчку и делая вид, что дирижирует лопаткой. Рубашка спадала с плеча, открывая слишком много кожи, и Макс почувствовал раздражающий укол, не оттого, что он был против, скорее оттого, что слишком хотел смотреть на другого мужчину ещё дольше. Так по-гейски. Кухня, его кухня, обычно пустая, сейчас была заполнена запахом оливкового масла, специй, сливок, громкой фальшивой мелодией и этим нелепым существом, которое ухитрялось чувствовать себя здесь, как дома (наверное, он уже мог считать это своим домом). При любой возможности они ездили в эту скрытую от глаз общественности и друзей квартиру, купленную на имя сестры, и она была только их. Макс бы никогда не признался Джорджу, что эта квартира когда-то была куплена только из-за неудобств их встреч в отелях, а не являлась просто очередной недвижимостью. Ну его. Слишком много лишнего надумает этот болван. Он хотел сказать что-то язвительное, но слова застряли. Он поймал себя на мысли, что боится, боится, что если Джордж обернётся, посмотрит на него своими восхитительными глазами, сияющими и яркими, подобно бриллиантам, и улыбнётся, то в нём всё окончательно рухнет. Он кажется давно погряз в этой паутине, сплетенной Джорджем Уильямом Расселом... Макс отлип от косяка и, сам не заметил, как, подошёл ближе. Пламя под сковородой было выставлено слишком высоко, почти обжигая. Он склонился, убавил огонь и обнял Джорджа за талию, ощущая тепло под полами легкой хлопковой рубашки. Тот вздрогнул и, не оборачиваясь, довольно хмыкнул, словно это и было целью — поймать его на таком невинном касании. Может так всё и было. Хитрый британец. — Ты уже пережариваешь, — буркнул Макс, понимая, что он ни черта не понимает в готовке, но по смутным воспоминаниям, когда Келли готовила дома, учила Пи, то та говорила, что сливки нельзя долго держать при высокой температуре, хотя на удивление всё пахло чертовски аппетитно, но Келли он всё же верил больше. — Сливки свернутся. — Не свернутся, — почти пропел Джордж, и голос вышел слишком мягким, домашним, почти мурлыкающим, Макс вновь ощутил смятение и нежность, возникающие в его груди. — Я же не дурак. «Иногда да», хотел сказать Макс, но вместо этого потянулся за ложкой. Джордж опередил, зачерпнул, подул (слишком заботливо) и протянул ему — той самой лопаткой, с которой он всё и пробовал. Никакой другой, никакой стерильности, хотя кто как не он знает, что британец был чистоплюем. Всё же на долю секунды Макс отпрянул, это не было обусловлено его разумом, лишь обычный рефлекс, неявное проведение границ, но спустя небольшую заминку, будто опомнившись, крепче приобнял партнера, положил голову на его левое плечо и всё-таки открыл рот. Тёплое, густое, слегка недосоленное — так, чтобы не тянуло пить литрами, идеальное. — Нормально, — сказал он тише, интимнее, чем хотел. — Соли слегка не хватает, но мне нравится. Можешь добавить ещё сливок, чтобы курица впитала больше сливочности. — Мистер №1 затесался в гурманы? Запишу в блокнот, — Джордж улыбнулся в голос, но почему-то не спорил, лишь добавил сливок и уменьшил огонь ещё больше, помешивая, закрывая крышкой, и всё-таки обернулся... Макс попал под взгляд хрустальных глаз, мелькающих тысячами бликов. В уголке губ у Джорджа блеснула капля сливочного соуса. Прежде чем мозг успел запретить, он стер её большим пальцем. Пальцем, а не салфеткой. И задержал руку на долю лишней секунды... Он действительно пропащий. — Спасибо, — почти шёпотом сказал Джордж, наклоняясь к этому прикосновению. Без кокетства, просто как к чему-то должному, естественному, будто он уже был приласканным котенком. У Макса в грудной клетке нехорошо кольнуло. Он опустил руку и отступил, будто вернул себе дистанцию, а на деле лишь подчёркнуто аккуратно отодвинулся, чтобы Джордж смог беспрепятственно перемещаться без опасности задеть сковороду. И тут же поймал себя на мысли, что кажется он бережёт его. Он, чёрт возьми, заботится о Расселе. — Ты не должен был быть здесь, у нас же есть доставка. Ты устал, — выдохнул он. — Но я здесь, и паста это легко, даже ребенок может приготовить её, — просто ответил Джордж. Повернулся к плите, посолил «чуть-чуть» (на деле — ровно столько, сколько любит Макс), перемешал. Рубашка опять с него съехала, обнажив ключицу ещё больше, и Макс ненавидел себя за то, что