Отель «Переплетенные сердца»

Дженнифер сидела в кресле, брезгливо посматривая на бокал с шампанским в своей руке. Её взгляд оторвался от напитка, заскользил по Джисону, стоявшему у входа в роскошный номер, и остановился на нашивке «Отель «Переплетенные сердца» на его синей униформе. — Неделя на Мальдивах, Джейсон, — произнесла она, будто планировала вести светский диалог. — Прекрасная идея, милый. Снять стресс. Поправить цвет лица. — Она отпила, сморщилась, отставила бокал с тихим стуком на столик. — И как же так вышло, что мой муж, вместо того чтобы загорать в гамаке, промывает фильтры в бассейне в каком-то богом забытом нигде? И, что ещё интереснее, исчезает с радаров на месяц, не удосужившись предупредить? Объясни. Я вся — внимание. Джисон опустил глаза, будто не в силах вынести её взгляд. — Джен… Это не то, что ты думаешь. Я… я сломался. После последнего скандала с прессой и той истории с акциями… Мне нужно было выдохнуть. Стать никем. Просто чтобы… прийти в себя. — Прийти в себя? — она задумчиво повторила, подняв бровь. — В униформе уборщика? Оригинальный метод реабилитации. — Дженнифер откинулась на спинку кресла, её глаза сузились. — В тебе, милый, есть одно отвратительное качество. Ты влюбляешься в свои же выдумки. И начинаешь в них верить. И вот теперь я вижу результат: ты уверовал в то, что ты — несчастный трудяга, который чистит чужие унитазы, чтобы «найти себя». Пафосно, Хани. И, главное, чертовски дорого для моих нервов. Она ждала. Жадно разглядывала Джисона. Но тот молчал, будто под взглядом строгой учительницы. Она перекинула ногу на ногу и, меняя тему, спросила с лёгкой любознательностью: — Ну, и? Кого ты тут нашёл, чтобы так… войти в роль? — Её взгляд скользнул мимо него, будто она искала кого-то прямо здесь, в комнате. — Тот мальчик-администратор с холодными глазами? Ничего так. Или, может, блондин? Тоже хорошенький. — Она бросила скептический взгляд на свои длинные, безупречные ногти. — Ты всегда был падок на красивую упаковку. Надеюсь, хотя бы вкус не подвёл. Джисон почувствовал, как под униформой выступает холодный пот. Она копает, но пока не докопала. Нужно было вернуть разговор в безопасное русло — в экзистенциальный кризис. — Я… я просто устал, Джен. — Он драматично всплеснул руками. — От всего этого.  — От меня, милый? — поинтересовалась, будто между прочим, она. — Нет! От всего! — он заходил по комнате. — От жизни, которую мы построили! Она стала такой… искусственной. Бесконечные вечеринки, съёмки, сплетни… Я захотел чего-то настоящего. — Ох, Хани… — на секунду уголки её губ дрогнули в пародии на сострадание, но маска тут же сползла, обнажив деловую выдержку. — Твои «усталость», грусть, депрессия прописаны в нашем контракте. — Она разочарованно вздохнула. — Так что, если устал — всё просто. Оставляешь ключи от сейфа, подписываешь отказ от претензий на общие активы и уходишь. Смотри, какая я добрая. Даже неустойку за досрочное расторжение с тебя не требую. Она говорила об их браке как о соглашении об аренде яхты с полным страховым покрытием — имела право. И предложение действительно было «щедрым» — по меркам её ручных церберов-юристов. Но сдать всё и уйти с пустыми руками? Он не мог себе этого позволить. Пока есть контракт — есть почва под ногами. Пусть и скользкая. Облёкшись в броню праведности, Джисон тихо прошептал: — Я не хочу так.  Он опустился рядом с ней на одно колено и попытался взять ее руку в свои. Она ловко убрала ладонь от захвата и вновь потянулась за бокалом шампанского. — Неужели ты готова просто все перечеркнуть, Джен? — Джисон свел брови домиком, пытаясь выдать пронзительный взгляд. — Весь наш союз. — Ну что ж, — легко пожала плечами, будто только что отклонила неинтересное коммерческое предложение. — Твоя жизнь, милый. Но, раз ты выбираешь остаться в… семье, после такого форс-мажора придётся внести корректировки. Слишком много хлопот. Слишком много репутационных рисков. Мои юристы готовят дополнения, завтра подпишешь. — Она сделала глоток шампанского и удовлетворенно хмыкнула. — А пока… я как раз собиралась немного отдохнуть. Место, надо сказать, дрянное, но экзотичное. Побудем тут несколько дней. А потом — рейс в Сантьяго. Съёмки нового сезона. Логистика удобная. Ты поедешь со мной, конечно.  Лицо Джисона разгладилось от этой новости, а рот приоткрылся в немом удивлении. Она повернулась к нему и поправила воротник его униформы с брезгливой заботой.  — Пора возвращаться в реальность, Хани. В ту, где ты — мой красивый, удобный муж. А я — лучшее, что случалось с тобой в жизни. — Её пальцы слегка сжали ткань у его горла. — И давай условимся: любой выход из этой роли будет для тебя теперь… катастрофически дорог.  Она уставилась на него ожидающим взглядом. Ему оставалось только покорно кивнуть и ждать, когда его повезут в Чили — подальше от этого острова, этого отеля и того человека, в чьих глазах он, возможно, на одну безумную секунду, перестал быть Ханом Джисоном, авантюристом со стажем. *** Чонин шёл по служебному коридору, устало расстегивая верхние пуговицы рубашки. Его шаги замедлились у двери №4. Она была закрыта. Всё так же, как раньше, кроме одного — за ней больше не было того, кто иногда просыпал подъем и улыбался ему перед тем как скрыться внутри. Он не притронулся к ручке. Просто стоял перед дверью. Чонин провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, но наткнулся на напряжённые скулы и слишком плотно сжатые губы. Он пытался вызвать в себе гнев — чистый, удобный, понятный гнев на нарушителя его размеренной предсказуемой жизни. Но из глубины сознания поднималось что-то другое. Стыд. От того, что его, Яна Чонина, провели как последнего простака. И… тоска. По тому, чего уже нет и, вероятно, никогда не будет. — Идиот, — прошептал он в тишину. Себе.  А потом резко развернулся и шагнул к своей двери, будто убегая от этой пустоты за спиной.  *** — ...и он сказал, ты только представь! «Ты можешь сам его прочитать. Все десять пунктов. Они все были о тебе». — Хенджин, устроившись на перилах балкона Минхо, жестикулировал так, будто рисовал в воздухе невидимый шедевр. — Десять! Как же он тонко чувствует! Я держал этот листок, и он горел у меня в руках. Поверить не могу, что я, дурак, подозревал его в чувствах к другому.  Он откинул голову, вдохнув ночной воздух, полный аромата плюмерии. — Ты понимаешь? Все эти дурацкие догадки, эта ревность, этот администратор... всё было дымовой завесой. Он восхищён мной, Минхо. Я прочитал это в его отчёте. Как же я был слеп! Хенджин соскочил с перил и зашагал по маленькому балкону. Минхо пил остывший кофе и с любопытством наблюдал за этими хождениями. — Недопонимание исчерпано. Мы нашли общий язык! — Он обернулся к Минхо, и его глаза сияли абсолютно детской верой. — Теперь всё будет просто. Мы будем вместе. Я буду писать его портреты. Сотни! Он будет моей вечной музой. Может, даже позировать… — он понизил голос, — обнажённым. В позе задумчивого философа, конечно. Или... нет, в позе сокрушённого ангела! Ты только представь эти контрасты: его безупречная кожа, холодный свет из окна, мои мягкие штрихи... Минхо лишь скептически поправил свои несуществующие очки. Но жест был таким точным, что Хенджин тут же запротестовал: — Что? Нет-нет-нет, ты не понимаешь! После шторма всегда наступает штиль. После тьмы — рассвет. — Пожал он плечами и счастливо прижал руки к груди. — Дальше — только прекрасная вечная симфония. В этот момент снизу, с балкона этажом ниже, донёсся звук открывающейся двери. Хенджин резко обернулся к перилам и взглянул вниз. Там, в прямоугольнике света из своего номера, стоял Сынмин.  Сердце Хенджина зашлось от нежности и внезапной, непреодолимой потребности подтвердить это счастье. Прямо сейчас. — Мой милый друг вышел на звёздный моцион! — воскликнул он шепотом и обернулся к Минхо, сияя. — Мне пора.  И прежде чем тот успел хоть как-то отреагировать, Хенджин, с лёгкостью акробата, перекинул ногу через перила балкона, ухватился за опоры и изящно соскользнул вниз. Минхо лишь медленно покачал головой и поднес свою кружку к губам. *** Сынмин уже собирался вернуться в комнату, чтобы провести свой привычный час чтения перед сном. Но тут перед его глазами возник Хенджин. Он, как тень, мягко приземлился на балкон Сынмина, прямо перед его ошеломлённой фигурой, расправив полы кимоно с театральным шиком. — Сюрприз, киса. — прошептал он, подходя вплотную, и в его глазах танцевали отражения звёзд. — Не мог не разделить с тобой эту прекрасную ночь. — Ты с ума сошел?! — выдохнул Сынмин, в ужасе глядя на него. — Ты мог сорваться! Это же второй этаж! Хенджин лучезарно улыбнулся. — Рад, что ты так заботишься о моей безопасности. Это приятно. Хоть мы и не встречаемся, — добавил он с лукавым прищуром, наблюдая за реакцией.  