Desolate

      Осеннее небо, затянутое тяжëлой поволокой облаков, уже начинает темнеть, когда она, печально опустив взгляд на облепленный пожухлой листвой тротуар, идëт домой.       Задумчиво и неспешно. Медленно переставляя усталые ноги.       На улице холодно, сыро, промозглый ветер обдувает покрывшиеся нездоровым румянцем щëки.       Эмма медлит: знает, что за поворотом еë ждëт знакомый забор из чëрных железных прутьев и минималистичный фасад из белого кирпича. Почëркнутая строгость и напускная идеальность.       Эмма знает, что невозможно идти до дома вечно, но ей бы продлить этот и без того затянувшийся променад на подольше. Оттянуть момент, когда еë рука коснëтся витиеватых прутьев железной калитки, и когда та, закрывшись с тихим скрипом, скроет еë за собой.       Быть предоставленной самой себе, не ощущать давления со стороны — какая роскошь!       Но хорошее когда-нибудь заканчивается. Она опускает ладонь на холодную ручку двери.       Дома неуютно. Дома холодно и тихо, и воздух пропитан той напряжëнной атмосферой, какая обычно бывает в классе, когда учитель, ткнувшись ручкой в классный журнал, выбирает, кого вызвать к доске.       Дома никого?       Темно...       Эмма не включает свет. Стягивает сапоги, ставит аккуратно к стенке, развязывает пояс плаща. Всë с почëркнутой осторожностью, выточенной механичностью.       Она крадëтся бесшумной тенью мимо погружëнного в полумрак просторного зала, к лестнице на второй этаж.       В комнату. В комнату, в комнату, в комнату. И не высовывать оттуда носа до самого утра. Перспектива бродить в одиночестве по пустынным залам почему-то ничуть не прельщает.       Дело ли в тонком чутье, или...       Она просачивается внутрь, имея неосторожность оставить дверь приоткрытой.       В холодной белизне света всë кажется отталкивающе стерильным. Строгим.       Чëрно-белый монохром комнаты кажется совсем унылым в ярком свечении лампы.       На самом деле, унылым было всë. Сегодняшний день от начала и до этого момента. Вся жизнь была унылой.       Эмма досадно хмыкает, хмурит тонкие брови, вспоминая о заваленной проверочной работе по русскому.       До сих пор обидно: задание было пустяковым, ей просто не хватило времени.       А когда она спросила, можно ли сдать листок с работой попозже, учитель, равнодушно пожав плечами, ушëл к столу.       — Кто не успел — тот опоздал, — сказал он, полоснув холодным взглядом по поникшей даме.       Ей будто проблем не хватает.       — Два в журнал. Записываем новую тему.       "Какой же он противный... — думает про себя девушка, расстëгивая пуговицы школьного жилета — весь из себя такой манерный и вежливый, а на деле..." — она отводит взгляд в сторону, ощущая прозрачную тень чьего-то присутствия.       — Ну здравствуй, Эммочка.       Девушка вздрагивает.       — Здравствуй... Пик.       Пальцы замирают на последней пуговице, не решаясь выудить еë из петли.       Эмма нервно прикусывает губу, покорно опускает голову вниз. Когда юноша обходит еë со спины, вальяжно ступая по мягкому белому ковру — отводит взгляд в сторону, не смея смотреть на него.       И очень хорошо. Ведь, судя по его довольной улыбке и блестящим глазам, он уже знает о небольшом инциденте, произошедшем днëм.       — Мне сказали, ты сегодня получила двойку по русскому? — теперь Пик язвительно ухмыляется складывая руки за спиной, — как прикажешь мне это понимать?       И правда, иначе с чего бы ему вообще заявляться к ней без повода?       Эмма не находит, что сказать. В ответ — тишина. Виноватое молчание. Пик нарочито тяжело вздыхает, недовольно качая головой.       — Мне кажется, мы потратили достаточно времени на изучение материала, — он смотрит на девушку скучающим взглядом, — вернее, я потратил. А ты сидела, даже не пытаясь понять что-то своей тупой бошкой.       Эмма чувствует, как накатывает жар. Как горит лицо и дрожат сжатые в кулаки руки.       Обидно. Нечестно. Нечестно!       — Я не виновата, — твëрдо произносит девушка, не поднимая головы.       — Что-что? — переспрашивает юноша.       — Он просто не дал мне времени. Я бы написала на хорошую оценку, если бы...              — Да ладно! Что, серьëзно? — издевательски восклицает Пик, — вот это новости! Думаю, для месье Ромео будет большой неожиданностью то, что одна его не самая способная ученица думает, что еë тупоголовость — это его личная заслуга. Браво, Эмма! Ты как никто умеешь усугубить своë положение, — хохочет он, упиваясь безысходным положением девушки.       