A stellar corpse

Пустота. Всепоглощающее, удушающее чувство, зародившееся в груди. Оно впивается в горло клыками и терзает до тех пор, пока остатки воздуха не покидают лёгкие. Пульсирует в висках, разливается по телу свинцом и тянет вниз волной болезненной усталости. Голова идёт кругом, взгляд загнанным зверем мечется в сторону. Цукаса делает шаг вперёд, следуя за Нене — за «принцессой», если выражаться точнее, — но почва вдруг уходит из-под ног. Он запинается и вдруг с глухим стуком падает на колени, безразличный к острой боли, распространяющейся по телу от места удара. Цукаса слепо смотрит вперёд, больше не собираясь вставать. Совсем. — Довольно, — на выдохе бормочет он. Голос теряет всякую окраску, становясь пугающе блёклым. — Всё бесполезно. Какой во всём этом смысл? Каждая потуга, каждая попытка — какая вообще разница? Цукаса опускает голову, чувствуя, как в голове воцаряется белый шум, аккомпанирующий единственной мысли. Какая глупость. Он — актёр? Рвётся вперёд, в какое-то будущее, когда на самом деле его попросту нет? Какой ещё дурак полетит с обрыва головой вниз под прикрытием «мечты»? Зачем вообще продолжать, если их судьба остаться позади, забытыми и бесполезными? Для чего это всё?

