И всё горело. И всё болело

Рой всегда ненавидел холод. В детстве ему всегда было холодно, и он не хотел вспоминать это чувство. Чувство беспомощности, гнетущее ощущение брошенности на произвол судьбы в собственном доме. То, что должно было быть его домом, его семьёй. Всё из-за одного человека, единственного ужасного человека. И Рою было постыдно делить ДНК с этим человеком. Если он вообще был человеком. Если бы только Рой был человеком, но в его жилах текло слишком много генов этого монстра. Рой ненавидел холод. ------------ Рой находил ироничным то, что именно он убил Похоть. Жан был тем, кто попался в её сети, но именно Рой был поглощён ею. Не из-за самой Похоти, а из-за того, о ком ему никогда не следовало думать с такими похотливыми мыслями, с едва скрываемым вожделением во взгляде. Каждый вдох отдавался болью, словно бы его собственные легкие протестовали против самого факта его жизни. Из зеркала на него глядели чужие глаза — тёмные, бездонные, в которых Рой никак не мог узнать себя. Он слышал, что говорили люди, что говорили Риза и Миссис Изуми Кёртис, учитель Элриков. Они говорили, что он потерял зрение, потому что смотрел в будущее. Нет, хотел сказать он. Я потерял зрение, потому что я смотрел на мужчину и видел того, кого хотел бы считать своим. Того, кого я знал слишком долго как мальчика, а не мужчину. Его руки отзывались болью, когда он натягивал перчатки, дрожали, как и всё его тело, когда он проводил пальцами по алхимическому кругу с тыльной стороны ладони. Эти руки, изрезанные шрамами, руки, отнявшие бесчисленное количество жизней. Он вцепился в край раковины, чувствуя, как к горлу подступает желчь; к этому моменту в его желудке ничего не осталось, его уже вырвало всем, кроме собственных органов. Не важно, убил он тогда Зависть под землей или нет. Они думали, что помешали ему пересечь черту, но нет: он уже перешел грань между добром и злом. Он хотел кого-то так, как не должен был хотеть кого-то настолько молодого. Он уже был монстром, достойным самых глубин ада. Его ванная комната ослепляла белизной, в доме стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. Рой был совершенно один. Он собирался остаться здесь, в ванной, в одиночестве, без какой-либо компании. Рою Мустангу было тридцать шесть лет, и последние пять, чёрт возьми, может быть даже целых одиннадцать лет, с тех пор, как они впервые встретились, он был безнадёжно влюблен в Эдварда Элрика. Его бывший подчинённый, мальчик, который вырос на его глазах. Юноша, который на четырнадцать лет младше него. Мужчина, которому всего лишь двадцать два. Он хотел, чтобы Эдвард оставался лишь прошлым. Тому больше не нужна была армия, ему не нужен был Рой, и Рой надеялся, что Эдвард всегда будет держаться от него подальше, он хотел, чтобы он сам мог держаться подальше от Эдварда. Он был хуже, чем просто ублюдком, он был живым дышащим грехом, даже хуже гомункулов, потому что носил все грехи одновременно. Гордыня, гнев, жадность, похоть, чревоугодие, лень, зависть — он чувствовал, как все они пропитывают его существо в количествах, неблагоприятных для здоровья любого человека. Он вдыхал адское пламя и стал демоном в человеческом обличье. Он мог назвать каждый свой грех и когда он его совершил, когда он обрёк себя на еще более тяжкие муки ада. Его руки всё еще дрожали, пока он стоял, пытаясь удерживать свой вес на ногах. Он едва не рухнул на пол, ему пришлось опереться о край столешницы, чтобы не упасть. Гнев. Именно это он испытывал, когда впервые встретил Эдварда. Когда он увидел подвал, залитый кровью, меловые формулы на полу, от которых Роя теперь тошнило. Именно гнев заставил его ворваться в дом Рокбеллов, вытянуть