Эмме не понятно, почему он так с ней поступает. Почему они все так с ней поступают? Будь то брат, строгий отец; оставившая еë на их попечение мама. Вредный учитель. Будто весь мир ополчился против неë. А она послушно взвалила на себя роль жертвы и тащит еë на себе по сей день.       — Вот умора... — резюмирует Пик, успокаиваясь, — думаю, стоит рассказать об этом отцу. Уж он-то точно найден на тебя управу.       — Н-нет, пожалуйста! — Эмма хватается за рукав идеально выглаженной рубашки, смотрит с мольбой в холодные чëрные глаза.       Пик презрительно одëргивает руку, поворачивается к ней полубоком и гордо выпрямляет спину.       "Вот уж не знаю... Может, скажу, а может..." — самодовольно ухмыляется он, придирчиво отряхивая рукав.       Он вновь поднимает взгляд на девушку, но смотрит на неë уже с сочувствием. Жалостью. Если бы ему не было чуждо это чувство, можно было бы сказать "с состраданием". Они ведь вместе в одной лодке. Почему тогда он, вместо того, чтобы защищать еë, перешëл на сторону отца?       Просто так было всегда. Он никогда не был хорошим братом, ей просто нравилось так думать.       — Эй... Думаю, я зря погорячился — он поднимает выбившийся из хвоста локон, заглядывает с улыбкой в болезненно бледное лицо, — мы ведь не хотим расстраивать его, да? Почему бы нам... Не повторить пройденный материал ещë раз?       Смуглые пальцы расстëгивают последнюю пуговицу.       Эмма замирает, смотрит затравленно в оттаявшие глаза, будто спрашивает:"Правда?"       "Правда" — искусственно улыбается Пик, убирая руки.       Какая забота. Какое лицемерие. Какая мразь.

***

      Тонкая тетрадь послушно раскрывается на последней исписанной красивым убористым подчерком странице.       "Двадцать седьмое сентября, классная работа..."       Отец настоял, чтобы она пошла учиться дальше. Еë мнение и не учитывалось. Просто так надо. Не для неë, конечно. В первую очередь — для них. Сама же девушка не питала никакого интереса к переходу в старшую школу.       Ей хотелось свободы. Хотелось поступить в колледж и поскорее избавиться от давления отца и старшего брата. Но им хотелось совершенно другого. Тиски семейных уз крепче сжали еë в своих болезненных объятьях.       — И что же, скажи на милость, тебе не понятно в обособлении причастных оборотов? — усмехается Пик, — это же программа седьмого класса!       Эмма стыдливо рдеет, виновато сжимает плечо.       — Бо-оже, я конечно знал, что ты тупая, но чтобы настолько!       Юноша проводит взглядом по раскрытому учебнику, тычет пальцем в первый номер параграфа.       — Этот давай.       "Упражнение 36..."       Он придвигается ближе, с наигранным участием наблюдая, как она аккуратно выводит буквы. Фамильярно, как бы невзначай, опускает руку на гибкую талию.       — Убери, пожалуйста, руку, — тихо шепчет Эмма, неуютно ëжась от прикосновения.       — Нет, — холодно отвечает Пик.       Девушка шумно сглатывает, стараясь унять мелкую дрожь в руках. Буквы нервно скачут в широкой колее строки.       По спине бегут мурашки.       Узкая ладонь поднимается выше, к обтянутым упругой кожей рëбрам. Пик наклоняется ближе, придирчиво заглядывает в тетрадь.       — Запятую пропустила.       Гладкая пятерня обхватывает плотную чашку лифчика.       — Что... Ты делаешь? — спрашивает девушка, чувствуя нарастающую панику.       — А что я делаю? — передразнивает Пик, равнодушно глядя на сбившийся почерк.       Чужое дыхание щекочет кожу. Эмма в оцепенении смотрит в исписанную тетрадь.       — Трачу своë время на то, чтобы выучить такую непроходимую тупицу как ты, что же ещë?       Он отстраняется. Убирает руку с груди и скучающе подпирает голову кулаком.       — Давай, ещë одно упражнение и закругляемся. Мне тоже неохота тут с тобой весь вечер торчать.       "Мне, так-то, тоже" — думает про себя Эмма, неловко прочищая горло. На неë вдруг снова накатывает чувство безысходности. Ручка дëргается между пальцами.       К концу занятия Эмма чувствует себя совершенно разбитой и уставшей. Одно радует: Пик ушёл. Сослался на какие-то важные дела и ушёл.       — Уж с парой предложений ты без моей помощи справишься? — занозчиво кинул он, скрывшись за дверью.       Отвечать было не обязательно. Эмма и не хотела. И ввязываться в эту импровизированную репетицию она тоже не хотела.       