***

— Цукаса? Ответа нет. Что уже, само по себе, странно. Сцена давно подошла к концу, они должны были двинуться по сюжету дальше, к грандиозному финалу, запланированному режиссёром. Принц должен развеять проклятье, обнять принцессу и найти в себе силы подняться, двигаясь дальше. У принца-то должны найтись силы. Но у самого Цукасы — нет. Руи вглядывается и запоздало замечает, что тело актёра пробивает лёгкая дрожь, взгляд устремлён в никуда — на то, что существует только в сознании последнего. Но страшнее всего его глаза: пустые, блёклые и безжизненные. Это не игра. Так достоверно изобразить отчаяние не сможет никто. Проходит целая минута. Тревога проступает на лицах Нене и Эму, выбивая их из привычного ритма. Нене вновь повторяет последнюю реплику в тщетной попытке добиться ответа — хоть какого-нибудь, раз уж на то пошло. Цукаса продолжает молчать. На этот раз взгляд Руи виляет в сторону Асахи. Тот выглядит поражённым и обеспокоенным — действительно обеспокоенным происходящим. Тем, что выходит за грань восхищения актёрским мастерством. Значит, это не игра воображения. Что-то действительно не так. — Цукаса, — зовёт режиссёр снова, торопясь к неподвижному актёру. Ладонь аккуратно приземляется на плечо Цукасы и едва встряхивает. — Цукаса, ты меня слышишь? Всё в порядке? Теперь волнение начинает перерастать в настоящий страх. Потому что такого не случалось прежде. Потому что Цукаса не выходит из роли и будто никак не фиксирует прикосновение. Не реагирует на слова. — Хватит… — хрипло повторяет он, опуская голову ещё ниже. В уголках глаз блестит влага. — Цукаса! «Принц» вздрагивает, но всё же приходит в себя и отмахивается от грызущей его мысли. Ему требуется ещё несколько секунд — вернуться в реальность. — Руи? — Он медленно смаргивает, хмурясь и с трудом разлепляя пересохшие губы. Кадык нервно дёргается. Уголки глаз раскраснелись — следы утаенных слёз. — Я… Прости. Задумался на секунду. Руи молчит — говорить сейчас не о чём. «На секунду»? Он привлекает внимание Нене и Эму лёгким движением руки, подбирает короткое и достаточно ёмкое оправдание, прежде чем подхватить Цукасу под локоть и помочь тому добраться до безопасности гримёрки. Комнатка им досталась маленькая, но уютная: зеркало во весь рост, несколько столиков для реквизита и косметики и небольшой диван у самой стены. — Я перепишу сценарий, — тут же объявляет Руи, едва дверь закрывается за их спинами. Смысл его слов долго — мучительно долго — доходит до ещё не пришедшего в себя сознания Цукасы. — Нет! — наконец возражает он, бросаясь вперёд и перехватывая его руку. Глаза смотрят с мольбой и отчаянием. Взгляд чужой и незнакомый Руи. Что бы он ни отдал, лишь бы никогда не видеть его вновь. — Почему?! Он ведь идеален! — Боюсь, что… — Режиссёр замолкает ненадолго, приводя мысли в порядок. Говорить следующее ему так же тяжело, как Цукасе слышать. — Эта роль не подходит тебе сейчас. — Что? Нет! Я справлюсь! Только… только дай мне немного времени, я доведу игру до ума! — Послушай, — коротко выдыхает Руи. — Я верю в твои навыки, Цукаса, ты ни разу не подводил меня, снова и снова доказывая своё мастерство. Благодаря тебе мои идеи оживали на сцене. Но это… — Он приподнимает руку, едва касаясь щеки Цукасы. Кончик указательного пальца мягко очерчивает начинающиеся формироваться круги под глазами. — Эта роль начинает пагубно на тебе сказываться. — Ты этого не знаешь! Это лишь минутная слабость, не больше! В следующий раз я выложусь лучше, обещаю. К тому же, выступление через пару недель. Менять сценарий так близко к дате — сущая глупость! — Я не знаю? Ты не видел себя со стороны! Я никогда не видел тебя таким. Ты потерял себя в роли. — Разве это не хорошо? Я отдался ей целиком и полностью! — продолжает умолять Цукаса. Его рука ложится поверх тыльной стороны ладони Руи, крепко её сжимая. Призрачная улыбка закрадывается в уголок губ. — Ты ведь мне доверяешь, правда? — Это нечестно… — Доверяешь? — Да. — Тогда позволь мне сделать это. Ради тебя. Ради нас. Ради труппы. Ты сам прекрасно знаешь, это уникальный и редкий шанс! Мы не можем позволить ему выскользнуть из наших пальцев! — Ты… — Руи замолкает и… сдаётся. Во взгляде до сих пор плескается тревога вперемешку с недовольством, однако сил спорить уже нет. — Хорошо. Будь по-твоему. Но я тебя предупреждаю: если до этого снова дойдёт, если я ещё раз увижу, что ты вредишь себе ради моего сценария, я отзову нашу заявку. — Руи… — Уверен, ни Нене, ни Эму не хотят видеть тебя таким. Что скажешь? — Это нечестно с твоей стороны! — Пускай. Но лучше так, чем видеть, как ты разрушаешь себя изнутри. Мы все стремимся к величию, однако некоторые границы пересекать нельзя. Роли должны оставаться ролями. — Для меня это роль, не больше, — Цукаса пытается сопротивляться — вновь упрямо настаивает на своём. Его глаза болезненно блестят в приглушённом свете гримёрки. — Ты не играл на сцене, а утонул в роли принца. На этот раз Цукаса молчит. Стыдливо опускает глаза, впиваясь в нижнюю губу зубами. Руи понимает, что это горькая пилюля, которую всё-таки необходимо проглотить. Он делает лишь то, что должно. Он всегда знал, с какой страстью и рвением Цукаса относится к актёрскому мастерству, как позволяет сценарию вести себя за руку, отдаваясь на его милость. Руи всегда верил и молился, что ему хватит сил не потерять хладнокровие и не забыться в роли. И вот они тут. Будучи директором, Руи должен ставить благополучие своего актёра превыше всего. И к чёрту эти возможности, какими бы заманчивыми они ни казались.