из инвалидного кресла мальчика с двумя конечностями и безжизненным выражением на лице, кричать на него, обвиняя в грехах, когда у самого Роя грехов было гораздо больше. Ребенок пытался вернуть к жизни одного человека, Рой же убил тысячи, и он поймал себя на том, что кричит так, словно у него было моральное превосходство. Тот же гнев вспыхнул с новой силой, когда Эдвард наткнулся на него в момент, когда он тайно передавал Росс к Жану, чтобы увезти её на Восток. На этот раз всё было иначе: как ты смеешь быть здесь, где тебе могут причинить боль, где мне нужно причинить тебе боль, чтобы доказать, что это всё по-настоящему. Он был зол и причинил ему много боли, и ничто в мире не могло этого изменить. Он испытывал гнев, когда Эдварду было больно, когда кровь покрывала его кожу. Когда боль и печаль наполняли эти золотые глаза, словно Рой знал его достаточно хорошо, чтобы злиться, когда тому было больно. Словно бы он испытывал праведный гнев, зная, что Эдвард оказался здесь по его вине. Это по его вине Эдвард присоединился к армии. Ему нечего было сказать об Уинри, он не имел к ней никакого отношения. Он не имел права злиться на прошлые отношения Эдварда. Он мог злиться только на себя за то, что не замечал, что что-то было не так. Он мог только злиться на себя за то, что звонил на каждый день рождения, как будто это могло облегчить его боль. За то, что пошел на ту свадьбу, за то, что пошел на свадьбу Ала, за то, что вообще позволил Эдварду остаться. Ему пришлось заставить себя сосредоточиться, стараясь хоть немного унять дрожь в теле, чтобы не упасть на пол, как только он вновь попытается устоять на ногах. Гордость. Он почувствовал, как у него отлегло от сердца, когда Эдварда определили под его командование. Когда Эдварду было что-то необходимо, он сам приходил к нему с этим, и Рой мог ему помочь. Он гордился тем, что может сделать что-то, что может помочь Элрикам, помочь Эдварду. Он гордился собой, когда он мог сделать хоть что-нибудь, чтобы Эдвард приблизился к своей цели, или когда тот смеялся. Когда у того появлялось хоть какое-то подобие счастья. Он испытывал гордость, когда ему не следовало бы. Он не должен был быть горд, когда Эдвард возвращался с очередного успешного задания. Он не должен был гордиться, когда другие офицеры говорили о его служебных подвигах, когда они подходили к нему и рассказывали, как ему повезло, что тот под его командованием. Он не должен был гордиться тем, что в долгосрочной перспективе причинит Эдварду лишь боль. Рой не имел никакого права голоса в его достижениях. Ему не следовало гордиться Эдвардом, который так далеко ушел от бедствий, связанных с пожаром в церкви и пеплом его отношений. Ему не следовало гордиться тем, что Эдвард выбрался из тёмной ямы своей зависимости. Рой не имел права голоса в его достижениях. Его дыхание всё тяжелело с каждым вдохом и выдохом, словно бы он перерезал себе горло и наполнил легкие кровью, чтобы ему стало еще тяжелее. Жадность. Он хотел Эдварда. Он хотел его рядом с собой, в своей жизни, в своих объятиях, в своей постели. Он хотел улыбку Эдварда и его золотые волосы. Он хотел бурю, что жила в его глазах. Он хотел показать Эдварду прекрасный мир и страну, в которой правят не силой, а те, кто по-настоящему заботятся о людях. Он хотел показать ему, дать ему всё это. Эдвард заслуживал этого. Он просто хотел отдавать и отдавать ему всё, до тех пор, пока Эдвард позволял бы ему видеть его улыбку, его глаза, ласкать его волосы, слышать его смех. Хватит. Пожалуйста, просто остановись — умолял он себя — перестань думать так. Он уже проходил через это сотни раз. Чревоугодие. Он хотел попробовать, каково золото на вкус. Он хотел