Она знает эту тему достаточно хорошо, чтобы не завалить проверочную, и чтобы не сидеть битый час под строгим надзором любимого братца.       И эта слëзная сцена, разыгранная перед ним — всего лишь показуха. Просто ей не хочется лишний раз подставляться, вот и всë.       Когда надо, она тоже может быть весьма сообразительной.       "Всë" — шумно выдыхает Эмма, откидываясь на высокую спинку стула. Тянется, перегибаясь через холодную металлическую дугу и издаëт тихий грудной стон под звучный аккомпанемент болезненно хрустящих позвонков.       Яркий свет лампы прожигает закрытые веки.       Она встаëт с места, щëлкает выключателем и закрывает дверь до глухого щелчка, чтобы уж наверняка ни один из незванных гостей внезапно не заявился в комнату. Смотрит равнодушно в зеркальную дверцу шкафа.       В неверном свете настольной лампы кожа отливает нездоровой желтизной, синяки под глазами кажутся совсем чëрными.       Она поворачивается боком, приглаживает строгую юбку. Задерживает взгляд на стыке чëрного пояса и белой блузки, проводит вниз лëгкой рукой по небольшой округлости внизу живота — почти незаметной, не выступающей за плавные гребни костей.       По худым крепким бëдрам.       Красота в еë теле — странное сочетание женской субтильности и маскулинных черт. Будто тело само не решилось, кому оно принадлежит.       Эмма заглядывает придирчиво через плечо на чуть ссутулившуюся спину, скользит взглядом по плавному изгибу талии, вслед за ним — узкой ладонью.       "Зачем он только..?"       Мерзость!       Девушка хмурит тонкие брови, отворачивается от зеркала. Скидывает с себя строгую форму и вешает напротив своего отражения. Придирчиво поправляет плечики. Отряхивает юбку от видимых только ей пылинок.       Звонкий щелчок выключателя погружает комнату в кромешный мрак. Эмма кутается в тëплое одеяло и, смыкая усталые веки, проваливается в беспокойный сон.       Но он оказывается недолгим.       Сквозь плотную поволоку дрëмы девушка чувствует, как что-то ползëт по ноге. Что-то тëплое и мягкое, приятное на ощупь. Невесомо, медленно, будто боясь нарушить еë покой. Она переворачивается с бока на спину, нечто стремительно соскальзывает вниз. По ногам проходит неприятный холодок. Тусклый жëлтый свет греет лицо.       Странно.. Она же выключала лампу. Или..?       Мягкий матрас прогибается у изножья. Эмма открывает глаза, смотрит с непониманием на сидящего рядом Пика.       — Не спишь? — промелькнувшие в голосе металлические нотки навевают нехорошее предчувствие.       Какой милый вопрос. Какая наигранная невинность в голосе.       Девушка недобро хмурится, приподнимаясь на локтях.       — Ты что здесь забыл? — мысли спросонья нескладные, голос хриплый.       Пик не отвечает — только улыбается уголками губ и обхватывает пальцами хрупкую лодыжку. Прикосновение чужой руки расходится мурашками по коже.       И снова это оцепенение и леденящий душу страх.       Эмма пытается выдернуть ногу — тщетно. Он лишь сильнее стискивает еë в ладони — до ноющей боли и белых отметин на покрасневшей коже.       — Не дëргайся, — размеренно произносит юноша.       Другая ладонь с несвойственной нежностью скользит по гладкой коже. Эмма смотрит на брата в напряжëнном безмолвии. Смотрит в равнодушно-спокойное лицо, в принакрытые длинными ресницами тëмные глаза, что ленно провожают движения руки и глаза еë против воли наполняются солëной влагой.       Эмма еле сдерживается, чтобы не заплакать. Пик совершенно спокоен. Будто так и надо. Будто он берëт то, что по праву принадлежит ему.       Она не хочет ему это отдавать.       — Пик, не надо... — лепечет девушка. Голос дрожит. Она щурится, силясь разобрать хоть что-то сквозь размытую пелену.       Матрас проседает по бокам, грубая ткань брюк трëтся о голую кожу.       — Отец говорил, что ты похожа на мать, — говорит он, игнорируя слова девушки. Оценивающе смотрит в покрасневшее лицо, стреляет взглядом на выдающуюся вперëд грудь — интересно, чем же... Малодушием?       Пусть Эмма не видит его лица, она уверена: на нëм сейчас красуется неизменная сдержанно-лицемерная улыбка.       Пик задирает повыше короткую футболку, мажет равнодушным взглядом по фарфоровой коже: от впалого живота до плоской груди.       — Нет! — отчаянно вскрикивает Эмма, порываясь поправить задравшиеся края.       — Не смей, — глухо цедит юноша, перехватывая еë руки.       