***

Цукаса рывком возвращается в реальность, вдавливая пальцы в грудь и тяжело, рвано дыша. На то, чтобы осознать происходящее, уходит несколько минут, полных искренней паники: он дома, в спальне, под защитой тёплого одеяла. Ему ничего не угрожает. Совсем ничего. Пальцы скользят во взлохмаченные волосы, оттягивая несколько прядей. Его до сих пор потряхивает, на висках проступает холодный липкий пот, а ужас не торопится отпускать его из своих лап. Шум крови и неровное биение сердца эхом отдаются в груди. Его вот-вот стошнит. Но стоит Цукасе только подумать о том, чтобы лечь обратно на подушку, как тело сковывает. Иррациональное, физическое отторжение к простому действию. Боится, что за закрытыми веками его снова ждут кошмары, крики и леденящая пустота. Он так и сидит, сгорбившись в подтянув колени к груди. Часы медленно тикают к трём, актёру осталось поспать всего несколько часов. Которые, в чём он более чем уверен, будут проведены в нервном метании под одеялом. Рука порывается в сторону телефона, оставленного на прикроватной тумбочке накануне вечером. Быть может, ему всё же стоит написать Руи и объяснить ситуацию. Парень уверен, что тот не станет ругаться или винить его в чём-то. Скорее наоборот, он лишь порадуется, если Цукаса согласится отступить и попросит о помощи. Что-то внутри жёстко дёргает его назад. Он не может отступить. Не сейчас. Ему так, так далеко до вершины. Как он может замедлиться, когда спина Асахи становится всё дальше и дальше от него? Руи не станет ненавидеть его за слабость. Станет сам Цукаса. Вот и всё. Он знает, что может понять это чувство ещё лучше. Ну и что, что в результате он немного потеряется? Подобные мелочи банально ничтожны перед лицом великого будущего. Возможность выступать на той сцене… То, ради чего они усердно работали весь прошлый год. Цукаса не раз провозглашал себя лидером труппы и становиться слабым звеном, подводящим друзей, не собирался. Нене отлично справляется. Эму тоже. Почему не может он? Рука замирает в воздухе прежде, чем схватить телефон. Парень качает головой и вместо этого тянется к стакану с водой, делая небольшой глоток. Силком заставляет себя улечься и закрыть глаза. Его предсказания, к сожалению, оказываются слишком точными: он не в силах провалиться в сон, оставшись наедине с картинками страшного будущего, где для их бесполезной, ряженой труппы нет места и пользы. Хотя в этот раз образы становятся на порядок страшнее, ощутимее. Теперь уже Цукаса не может двинуться вперёд, прикованный к месту. Он и остаётся позади, утопая в чужих тенях. Совсем один.