провести губами по его загорелой коже и ощутить, каким был Эдвард. Он хотел, чтобы вкус его губ навсегда отпечатался на его губах. Он хотел знать, каковы они на вкус. Эдвард благоухал бурей и скошенной травой, а его волосы были пропитаны нотами лавандового шампуня даже после долгого дня. Так каким же он был на вкус? Был ли он таким же, как блеск и золото? Был ли он сладким, как персики, или кислым, как вишня? Был ли он металлическим, соответствуя своему прозвищу «Стальной» такими способами, которые Рой даже не мог себе представить? Он хотел знать, это ощущалось такой отчаянной потребностью, когда Рой проводил слишком много времени в размышлениях. Он неподвижно смотрел в раковину, дожидаясь, когда тело перестанет сопротивляться и вновь подчинится движению. Лень. Он ничего не делал с грехами, что копились в нём. Никому не признавался и не предпринимал никаких действий, чтобы это остановить. Это пройдёт. Прекратится. Это был просто свет, который лег на его волосы под особым углом. Это было просто потому, что он раньше не слышал, чтобы Эдвард так смеялся. Это пройдёт. Это пройдёт. Не думай, не действуй. Ничего не делай. Он просто хотел, чтобы Эдвард был счастлив, это всё, что имело значение. Рою не нужно было быть рядом с ним, пока тот был счастлив. Но как же отчаянно он этого хотел. Похоть. Конечно же здесь была похоть. Он бы никогда не смог забыть о ней. Эдвард сиял на солнце, искрился в лунном свете. Каждая его улыбка — словно россыпь драгоценных камней, глаза — как расплавленное золото, а волосы — позолоченные пряди. Он был сильным, его тело развивалось, даже несмотря на то, что рост долгое время не соответствовал его возрасту. Он креп, становился сильнее и шире в плечах, и Рою хотелось прикоснуться к нему своими обагрёнными кровью руками, , что отняли столько жизней. Он желал чувствовать и касаться каждой частички Эдварда. Он жаждал прикоснуться к нему, жаждал ощущать его. Он хотел его настолько сильно, что это причиняло боль. Он вожделел так сильно, что не мог смотреть на него без боли в своем существе, в своей душе. Боль была такой глубокой. Зависть. Он не мог к нему прикоснуться. Он не мог злиться на него. Он не мог попробовать его на вкус. Он не мог им гордиться. Он не мог ничего поделать со своими чувствами, со своими грехами. Он не мог обладать им. Он завидовал всем, кому позволено было стоять рядом, слышать его смех, видеть ту теплоту, что никогда не предназначалась ему. Сперва Рой был всего лишь средством для достижения цели — человеком с доступом к армии, который мог дать Эдварду возможность использовать её, чтобы получить желаемое. Эдвард получил всё, что хотел, а затем Рой остался в прошлом. И Рою ничего не оставалось, кроме как слушать. Он даже не мог смотреть — он вернул свое зрение только после ухода Элриков. Эдвард даже не попрощался. Рой был никем для него. А Рой хотел быть хоть кем-то, хоть что-то значить, хотел, чтобы в его жизни осталось хоть что-то от Эдварда. Все, что было у Роя, — это чувства и грехи, которых у него не должно было быть, и он ничего не мог поделать, кроме как страдать из-за этого. Боль — единственная вещь, что он мог себе позволить. 520 центов. 