Сынмин хотел что-то возразить, призвать на помощь здравый смысл, но слова застряли в горле. Хенджин не сводил с него взгляда в притворном томлении.  – Я… – открыл рот Сынмин, отступая на шаг. – …И я. – мягко согласился Хенджин, кладя руку ему на грудь в районе сердца. – Присаживайся, – гостеприимно указал он на плетеные кресла Сынмина.  – Я вообще собирался спать… – слабо сопротивлялся тот, подталкиваемый к креслу.  – Прекрасно! – Провозгласил Хенджин плюхаясь рядом и придвигаясь так близко, что его нос почти касался виска Сынмина. – Покажу тебе кое-что красивое — звёзды. Смотри, — прошептал он, указывая пальцем на бархатный полог ночного неба, усыпанный россыпью белых точек. — Вон там Кассиопея. Похожа на растянутую букву «W». А левее, видишь тот яркий треугольник? Это Летний Треугольник: Денеб, Вега, Альтаир… Голос Хенджина был тихим и убаюкивающим. Он откинул голову на спинку кресла. И пока он водил рукой по звездной карте, его другая рука незаметно нашла кисть Сынмина, лежавшую на подлокотнике. Пальцы Хенджина мягко, но уверенно сомкнулись вокруг его ладони, сжимая ее в теплом, надежном объятии. Сынмин вздрогнул от неожиданности, но не отдернул руку. Он сидел, завороженный, глядя то на звезды, то на профиль Хенджина, освещенный лунным светом. И чувствовал что-то странное: как привычное раздражение от неисполненных планов перетекало в трепетное спокойствие. Возможно, в этом незапланированном ночном рандеву и впрямь была своя, особая красота. *** — Чонсоб, — Чонин сосредоточенно просматривал список задач на день. — Для тебя сегодня особый, счастливый билет. Первое: водоросли на северном пляже после ночного шторма. Пахнет как помойка. Нужно прибрать первым делом. Второе, — он вытащил из-под стойки ресепшен коробку, доверху набитую яркими носками в горошек, полоску и с изображением пальм. — Это нужно разнести по номерам. По шесть разных носков на номер.  — Это… носки? — неуверенно спросил Чонсоб. — Прозревший. Да. Разнопарные носки. Это новая инициатива от Директора по клиентскому сервису для повышения удовлетворенности гостей.  Чонсоб смотрел то на коробку с носками, то на Чонина: — И это… я один? А где Джисон? Он такой замечательный, он мне во всём помогает! Со шлангами, с шариками… Прозвучавшее имя всколыхнуло эфир вокруг. Феликс не поднимая глаз притворился камнем. Чонин поджал губы, стараясь выдохнуть воздух медленно и незаметно.  — Мистер Жук, — произнёс он ровно, — был временным сотрудником. Он выполнил своё задание. Получил бесценный опыт работы в сфере гостеприимства. И вернулся в статус постояльца, оплачивающего люкс. А постояльцы, как ты, надеюсь, знаешь, водоросли не чистят и носки по номерам не таскают. У них для этого есть ты. Чонсоб моргнул, обрабатывая информацию.  — У тебя больше нет друзей, Чонсоб, — закончил Чонин, – иди бери грабли и перестань задавать глупые вопросы.  Чонсоб, окончательно подавленный под ледяным взглядом Чонина, беспомощно взял коробку.  В воздухе повисло тяжёлое молчание.  Впрочем, нарушенное меньше чем через полминуты звонким “БАХ!” Все обернулись. Чан ввалился в лобби, едва не снеся по пути кадку с пальмой. Он не шёл — дрейфовал, как корабль на высоких волнах. Его рубашка была выдернута из брюк и застегнута чисто символически – на одну пуговицу. Волосы, обычно убранные назад, спадали на лоб мокрыми, тёмными прядями. Его взгляд, мутный и расфокусированный, проплыл по лобби, ни на чём не останавливаясь. Увидев силуэт у стойки – низкий рост, светлые волосы – он, не раздумывая, подошёл и обвил того руками с такой силой, будто хватался за спасательный круг. И уткнулся лицом в шею, глубоко, почти болезненно вдохнул. — Ммм… — вырвалось у него, смесь облегчения и чего-то болезненно-нежного. Чонсоб взвизгнул от неожиданности и рванулся вбок, с глазами, полными чистого ужаса. Коробка взмыла в воздух, осыпая всех носками.  