Прахом моим нарисуй

Нео с детства тянуло рисовать. Вместо друзей у мальчика были кисти и краски, мелки и карандаши. В пестрых цветах и формах беловолосый ангелок видел и счастье, и будущее. На недели мог он уходить из дома, бежал в палитру свою радость замешивать, искренним юношеским смехом линии плавные выводить. Мир вокруг переливался всеми оттенками, Нео дарил вдохновение, холст за холостом окрашивать помогая. Зелень листвы, небесная голубизна, алые закаты — мечтаниям предела не было, и в чувстве опьяняющей свободы он неизбывно растворялся. Потом Нео вырос, и серая реальность волной накатила, поглотила, не спросив, юного мечтателя. Бетон и гравий заменили собой кривую тропу к реке, оставшуюся лишь в воспоминаниях, запылившуюся и забытую.. прямые линии, чёткие квадраты, такие же однообразные люди новой реальностью стали, без эмоций взирали и, криво осклабившись, за собой тащили, винтом очередным системы делали. Бюрократия не любит ярких, не терпит спорящих, не выносит личностей. И смириться приходится, в себе зарыть глубоко радость жизни, мечту творцом стать.. — подчиниться — единственный выход. Одно лишь в Нео живое осталось — глаза, цвета океана, неба чистого и голубого, васильков по весне расцветающих. И он в лица других вглядывался, уже даже не людей — существ, сновавших туда-сюда, свою собственную жизнь устраивавших. Ангел отклика искал, хоть капли эмоций, чувств запертых — душу родственную сердце искало, молило и трескалось постепенно.. Ребёнок внутренний, словно тлеющая спичка, угасал все быстрее, самого Нео в безжизненную оболочку превращая. Кисти пылились в старом шкафу, а по краскам трещины пошли страшные, словно кости чьи ломались причудливо. Чтобы иглами острыми боль печали не отдавалась, шрамами по сердцу не расходилась, Нео спрятал внутри себя прошлое, искру ту волшебную потушил, сокрыл, позволил за пеленой рутины потеряться. Лишь бы отчаяние то юношеское не вернулось. Недели месяцы сменяли, и год за годом пролетал незаметно, безрадостные и до опостылевшего серые будни привычкой стали отвратительной, и душа уже, кажется, никуда не смела рваться.. А потом в жизни Жираф появился. Нет, не появился, ворвался, глазами зелёными сверкая, по губам проходясь поцелуями рваными, одного только себя в памяти оставляя. Только себя любить позволяя. И Нео любил, всего себя теперь Жирафу одному завещая, отдаваясь без остатка тёплым рукам, уверенно державшим за талию. Тот пронёсся стремительно по улице, монотонный чёрный на куски разрезав, глубиной зелени лесной, до боли знакомой, покорив. Архангел часто повторял, шепча в спутанную копну волос, что эта несуразная звонкость его из забытия вытащила, погрязнуть в себе не дала. Это Жираф его нашёл. В горячих объятиях Нео плавился, контроль терял, пока в жизнь забытые оттенки возвращались. С каждым мгновением, проведённым вместе, к нему ощущение собственной важности возвращалось, партнёру хотелось душу, наизнанку вывернутую, подарить. И будто невзначай, утром солнечным одним, он нашёл себя, с трепетной любовью кисти перебиравшего, чувство волнующего вдохновения нашедшего. Жираф стал его музой. Неиссякаемым источником прекрасного, претворителем забытых желаний. И рисовать его хотелось так, будто завтра не наступит, будто хрупкий мир рассыпется, если Художник ещё хоть пару мазков эмоциональных не сделает, не запечатлит оплот своего благоговения. Калейдоскопом счастья они друг друга окружили и в жаре пылких прикосновений потопили. В те дни Нео кисти из рук не выпускал, все-все до мелочи запечатлеть хотел, образом родным дышал вместо воздуха, и Жирафу, несомненно, льстило, он благодарно Творца к себе притягивал, изучал, как божественную скульптуру, хранил, как величайшую драгоценность. Архангел со своим Изумрудом в студии пропадали, простыни жаром тел мяли и рывками жизнь раскрашивали, души собственные смешивая — для столь глубокого оттенка не жаль было испортить благородные