520 центов. Если бы он мог держаться подальше от Эдварда всю оставшуюся жизнь, он был вы в порядке. Он пообещал Эдварду, что получит свои 520 центов обратно. Но он оставил Эдварда в своей жизни, потому что мог, потому что никто не говорил ему обратного, потому что он сам этого хотел. Он хотел доказать, что достаточно силён, чтобы не поддаться искушению. Он хотел испытывать те эмоции, которые дарил ему Эдвард, даже если в конце концов все они угаснут, превратившись в грехи. Тяжелый всхлип вырвался из груди, и ноги больше не могли его удерживать. Он сильно ударился об пол, и всё, что он мог теперь — это плакать. Он не мог даже дышать, он мог лишь рвано рыдать и кричать из-за того, кого никогда не сможет иметь. Все эти рыдания и крики лишь создавали почву для того, чтобы его человечность продолжала гнить и угасать, пока от Роя не останется ничего, кроме гнилой сломанной сущности. Если только он уже не стал ею. Если бы он не начал жизнь как человек, предрасположенный к этому ужасному, мерзкому, жестокому существованию, точно знающему, что значит быть человеком, и извращающему это во что-то такое, что человечество не сможет принять. Гомункул во всём, кроме названия и тела, тот, кто едва дышал, едва жил и точно знал, как быть человеком, знал каждую черту и всё же — и всё же — каким-то образом — каким-то образом — не мог быть человеком. Может быть, у него когда-то и билось сердце, может быть, в его душе ещё теплились остатки человечности, но Рой зашёл слишком далеко, чтобы до неё дотянуться. Его сердце было выгрызено и выброшено на помойку его собственной гнилью и разложением, его собственным выбором. Он сам пошел по этому пути, он сам сделал все эти выборы. Это он во всем виноват. Есть какая-то отдаленная мысль, что Эдвард сказал бы то же самое, но это было бы нелепо. Как Эдвард мог быть во всем виноват, если это всегда была вина Роя? По-другому и быть не могло. Это он во всем виноват. Слишком долго он был рядом, создавая проблемы всем, кто его окружал. Он тянул их вниз, причинял боль, вредил им, разрушал их, и он больше не может это продолжать и притворяться, что ничего не замечает. Не замечает, как команда бросала на него взгляды с тех пор, как Эдвард ушёл, и Рой чувствовал, как постепенно разваливался на части. Он тоже причинил боль Эдварду, он знал, что рано или поздно это произойдёт, и всё равно просто ждал, пока это случится. У него нет сил и стойкости на крики и слёзы. Всё это — человеческие качества, а Рой был всего лишь гнилью. И всё же то, что ещё осталось в нём от человека, каким-то образом поднимает на ноги и заставляет его тело направиться к двери, пошатываясь. Он крепко держится за дверной косяк, чтобы снова не упасть. Ему нужно постоять так немного, продержаться ещё несколько мгновений, прежде чем спуститься по лестнице и подойти к телефону. Рой прожил половину своей жизни, думая, что он может просто загладить свою вину перед всеми, что что-то в его жизни и существовании в этом мире заставит всех забыть о его родителях и обстоятельствах его появления на свет. Если бы он только продолжал быть хорошим, творить добро — этого было бы достаточно, и все были бы в порядке. Но плохие вещи продолжали происходить. Снова, и снова, и снова. Обжигая и причиняя боль. Повторяющийся цикл. Он каким-то образом добирается до лестницы. В его состоянии он, скорее всего, упадет с неё и разобьёт себе голову, но это не имеет значения. Это просто факт, который даже не заставляет его колебаться. Может быть, если бы он продолжал двигаться дальше, то плохие вещи прекратились бы, по крайней мере, уменьшились бы до такой степени, что перестали бы быть ужасными кошмарами, которые всё ещё роятся в тенях его комнаты по ночам. Возможно, если бы он просто позволил жизни идти своим чередом, всё бы устроилось само собой, и Рою не пришлось бы сталкиваться с правдой о том, что это он создает проблемы. Что его существование было ничем иным, кроме как занозой в заднице вселенной, проблемой, гниющей чумой, которая разрушала людей вместе с ним. Он не падает. Он уверен, что не падает, шаг за шагом спускается по лестнице, и в тот момент, как его охватывает головокружение, он снова прислоняется к стене, мир перед