***

День финального выступления приближается с бешеной скоростью. Время пролетает незаметно за углублёнными исследованиями чувств отчаяния и пустоты, которых требует роль. Конечно, Цукаса просто не может не обращать внимание на постоянные обеспокоенные взгляды со стороны членов труппы, хотя отыгрыш слепого дурачка работает. Пускай и недолго. Репетиции проходят великолепно. Тенма исполняет роль бесподобно, доводя до идеала те мелкие детали, что не давали ему покоя прежде. Он позволяет себе окунуться в эту млеющую пустоту и довести себя до предела — останавливается на самой грани, за которой пролегает полная потеря себя. Обещал же не переступать её. Но некоторые вещи контролировать тяжело. Чем дальше и ближе Цукаса заходит, тем меньше у него сил оторваться от безграничной бездны, утягивающей его назад. За каждой репетицией остаётся всё более продолжительный отрезок времени, требующийся для прихода в себя. Цукаса прекрасно осведомлён о взгляде Руи, буквально приклеенном к его затылку. Однако и режиссёр как никто другой знает, куда пролегает их дальнейший путь. Руи вложил в сценарий душу и сердце: перед глазами парня до сих пор стоит, с каким упоением и трепетом он впервые рассказывал о своей идее. Не мог перестать думать и о бессонных ночах, проведённых за работой над историей и доведением её до безупречности. Будучи актёром, Цукаса служил инструментом, единственная задача которого — вдохнуть в идею жизнь на сцене. Чего бы это ни стоило. Его упрямый подход действительно работает. Даже Асахи выглядит заметно удивлённым и впечатлённым после очередной смеженной репетиции. Цукаса гордо поднимается с колен и улыбается, оборачиваясь к Руи… и не встречает того, что так желал увидеть. Лишь сведённые к переносице брови, между которыми залегает морщинка, и смутное беспокойство. Снова. О нет. Он снова облажался, да? Снова не доследил за собой? Долго выходил из роли? Цукаса прикусывает губу, хвалит Нене и Эму за их превосходную игру и зигзагом устремляется к режиссёру, стараясь на сбить ещё не до конца готовый реквизит. — Руи? — с долей волнения зовёт он. Он пытается звучать бодро — правда пытается, — только голос снова подводит в самый нужный момент, отдавая дрожью в слова. — Всё в порядке? Мы можем прогнать сцену ещё раз, если тебе что-то не нравится… — Нет. Он не объясняется. Цукаса терпеливо ждёт, пока тот продолжит говорить, однако Руи, судя по всему, решил оставить мысли при себе. Поэтому приходится подступиться ещё раз: — Ты выглядишь недовольным. Мы можем обсудить сцену позже, если хочешь, а потом… — Хватит, — грубым, сорвавшимся голосом перебивает Руи. Цукаса вздрагивает, столкнувшись со столь неожиданной резкостью. Когда он видел его настолько… злым в последний раз? — На этом всё. И завтра я не хочу видеть тебя на репетиции. — Что? Почему?! Ты не можешь решать за меня! — Голос неосознанно срывается на крик, чем и привлекает ненужное внимание. Нене и Эму оборачиваются к ним: по лицам видно, что обе думают, вмешиваться им или нет. — Нам не стоит об этом говорить, — добавляет Руи шёпотом. — Сейчас не время. — И когда же это время настанет? Ты не можешь запретить мне появляться на репетициях и оставить всё как есть! Так нельзя! Объяснись! Руи поджимает губы и, всё же приняв решение, отворачивается и взмахивает рукой: — Пойдём. Порой его хладнокровие пугает. Даже спустя столько времени Цукаса с долей трепетного восхищения наблюдает, как хорошо Руи контролирует эмоции в нужный момент. Он поспешно увязывается за режиссёром, стараясь не запутаться в полах длинной мантии. Взгляд устремлён на спину Руи, в голове крутятся десятки вариантов предстоящего разговора. Он, несомненно, будет не из приятных. Цукаса догадывается, что именно ему доведётся услышать. Стоит им только оказаться внутри гримёрки, как актёр не успевает даже пикнуть: чужая рука перехватывает его запястье и тянет Цукасу вперёд, в сторону зеркала. — Ты спрашивал, почему я не хочу видеть тебя на завтрашней репетиции, — тихо начинает Руи, разглядывая отражение. Он держит не сильно — не преследует целей даже ненароком навредить Цукасе. Этот жест, скорее, для душевного спокойствия. — Вот твой ответ. Смотри. — Я… правда не понимаю. Он не врёт. Правда не может понять, к чему именно клонит Руи. Цукаса ничем не отличается от прежнего себя, разве что усталость на лице проступает куда заметнее. Но Руи и прежде видел его таким и никогда не заострял столько внимания. Никогда не выглядел настолько взбалмошным. Что изменилось сейчас? — Ты выглядишь плохо! Нездорово! Ты вообще смотрел на себя в зеркало? — Зрачки сужаются, а во взгляд просачивается уже не злость — пограничная ярость. Будь дело в неожиданности подобной реакции, или же Цукаса даже представить не мог, что однажды услышит Руи на пороге крика, однако сказать ничего не может. Пытается, правда, защититься, но слова застревают в глотке, оставляя на милость судьбы. — Я попросил тебя быть аккуратнее. Я попросил тебя обратиться за помощью в случае чего. С чего ты решил, что нам нравится видеть тебя таким? С чего ты решил, что мы… что я не переживаю за тебя? — Но я в порядке! — Ты не откликаешься, когда тебя зовут. Каждый раз выглядишь так, словно весь твой мир рухнул! Думаешь, я настолько глупый? Думаешь, я