Чан поднял взгляд, и его глаза на секунду прояснились, уставившись на испуганное лицо Чонсоба. В них мелькнуло стремительное, нетрезвое разочарование, граничащее с брезгливостью. – Не тот, – пробормотал он, отшатываясь на шаг. Он провёл ладонью по лицу, смахивая и пот, и ошибку, и начал снова беспорядочно сканировать лобби своим пьяным радаром. И наконец он увидел Феликса, застывшего с округлившимися глазами чуть в стороне от своего рабочего места. Их взгляды встретились. Чан, придерживаясь за ресепшен, направился к нему. Подошёл вплотную, не оставляя ни сантиметра для отступления, и тяжело, со всего размаха, опёрся обеими ладонями о глянцевую стойку, по бокам от Феликса. Запер его в густом амбре выдержанного виски, смешанного с потом. — Дева… — голос Чана был хриплым, язык заплетался, но в интонации пробивались пьяная уверенность и нежность. — Мой… мой малыш! Ты меня ждал? Он наклонился так близко, что Феликс почувствовал на своей коже горячее, спёртое, липкое дыхание. Запах был ошеломительным и отталкивающим. — Ждал, я знаю! — Чан протянул руку. Его неточные пальцы грубо зацепились за крахмальный воротничок рубашки Феликса. Он потянул на себя, заставляя того сделать невольный шаг вперёд, в эту алкогольную ауру. — Ты… ты здесь. А я тебя искал. Везде. Там… — он мотнул головой в сторону главных дверей, и в его глазах на миг отразилось чистое недоумение, — …одни чужие рожи. Все не ты. Все… неправильные. Чан горько вздохнул. Всё внутри Феликса сжалось от стыда, раздражения и глупой веры в эти нетрезвые сантименты. — Мистер Бан, вам, кажется, нужно отдохнуть, — голос Чонина прозвучал где-то сбоку. Он сделал несколько шагов к нему, готовый физически вмешаться. — Давайте я… Но Феликс был быстрее: он ловко подвернулся под руку Чана, перенимая часть его веса на себя. — Я провожу его, — сказал он быстро. — Всё в порядке. Чонин остановился, оценивая. В глазах мелькнуло что-то сложное — досада, понимание, может быть, даже тень жалости. Он кивнул, коротко. *** Дорога до виллы превратилась в медленное, мучительное шествие. Чан то тяжело опирался на Феликса, то пытался говорить неслушающимся языком. — Мы же… мы с тобой… — он тыкал неточным пальцем то в грудь Феликса, то в свою. — Это же не просто так, да? Не просто… Это важно. Я не хочу чтобы… чтобы всё как тогда… Я только начал забывать… Слова были обрывистыми, тонули в пьяном бормотании, но в них проскакивала еле уловимая логика. «Как тогда»? «Забывать»? Кто? О чём? Он втолкнул Чана в спальню, почти уронил на кровать. Тот сразу же грузно осел. А потом и вовсе растянулся на кровати тряпичной куклой. Феликс, стиснув зубы, принялся его раздевать. Действия его были практичными, почти грубыми, без тени нежности. Он стянул туфли, расстегнул брюки, стащил с него вонючую рубашку. И тут его взгляд сам собой пробежал по обнажённому торсу, плечам, шее Чана. Ни свежих засосов. Ни царапин. Ни следов чужой помады. Только пара родинок справа на груди. Чисто. Феликс почувствовал, как по спине пробежало противное, стыдное облегчение. Он ненавидел себя за эту проверку. Ненавидел Чана за то, что тот вынуждал её проводить.  Рубашка, брошенная на пол, смердела незнакомой цветочной-сладкой смесью парфюма. Женской? Мужской? Неважно. Это был запах другого мира, мира, в котором Чан пытался «забывать». — Как я мог забыть свои ошибки? — уставившись в потолок невидящим взглядом, вопрошал Чан. — Какие ошибки? — осторожно спросил Феликс. — Такие! Страшные.— вздохнул он, и его веки прикрылись.  Феликс стоял над ним, глядя на этого сильного, властного человека, превратившегося в беспомощного, испуганного ребенка. Вся его злость куда-то ушла, оставив после себя глубокую, бездонную усталость. Что это за игра? Мучение? Искупление? Чан бормотал что-то уже совсем невнятное, уткнувшись лицом в свои ладони: — Не уходи… не… всё развалится… не как тогда… я не справлюсь… На середине фразы его голова безвольно упала на бок. Грудь начала мирно вздыматься. Феликс молча пошёл на кухню, налил в стакан воды, принёс и поставил на тумбочку у кровати.  Он уже собирался уйти, когда Чан, казалось, провалившийся в сон, резко обхватил его руку. Хватка была слабой, но настойчивой. — Останься… — прошептал он, не открывая глаз. — Просто… побудь. Феликс замер. Секунду. Две. Потом осторожно высвободил свою руку. И вышел, тихо закрыв за собой дверь.  Он шёл по аллее обратно в отель, а в ушах у него ещё стоял этот пьяный, разбитый шёпот: «Я только начал забывать». Он не знал, что забывал Чан. Но ясно понимал одно: в нем самом есть что-то, что кое-кто отчаянно пытается забыть.  *** Хенджин и Сынмин совершали неспешный вечерний променад по тропинкам сада. — Мне так нравится, как лунный свет ложится на листья пальм, — щебетал Хенджин. — Будто жидкое серебро. Совершенно недооценённый цвет в палитре природы. Однажды я нарисовал двенадцать лун Оклахомы… Сынмин шёл рядом, молчаливый, потому что вставить фразу в монолог так и лившийся из Хвана было невозможно. Он обреченно кивал, показывая что слушает. Впереди перед ними предстала беседка как на открытке: увитая жасмином, внутри мягко светил фонарик, отбрасывая романтичные тени.  — О, — с восхищением произнёс Хенджин. — Кажется, здесь кто-то был. Но теперь это наше укромное место. Он шагнул внутрь и обернулся, протягивая Сынмину руку, будто приглашая его на сцену. Тот сделал шаг, огляделся и… неловко передернул плечами. — Здесь… довольно сыро. И пахнет… интенсивно. — Это жасмин, киса. Аромат ночных тайн, — прошептал Хенджин, приближаясь и устраивая ладони на груди Сынмина. — Какая романтичная атмосфера, не находишь? Сынмин сделал крошечный шаг назад, упираясь в перила беседки. Он смотрел в полуприкрытые глаза Хенджина, полные томной поволоки, и…опять кивнул.  — Смотри, — Хенджин раздвинул рукой ветви кустарника у плеча Сынмина, и в образовавшемся проёме между листьями открылась полоска тёмной воды. — Океан ночью — это совсем другая стихия. Не шумная, а… глубоко дышащая. Как спящий великан. Хочется прикоснуться, чтобы почувствовать это дыхание. Его голос стал тише, интимнее. Всё было идеально: свет, запах, звук прибоя вдали, их близость. Хенджин почувствовал, как его собственное сердцебиение участилось от предвкушения.  Сынмин обернулся в направлении руки Хенджина — там действительно темнел океан и кусочек фиолетового неба – а возвращая взгляд к собеседнику, уперся носом в его нос. И резко вздрогнул от неожиданной близости всем телом. Руки взлетели в воздух, он начал заваливаться назад, за перила, нелепо хватая воздух ладонями и ища за что зацепиться. Его лицо в свете фонарика было панически растерянным. Хенджин успел схватить его за лацканы кожаного плаща, спасая от болезненного падения назад.  — Что? Что такое? — выдохнул Сынмин, широко раскрыв глаза. Он смотрел на Хенджина. Тот застыл, вцепившись в плащ. В его глазах промелькнула целая гамма чувств: недоумение, укол боли, тревога и сокрушительное разочарование. — Я… я просто хотел показать тебе тень от решётки на стене, — солгал он, голос внезапно потерял всю свою бархатную глубину и стал тонким, высоким. Он отпустил лацканы, аккуратно расправляя ладонями, и отступил на шаг, давая Сынмину пространство, возможно, впервые за вечер. — Она похожа на… на причудливое игровое поле. Сынмин, всё ещё дыша неровно, кивнул, машинально следуя за его взглядом на стену. — Да… Да, похоже. На… нарды, — пробормотал он, не в силах отвести взгляд от Хенджина, будто ожидая новой внезапной атаки. Между ними повисло тяжёлое, неловкое молчание двух людей, внезапно осознавших, что видят в одной картине разные смыслы.  — Пойдём назад, — тихо сказал Хенджин, уже не глядя на Сынмина. — Здесь… и правда, сыровато. Можно простудиться. Он вышел из беседки первым, даже не проверив, идёт ли Сынмин за ним. Его спина, обычно такая пластичная и выразительная, была прямой и неестественно скованной. Он проиграл. Не Сынмину. А собственному иллюзорному представлению о том, как всё должно быть. И это поражение горчило во рту куда сильнее, чем мог бы горчить неудачный поцелуй. *** Чонин сидел за стойкой ресепшен не изящно, а сжавшись, внимательно изучая экран ноутбука с заставкой, лишь бы случайно не поднять взгляд на разноцветные кресла лобби, где второй час, сцепив руки в замок, сидел Джисон. Он не двигался, только смотрел в сторону ресепшен застывшим взглядом, кажется, даже не моргая. Чанбин, чья способность чувствовать настроение заканчивалась на границе собственного носа, стоял опершись на стойку.  — Слышал? — сказал он, понизив голос до конспиративного шёпота. — Про Феликса и босса. Точно роман. Вчера Чонсоб видел, как он его на виллу почти на руках заносил. Пьяного в дугу! И вышел не сразу! — Он многозначительно поднял брови, ожидая реакции. Чонин медленно, будто с большим усилием, перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни любопытства, ни привычного сарказма. Только холодный, тяжёлый укор. — Чанбин, — произнёс он без эмоций. — на пляже постоялец из номера семь ждёт свой заказанный шезлонг. Иди, убедись, что чайки и коты Мистера Лино не оставили на нем “комплименты”. Заняться тебе больше нечем? Чанбин, не получив ожидаемую поддержку, сморщился и, пробормотав что-то невнятное, поспешно ретировался. И почти тут же к стойке подошёл сам объект сплетен. Феликс. Он выглядел как обычно собранным: волосы в безупречном пучке, рубашка выглажена, на лице даже легкая полуулыбка. Но она не дотягивалась до глаз, под которыми синели тёмные тени усталости. Он прошел за стойку ресепшен и начал перебирать документы. Чонин наблюдал за ним несколько секунд, его взгляд изучал это напускное спокойствие. Потом он сказал тихо, так, чтобы не слышал никто, кроме них двоих: — И давно вы вместе? Феликс вздрогнул, будто его хлестнули, а пальцы замерли на очередном листе.  — Мы… не вместе, — так же тихо ответил он, гипнотизируя буквы. — Пару раз было. И всё. — То есть, — Чонин убрал крошку с клавиатуры ноутбука, — он зажимает тебя по углам, пропадает где-то, потом возвращается и лапает тебя пьяным при всех, и… на этом всё? Щёки Феликса запылали. Он сделал нервный, отмахивающийся жест руками, будто отгонял назойливую муху. — Это просто… ! — он фальшиво усмехнулся. — Меня всё устраивает. Мне нравится.  — М-м, — протянул Чонин с сочувствием. — Хоть вторую порцию бесплатно на обед разрешил брать? Или из бонусов только ночные смены? Феликс резко обернулся, его наигранное спокойствие треснуло. — Тебе важно? — его голос стал низким, злым. — Смотри за своими отношениями. У вас там, — он кивнул в сторону Джисона, все еще сидящего напротив и наблюдающего за происходящим на ресепшен, — уже даже не треугольник, а, наверное, целый квадрат.  Он хотел уйти, отрезать разговор, но Чонин его остановил. Не жестом, а тоном: — Птенчик. Чан — человек с нешуточным скелетом в шкафу, – неожиданно серьезно проговорил он. – Не метафорическим. И то, как он себя ведёт, — это не просто характер. Это последствия. Ты с ними не справишься. Они сожрут и его, и тебя, если ты будешь так близко. Подумай дважды. Вместо того, чтобы испугаться этого предостережения или задуматься, Феликс почувствовал, как гнев, который он давил в себе, оправдывая Чана, наконец вырывается наружу.  — Ты, вероятно, проводил инвентаризацию? — с ненавистью выдохнул Феликс. — Пришлось. Разок. — И что там в этом «шкафу»? Ты ведь знаешь… — Я не могу рассказывать не свои тайны. Не в моей компетенции. – холодно парировал Чонин. — Тогда, — прошипел Феликс. — Я разберусь сам.  Он хлопнул стопкой документов по стойке, развернулся и зашагал прочь. Чонин смотрел ему вслед, и на его лице была написана неподдельная тревога.  Пока тот пребывал в своей тяжелой думе, к стойке подошёл Джисон.  — Чонин, — тихо позвал Джисон, вырывая того из мыслей. Никакой реакции. Чонин замер в своей позе. — Чони, мы можем поговорить? Чонин неспешно поднял голову и перевёл взгляд на пространство в районе плеча Джисона, но не встретился с его глазами. — Мистер Жук, — произнёс он ровным, безличным тоном, который использовал для самых надоедливых гостей. — Чем могу быть полезен? У вас… или у вашей супруги проблемы с номером? — Чони, пожалуйста, не надо так, — сказал Джисон с нажимом, но в голосе слышалась паника. — Мне правда нужно с тобой поговорить. Наедине. Чонин наконец поднял глаза. Они были как две ледышки. — Мистер Жук. Если у вас есть жалоба или пожелание касательно сервиса отеля, вы можете их озвучить здесь.  Джисон сжал кулаки. Он чувствовал, как дорогая брендовая рубашка жмёт его, как смирительная. — Я требую как гость, чтобы администратор меня выслушал! — его голос сорвался на полтона выше. — Ты не имеешь права игнорировать постояльца! Это была ошибка. Игра по его правилам, на его поле. Уголки губ Чонина дрогнули в самой микроскопической, ледяной усмешке. — Вы абсолютно правы, мистер Жук, — он сложил руки на стойке, приняв позу идеального служащего. — Как администратор отеля «Переплетённые сердца», я всецело к вашим услугам. Готов обсудить любые вопросы, касающиеся удобства вашего пребывания: замену белья, график работы ресторана, экскурсии или, например, организацию трансфера для вас и вашей супруги. Всё, что в рамках моей профессиональной компетенции. — Он сделал паузу, давая каждому слову встать между ними. — Каких-либо услуг личного характера в этом перечне нет. Подтекст висел в воздухе: твои чувства, твои оправдания, твоя боль — вне моей зоны ответственности. Ты для меня — номер в базе данных и набор потребностей, которые нужно удовлетворить. И ничего больше. Джисон смотрел в эти холодные, знакомые до боли глаза и видел в них непроницаемую глухую стену. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Что он мог потребовать? Больше полотенец? Более тихого кондиционера? Любви? Последнее явно не числилось в прайс-листе отеля. — Я… — он сглотнул. — Извините за беспокойство. Чонин вежливо, почти незаметно кивнул — тем самым кивком, который означает «рад был помочь, несмотря ни на что», — и снова опустил взгляд на погасший монитор. Его пальцы уже стучали по клавиатуре, будто выводя новые строчки в невиданном отчете. Джисон развернулся и пошёл прочь. Он проиграл не сражение, а саму возможность битвы. Чонин не просто отвергал его — он перевёл их отношения обратно в категорию, откуда они начались: «гость-администратор». И в этот раз оттуда не было выхода к «любимому», к «прости», к «давай поговорим». Только к «чем могу быть полезен?». В груди Джисона невидимый кулак сдавил мягкий податливый мячик. В тысячу раз больнее. *** Феликс проснулся. Он лежал на животе, лицом к простыне, ещё пахнущей кожей и сексом. Тело было тяжёлым, размягчённым удовлетворением, которое уже начало свою необратимую трансформацию в склизскую, знакомую горечь. Он потянулся рукой к противоположной половине кровати — нащупал только холодный, пустой матрас там, где должно было лежать теплое, мерно дышащее тело. Его глаза открылись. Спальня виллы тонула в сизом предрассветном мраке. Чана нигде не было. Феликс не стал вставать, не стал искать. Он просто лежал и смотрел на эту пустоту слева от себя, чувствуя, как по его рёбрам, от ключиц к солнечному сплетению, медленно, неотвратимо расползается ледяная волна признания того, что он уже знал, но каждый раз позволял себе забыть. Опять. Одно слово, которое так точно характеризовало то, что между ними было. Опять горячие губы, опять властные руки и нежные касания, опять момент полной сдачи — и опять это. Холодная постель. Гулкая тишина виллы. И он — один, с телом, которое только что было не его, а теперь снова стало просто его телом, только чуть более грязным, более использованным. Он встал с кровати. Он нашёл свои вещи. Надел их. Не поправлял, не приглаживал.  Перед тем как выйти, он на секунду задержался в дверном проёме, оглядывая пустующую спальню. Взгляд его был плоским, пустым. Усталое принятие правила игры, в которой он согласился быть пешкой. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ночь была ещё глубока, дорожка к основному зданию тонула во мраке. Он шёл не спеша. Просто возвращался на свою клетку на шахматной доске. А когда дверь его собственного номера закрылась, отрезав мир, именно тогда и началось то самое — потребность содрать с себя эту ночь, этот запах, это чувство «опять». В душе под ледяными струями он пытался смыть то, во что снова поверил, почему снова остался. То, что «опять» для него всё ещё лучше, чем «никогда». *** Хенджин заметил её в лобби сразу. Не потому что она была знаменита (хотя была), а потому что она сидела с прямой, почти царственной спиной, а на её коленях, как драгоценный живой аксессуар, дремал чихуахуа в шапочке со стразами и в разноцветных носках. Это была картина, и Хенджин, как мотылёк на огонь, не мог не подлететь. — Прошу прощения за вторжение, — он сделал небольшой, изящный поклон. — Но я просто не могу пройти мимо такого совершенства. И собаки, конечно, тоже. Дженнифер Кулидж подняла на него взгляд из-под широких полей шляпы. Её лицо, знакомое по обложкам, было невозмутимым, но в глазах читалось любопытство. — Спасибо. Это Мистер Пуф. Он снисходительно позволяет себя любить. — О, я бы попросил у него этой милости, — Хенджин сложил руки, как в молитве. Дженнифер кивнула, и он с благоговением взял трясущегося пса на руки, устроив в складках своего шёлкового кимоно. — Ах, ты же крошечный монарх вселенной, не так ли? Весь мир должен лежать у твоих лап. — Он этим и занимается, — сухо отметила актриса, наблюдая, как художник гладит собаку. — А вы…? – Хван Хенджин, художник. – представился он, присаживаясь в соседнее кресло и закидывая ногу на ногу. – Тоже здесь… – Дженнифер указала пальцем на его разнопарные носки: один белый с уточками, другой в цветах австралийского флага. – Лечите разбитое сердце, как все? — О, да! — Хенджин оживился, будто его спросили о любимой теме и поднял ногу выше, как взметнувшийся в небеса флаг. — Методология у них, надо сказать, удивительна. Позволяет посмотреть на свою жизнь по-новому. Дженнифер, вторя своим мыслям, крепко сжала губы: – Да, я заметила, что все тут ищут второй жизни, не разобравшись с первой. – Моё, например, сердце… – вещал Хван, пропустив мимо ушей ее замечание, – оно было разбито вдребезги. Но тут, кажется, клей начинает