взгляд скатился именно туда. Сковорода зашипела, выпуская порцию пара. Джордж, конечно, ухитрился обжечься, ойкнул и дёрнул руку. Макс среагировал быстрее, чем его действия дошли до его мозга, он схватил его запястье, поднёс к струе холодной воды. Металл смесителя был ледяной, кожа под пальцами горячей. Джордж, послушный как ребёнок, не вырывался, только смотрел куда-то в раковину и глупо улыбался. Бред. — Ты всегда такой… — Макс запнулся, подбирая слова, чтобы не звучать, как курица-наседка. — Небрежный. — А ты всегда такой внимательный, — Джордж повернул голову, взглянул из-под ресниц, глупо улыбаясь. — Хорошее сочетание, не правда ли? Не может быть такого, чтобы он был с соперником на кухне, бережно держал его за руку под напором холодной воды, и внимательно вглядывался в кожу, надеясь, что не останется ожога. Слова скреблись изнутри, но застревали где-то в рёбрах, потому что под ладонью пульсировал ровный тёплый ритм, и от него хотелось не отдёрнуть руку, а, наоборот, хотелось сдвинуться ближе, упереться бедром в край стола, чтобы случайно-неслучайно прижаться, поцеловать ладонь, скрести пальцы. Вместо этого Макс выключил воду, аккуратно вытер запястье кухонным полотенцем и, чёрт бы его побрал, провёл пальцами по внутренней стороне ладони, там, где была нежная и чувствительная кожа, с желанием ощутив ответную дрожь другого человека. — Тебе нужна мазь, и, наверное, пластырь, — сухо констатировал он, будто от этого голос станет снова равнодушным, спокойным, нейтральным. Нет, не станет. — Ага. Лучше с машинками или со звёздочками, — серьёзно кивнул Джордж, — шучу, ожога нет, даже мазь не нужна. Не беспокойся, Макси. — Кто вас принцесс знает, может и останется, — проворчал Макс, уже открывая и закрывая ящик, понимая, что другой человек был прав, и его действия лишь какая-то ненужная профанация. Он хотел отступить снова, но вместо этого он подтянул край рубашки на Джордже, исправил нелепый перекос, расправил плечо и зачем-то застегнул одну пуговку, так, чтобы грудь не была совсем уж голой. Жест получился интимнее, чем любой поцелуй. Очередной прокол. — Всё же ты у меня такой красивый, — сказал Джордж легко, всматриваясь в него, и это «у меня» ударило поддых. Макс смущенно кашлянул. — Еда стынет, — выдавил он, доставая две тарелки, и, кажется, его скулы покраснели. Подал одну Джорджу. Тот не взял — подвинулся так, что их локти почти соприкоснулись, и стал сервировать рядом, словно это они всегда делали: накладывать пасту, добавлять тертый сыр, доставать салфетки. Слаженно, как пит-стоп, один начинает, другой подхватывает, уже зная, что делать. — Ты останешься на ночь? — вопрос сорвался слишком просто, и в голосе прозвучала какая-то глупая надежда. Просьба... Та самая, которую он не должен озвучивать. — Я думал, — Джордж наклонился, коснулся плечом его плеча, — мы чуть посмотрим тот ужасный фильм, где столетний вампир сталкерит за семнадцатилетней девочкой-школьницей, и я буду есть твою половину попкорна, потому что ты всё равно делаешь вид, что ненавидишь сладкое. Хотя! Между прочим карамель была без сахара, и вполне неплохая на вкус! Разум, дисциплина, правила... Всё это попыталось взвыть, но всё шло, как обычно, нахуй. Макс выдержал взгляд, вдохнул медленнее, чем обычно, и качнул головой — не «нет», не «да», а что-то между, мол, посмотрим, как ты пожелаешь, я с тобой. Поставил тарелки на стол, коротко сжал Джорджу плечо, там, где под ладонью угадывалась косточка, и, уже уходя за стаканами, всё-таки вернулся на полшага, коснулся губами этой самой косточки. Быстро. Глупо. Нежно. Проклиная себя за это никчемное проявление чувств. — Пять минут, — сказал он хрипло. — Я переоденусь. — Возьми мою… — Джордж кивнул на другой стул, где валялась его футболка, и улыбнулся так, что стало ясно, что он понимал всё и не спешил это разрушать, наслаждаясь вниманием, купаясь в заботе и ласке. Макс хотел отшутиться, хотел вздохнуть, закатить глаза, но вместо этого просто кивнул. Пять минут. Потом — кино, попкорн, апельсиновый сок без сахара. А дальше, как обычно, все неизвестно, но сейчас тёплая паста, его рубашка на партнере, и ощущение, что границы, что он пытался держать, больше похожи на дверной проём, через который уже давно прошел один нетривиальный плакса Джордж.