не вижу, как эта роль медленно становится частью тебя?! Твой метод заходит слишком далеко! Когда ты наконец остановишься? Когда станет слишком поздно и пути назад не останется? Тогда ты будешь доволен?! — Но если… если я не справлюсь… — Что-то внутри Цукасы срывается. Он опускает голову, чувствует себя обманутым, обплёванным и злым. На себя самого. Нижняя губа подрагивает, непрошеные слёзы покалывают уголки глаз. До чего жалкое зрелище: всего нескольких слов от его режиссёра хватило, чтобы довести его до такого состояния, прорвав искусно выстроенную плотину. — Как я… как я смогу идти с вами плечом к плечу? — Ты об этом так переживаешь? — Руи позволяет себе смягчиться. На лице проступает вина — зря сорвался и не удержал себя в руках. Он делает шаг вперёд и тихо вздыхает. — Думаешь, мы оставим тебя позади, если ты потерпишь неудачу? — Я… — Цукаса не находит в себе сил закончить начатое. Пойман с поличным. Потому что это так. А слышать глубоко закопанные в подсознании мысли вслух всё равно что пощёчина. …а затем следует объятие. Нежное и быстрое, утягивающее Цукасу вперёд, пока он не утыкается носом в чужое плечо. Руки Руи аккуратно устраиваются у него на пояснице и голове, ласково поглаживая. Это странное, неожиданное, но… не неприятное чувство. Тенма не знает, что стоит говорить в таких ситуациях, в голове воцаряется полнейшая пустота. Тепло окутывает тело, медленно распространяясь по конечностям и баюкая, утешая ноющее сердце. Актёр медленно выдыхает сквозь плотно стиснутые зубы и прикрывает веки, отдаваясь этому чувству. — Но ты столько работал над этим сценарием. Я знаю, как он тебе важен, и… — начинает он. По какой-то причине его подбивает говорить искренне. Хочет отпустить душевный груз, отягощающий его всё это время. Сейчас кошмары и то пустое, гнетущее чувство пугают его до беспамятства. — Не так важен, как ты, — мягко возражает Руи и бережно заправляет прядь за ухо Цукасы. И, о боги, это работает. Тело постепенно расслабляется под его прикосновениями, позволяя взбудораженному лихорадкой последних дней мозгу найти покой. — Я всегда могу написать другой. Нам обязательно предоставится ещё шанс. Мы продолжим пробиваться к нашей мечте. — Но… — Но где ещё нам найти такую яркую звезду? — Он немного молчит и вдруг задаёт странный вопрос: — Скажи, ты знаешь, что происходит со звездой в результате коллапса? — Она образует чёрную дыру, — отвечает Цукаса сразу же. Несмотря на печальный окрас темы, он всегда находил в ней некую увлекательность. — Космический труп, не имеющий возможности вернуться к жизни. — Верно, — кивает Руи и тихо усмехается. — И лучше я заставлю тебя остановиться и передохнуть, чем позволю дойти до предела и сломаться полностью. Какой смысл добиваться этого шанса, если цена слишком высока? — Наверное, ты прав, — с губ актёра срывается вздох, знаменующий признание поражения. Руки несмело обвивают талию Руи, нос утыкается в грудь с тихим, похожим на расслабленный стон, звуком. — Прости, что всё так обернулось. — Нет, не извиняйся. Возможно, я слишком увлёкся. Нам бы пока держаться подальше от трагичных и тяжёлых сюжетов, что скажешь? — Руи немного отстраняется и мягко улыбается. Взгляд тепло обводит лицо Цукасы, вбирая каждую его черту. Секунда, две — и тонкие пальцы приподнимают чёлку, пока губы прижимаются ко лбу в лёгком, любящем поцелуе. Тенма жмурится и нежится в этом чувстве некоторое время. Коротко усмехается и приподнимает голову, заглядывая в глаза режиссёру: — С каких это пор провалившимся актёрам достаются такие чудесные награды? — Ты не провалился. Не подвёл нас. Не подвёл себя. Это небольшой шаг назад перед огромным прыжком вперёд, м-м? — М-м, — похожим тоном протягивает Цукаса, приподнимаясь на цыпочках. В этот раз его губы мажут по самому уголку рта Руи, несколько выбившихся из короткого хвоста прядей щекочут лицо. — Спасибо тебе, Руи. Правда. — О, брось. Разве мог бы я назвать себя директором или режиссёром, позволив моей звезде погаснуть и умереть у себя перед носом? Мгновение уютной тишины, разделённой на них двоих. Цукаса прикрывает веки, отдаваясь ощущениям и вслушиваясь в ровный ритм сердца. Когда речь шла о Руи, казалось, будто всё на этом свете схвачено — даже большие проблемы вдруг низводились до чего-то мелкого и преодолимого. Может, он всё-таки прав. Может, Цукаса был — да и ничего, в принципе, не изменилось сейчас — упрямым идиотом. — Что ж, если ты не против, мне нужно разобраться с нашей заявкой, — выкрав короткий поцелуй, Руи нехотя разрывает объятия и разворачивается к двери. — Раз уж мы закончили на сегодня, не хочешь зайти за чем-нибудь по пути назад? Уверен, девочки тоже успели проголодаться. — Да, звучит… заманчиво.

***

WonderlandxShowtime отзывают заявку — к всеобщему удивлению. Хотя новость неожиданная и, не стоит отрицать, печальная, никто не оспаривает решение труппы. В конце концов, за такими важными поступками всегда стоит свой резон. Цукаса покидает театр вместе с остальными, обнимая себя за плечи. Этот миг слабости — единственное, что он позволяет себе сегодня, последовав совету Руи. Он обязательно зацепится за это чувство, сделает выводы, а вместе с ними и огромный прыжок вперёд. Им обязательно предоставится ещё один шанс.