Он надломленно усмехается, сцепив пальцы вокруг тонкой шеи.       — Сколько я еë помню, от неë никогда не было проку.       Жëсткая рука сильнее сжимает кожу.       — Хороша мамаша, раз оставила после себя такую мерзопакостную дрянь, — Пик наклоняется ближе, пристально глядя в затянутые поволокой глаза — ты сама-то хоть понимаешь свою никчëмность, а? Чëртова...       Хочется кричать.       Слабый удар кулаком по груди — попытка сопротивления — настолько неудачная, что самой смешно. Хватка рук слабеет, Эмма делает сдавленный вдох, но тут же задыхается от боли. Пик отвечает хлëсткой пощëчиной — бьëт наотмашь по бледной щеке. Бьëт сильно, не жалея.       Пусть знает своë место.       Тяжëлый воздух царапает лëгкие. Жгучее чувство обиды скребëтся между рëбрами.       Он резким движением стаскивает вниз короткие шорты вместе с нижним бельëм. Проводит пальцами по чувствительной коже.       Эмма готова поклясться, что никогда ещë тело так еë не предавало: небрежное прикосновение отзывается чем-то приятным, волнующим. Она сводит колени плотнее, но это едва ли помогает.       Пара поступательных движений и Пик убирает руку. Растирает на пальцах еле заметную влагу.       "Предательница!" — обиженного думает про себя девушка, тихо всхлипывая.       Мириться с озлобленностью жестокого мира было ещë терпимо...       — Н-н... — Эмма зажимает рот ладонью, глядя на то, как быстро он расправляется с застëжкой на брюках. Вырваться? Убежать? А куда? Догонит. Ей же хуже будет. Холодная ладонь снова давит на шею.       Все, кто говорит, что у добрых людей холодные руки — безбожно врут.       Первый толчок — грубый, болезненный.       Собственнический.       Он первый.       Пустой взгляд в подушку, оторопь в глазах.       Эмма тихо всхлипывает, жмурит мокрые от слëз глаза.       Наверное, хорошо, что она не видит его лицо в этот момент, потому что сейчас на нëм, вопреки еë ожиданиям не злорадство — полнейшая растерянность.       Смятение?       Первый...       Он как шкодливый мальчишка, который попал из рогатки в чьë-то окно.       Осознание происходящего приходит незамедлительно.       Будто кто-то силой вырвал из состояния эффекта, будто окатил холодной водой, влепил пощëчину, да такую, что всë лицо теперь горит от неправильности происходящего. Если бы он мог — испытал на себе чувство раскаяния.       Но он не может, и сейчас, варварски нарушив нетронутость своей сестры чувствует только злобу, поднимающийся по спине жар и неверную дрожь в руках.       Ненависть.       Пик громко сглатывает, вновь толкаясь бëдрами навстречу девичьему телу.       Первый.       Не была бы она нетронутой — было бы не так тошно. Хотя, чего он ожидал от забитой тихони? Да она, небось, даже пальцы в себя боится пихать, не то, что... С кем-то...       Он шумно выдыхает в висок, подаëтся вперëд третий раз.       Никакого удовольствия — только механическое трение и ноющая боль.       Слишком узко. Слишком напряжена.       — Да прекрати ты... зажиматься! — рычит он. Где-то на грани между отчаянием и злостью.       Выбившиеся волосы лезут в лицо, неприятно щекочут кожу. Он шумно сопит в подушку. Размеренно двигается внутри.       Четвëртый, пятый, шестой...       Крепко жмурит глаза, гортанно стонет в подушку. Где-то на грани между обидой и ненавистью.       Десятый, одиннадцатый, двенадцатый...       Слишком мерзко. Слишком... Чëрт!       По телу проходит дрожь. Эмма тихо вскрикивает, лихорадочно трясëтся в беззвучной истерике.       Вся грязь этого семейства в ней.       Их кровь.       Его семя.       Никакого удовольствия. Только чувство опустошения и усталости.       Придя в себя, Пик с омерзением отстраняется от девушки. Даже не смотрит на неë — трусливо отводит взгляд в сторону. Натягивает сползшие брюки, звенит металлической пряжкой. Смотрит куда-то перед собой из-под напряжëнно сведëнных бровей — будто пытается переварить случившееся.       Отброшенная им в свете лампы тень, грозно возвышаясь, скользит от края кровати к изголовью и ложится на мягкий ковëр.       — Ты... — Пик останавливается в дверях, бросает беглый взгляд на кровать, — приберись здесь. И себя в порядок приведи. Скоро должен отец приехать, не хватало ещë, чтобы он увидел тебя в таком виде.       Он уходит, беззвучно закрыв за собой дверь, Эмма лежит неподвижно на осквернëнной им кровати, — нагая и униженная — в мягком рассеянном свете, на мокрой смятой простыне.