цвета. — нарисуешь мне посмертный портрет, если раньше тебя окочурюсь? — Жираф издевательски смеётся, руки под футболку нагло запуская и пальцами холодными живот мягкий оглаживая. — какой же ты идиот — Нео лицо кривит от мысли неприятной и в шею томно выдыхает, ухо прикусывает легко, заставляя партнера румянцем залиться — не смей, слышишь? И Жираф урчит довольно, вперёд подаваясь за поцелуем. А через месяц кровью кашлять начинает, втихомолку в ванной от боли сгибаясь, пока ноги дрожащие подкашивались предательски. Он страшно смерти боялся, но ещё больше — Нео об этом рассказать. И в одиночку приходилось трястись припадочно, пока вместо лёгких месиво оставалось. Все чаще перерыва просил, паузы, не в силах позировать, пока изнутри что-то грешное выворачивало. Руки собственные отвратительно чужими стали, в алой жидкости вымаранные, пока Жираф играть продолжал — счастье изображать претившее. Он слишком Нео ценил, сломать его боялся, эгоистично скрыть от него свое страдание желая. Архангел наблюдал молча, причину перемены найти не мог, пока тоска съедала горькая, а потом салфетки скомканные нашёл, в крови перепачканные, и глаза наконец открылись, перед ужасным фактом Нео поставив. То, что казалось шумом фоновым, то, что замечать сердце, теплом окруженное, не хотело — кашель надрывный, водой заглушаемый, отлучки частые, бледность лица и мертвецкая холодность рук — пелена застилавшая реальность открыла, в мрачность свою безвозвратную погрузив. Жираф — актёр, шутовскую маску натянувший, такой эгоистичный и жалкий, считавший, что молчанием спасти может их обоих — такой безнадежный и смертельно больной. И Нео в слезах его умолял, за кисть тонкую дрожащими пальцами держась, по синим венам пальцами проводя трепетно, в глаза заглядывая изумрудные, побледневшие, волшебную зелень свою истратившие. Он слишком долго был слеп, и в тот момент, исхудалое тело к себе изо всех сил прижимая, бормотал неясное "прости", желая боль лишь всю себе забрать. Жираф улыбку вымученную изобразил, да губами бледными к щеке прижался, мокрые дорожки желая Ангелу высушить — Небо ты моё.. нарисуешь мне портрет.. последний? Ангел в истерике зашелся, кричал про идиота и глупость, сам трясся, словно контуженный, но Жирафа не отпускал, боялся, что тот рассыпется, исчезнет, будто видение, совсем прозрачным станет. Руку было поднял, пощёчину влепить хотел, чтобы Жираф, дурак, опомнился наконец, но, обессиленный, на плечо лишь её положил, да носом уткнулся в плечо еле-теплое, своим жаром вылечить желая. И плакал-плакал-плакал.. Несколько дней Нео почти не спал, линиями размашистыми холст окрашивал, каждую деталь, сквозь пальцы ускользавшую, трепетно выводил и каждый раз слезы вытереть не мог, когда Жираф кашлем рваным заходился, кровью багровой белоснежные простыни пачкая. И он остановиться не смел, переделывая раз за разом, комнату разорванными холстами наполняя. На них был Жираф — улыбающийся слабо и фальшиво, хрупкий и вечно мерзнущий, слабый и сломленный. Ангел за таявшей искрой жизни гнался, родной блеск изумрудных глаз видел перед собой, но, словно слепец, воздух хватающий, дотянуться до изображения не мог. Утром Жирафа не стало. Нео тело окончательно онемевшее к себе, словно куклу, прижимал, волосы перебирал аккуратно и любя. Слезы высохли, пустоте безмолвной место уступив. В сердце ничего не осталось. Вымерли все чувства, и под тихий скрежет часов Нео раскачивался, Жирафа на коленях своих баюкая, безмолвно в последний путь провожая. Последний мазок на рассвете оставив, Нео смысл потерял, и больше ничего не важно было. С мольберта смотрел он — живой и смеющийся, искрящийся в лучах закатного солнца, совсем-совсем настоящий.. Ангел последний раз по щеке, веснушками усыпанной, нежно провел и, вдохнув беззвучно, глаза закрыл. А за окном снег хлопьями пушистыми кружился, опускался медленно, мягким одеялом землю накрывая, уставшим душам даруя желанный покой..