глазами качается, словно он на борту корабля, а не на суше. Может быть, именно сейчас он падёт — не телом, так духом, во власти гордыни. Ему не раз твердили, что именно высокомерие и гордыня станут его погибелью. Рой ощущает, как сила семи грехов тяжким грузом ложится на его плечи и тянет вниз за внутренние органы, за самую его суть, разъедённую гнилью. Он чувствует, что разлагается, как гниль бьётся прямо под кожей. Он не может убежать, потому что ему некуда идти. Рой — её единственный хозяин, тот, кто её взращивает. Она растет и крепнет, пока не становится Роем, а Рой — ею, и это влияет на все вокруг. Его пальцы набирают знакомый номер. Он мог бы сделать это вслепую (ирония в том, что он знает, что мог бы, но на самом деле у него не было шанса, чтобы это проверить) одной рукой и всего лишь двумя пальцами. Он мог бы сделать это, даже не имея ни малейшего представления о самом концепте чисел. — Резиденция Хоукай. Он хорошо знает Ризу, и она тоже должна хорошо его знать. — Застрели меня, — хрипит он в трубку. Стены изгибаются, пол кружится, он наполовину убежден, что он уже умирает, но недостаточно быть наполовину убежденным. Она знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, что это не просто просьба. Она обещала ему. Она обещала. — Сэр? — задает вопрос она, как будто есть вероятность, что это на самом деле не он. Она словно не узнаёт его, не осознаёт. Хотя это было невозможно, Риза слишком хорошо его знала. Она дала обещание. — Мне нужно, чтобы ты застрелила меня, — говорит он на выдохе и чувствует, что задыхается. Он с усилием втягивает воздух в легкие, кислород покидает его. Сейчас он не так уж и огнеопасен, не хватает кислорода, хотя гнили и разложения достаточно, чтобы гореть. Просто не хватает кислорода. — Рой, я… — колебание. Впервые Риза колеблется. Ради чего? Ради того, чтобы пощадить его? Ради того, чтобы стать слепой как Рой, хотя они оба знают, что она не слепа? У неё идеальное зрение, намного лучше, чем у Роя. Она знает. Она знает, что Рой из себя представляет. Она знает, и Рою ни черта не нужно ей объяснять. Она обещала. Куда делась её готовность застрелить его? Куда делась её обещание? Она обещала ему. — Пожалуйста, — умоляет он. Ему нужно, чтобы она сделала это для него: — Я не могу… — я не могу продолжать причинять тебе боль, я уже причинял, снова и снова и снова, я не могу продолжать в том же духе, я не могу продолжать это существование и позволять другим брать на себя вину за всё плохое, что происходит просто из-за того, что я живу. Пожалуйста. Риза, ты обещала. — Рой, в чём дело? — она старается сохранять спокойствие, но её голос дрожит, и не слегка, а так, словно вот-вот сорвётся. — Что происходит? Ты сейчас пьян? Ты хорошо спал в последнее время? — любые возможные оправдания его состояния, но не единственная истинная причина. Она, чёрт возьми, обещала ему. И она собиралась притвориться, что для этого не было никакой причины. — Я сделаю это сам, — Рой не мог её заставлять. — Рой! — он бросил трубку. Рой не стал бы заставлять её. Причинило бы это ей такую же боль? Возможно. Такую же боль, как его знание, что он сам во всём виноват. Во всём. Во всём, чёрт возьми. В кровавой пелене и пепле. В крови и синяках. Где его перчатки? В крови и порче. Где следы от ожогов? Руки Роя в крови, но это не его кровь. Где крики? Он нуждается в них. Они нужны ему, чтобы те прожгли его плоть, его кости. Ему нужно, чтобы пламя поглотило его, эту чудовищную гниль, которая является его сущностью. Ему нужно, чтобы оно горело. Ему нужно, чтобы оно болело. Ему это нужно. Ему это нужно. Ему это нужно. Ему это нужно. Ему это нужно. Он просто хочет, чтобы они все были в безопасности.