схватываться. — Неудачный роман? — спросила Дженнифер. — Ужасно неудачный, — вздохнул Хенджин, передавая Мистера Пуфа обратно. — Он был… бизнесмен. Меценат. Весь в делах, в переговорах, в деньгах. Я… я хотел быть его главным проектом. Единственным. Звучит эгоистично, да? — Звучит по-человечески, — поправила его Дженнифер. — И чем закончилось? — Болью. Чудовищной болью. Пришлось уйти. А потом… потом я встретил здесь одного человека. Совершенно не похожего. Он – завораживающая льдинка. Холоден как Кай. Но это только снаружи. Внутри него горит страсть. И, кажется, с ним всё могло бы сложиться. — Кто-то из сотрудников отеля? — её взгляд скользнул по лобби и остановился на Чонине, который в этот момент с отстраненным видом заполнял какие-то бумаги за стойкой ресепшен. — Например, вон тот администратор? В нем определённо есть… харизма. И много льда. Хенджин залился своим смехом, похожим на перезвон серебряных колокольчиков. — О, боже, нет! Хотя… вы не поверите, но я именно так и думал! Целую неделю я был уверен, что между ними роман! — Он наклонился к ней, понизив голос до конфиденциального шёпота. — Представьте: я нахожу в роскошном букете, который он мне подарил, карточку «Прости меня, Ян Чонин». Я был раздавлен! А оказалось… — он махнул рукой, — …оказалось, это всё была чудовищная, нелепая ошибка. Там просто вышла какая-то путаница с букетами. Кто-то извинялся перед этим молодым человеком, но букет попал ко мне. У него, видимо, тоже здесь какая-то любовная драма. Смешно, правда? Дженнифер не засмеялась. Она перевела взгляд с оживлённого Хенджина на неподвижного, как скала, Чонина, разглядывая того.  — Обхохочешься, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая усталость от мужской наивности. — И что же теперь? Вы прояснили отношения с вашим… Каем? — Прояснили! — воскликнул Хенджин, и его лицо снова озарилось. — Он признался, что я — его красота. Но… — его энтузиазм вдруг потух, сменившись детской обидой. — Но он до сих пор меня не поцеловал. Мы болтаем, проводим время, а он… он смотрит на меня так, будто я экспонат в музее, к которому нельзя прикасаться. Что я делаю не так? Дженнифер откинулась в кресле, оценивающе глядя на него. Потом произнесла медленно, расставляя акценты, как реплики в пьесе: — Дорогой мой. Вы всё делаете не так. Вы ждёте, что он войдёт в вашу сказку. Станет принцем в вашем спектакле. Но, судя по всему, он человек из другого жанра. Из документального кино. Вам придется поработать режиссером самому.  Она сделала паузу. Хенджин моргнул. — Перестаньте ждать поцелуя. – пояснила она. – Если хотите поцелуй, то просто поцелуйтесь уже.  — Вы говорите… мне нужно быть режиссёром. — Именно, — кивнула Дженнифер. — Ожидать от кого-то взаимности – неблагодарное дело. Нужно творить отношения своими руками. Она поднялась, взяла собаку на руки, давая понять, что беседа окончена. — Удачи вам, мистер Хван. И знаете, что… – она чуть свела тонкие брови, размышляя. – Оставьте мне свой контакт. Вдруг ваши отношения с вашей льдинкой не сложатся, а мне срочно понадобится купить картину. Или что-нибудь еще. Знаете, я хозяйственный человек…. Хван склонил голову вбок, пытаясь осмыслить сказанное.  *** – Чонсоб, Христа ради, ты можешь держать гирлянду ровнее? – Чонин махал рукой вверх, чтобы тот поднял иллюминацию. – У нас вечер сальсы, а не кривых зеркал.  Феликс, державший стремянку с Чонсобом тихо вздохнул. В небе над пляжем уже появилась еле заметная белая луна, но они все еще не могли закончить с развешиванием новых гирлянд на танцплощадке.  В пляжном баре появился Чан. Он вошёл не шатаясь, но в его движениях чувствовалась расхлябанная, опасная пластика слегка выпившего человека. Он сразу нашёл Феликса. Подошёл вплотную, протянув пальцы к его лицу, игриво ткнул подушечкой указательного пальца в кончик его носа, в одну из веснушек. — Пим! — произнёс он громко. Звук был резким, детским и… унизительным в публичном пространстве бара. – Искал тебя.  Феликс застыл, руки с силой вцепились в стремянку, на которой вертелся Чонсоб, пытаясь рассмотреть картину внизу.  Затем Чан сделал взмах головой и пальцами в сторону виллы. Его губы шевельнулись, и в общий гул помещения прокрался еле слышный, предназначенный только для Феликса шёпот: — Пошли. Кровь отхлынула от лица Феликса, оставив веснушки особенно яркими на внезапно побледневшей коже. Он чувствовал на себе тяжесть множества взглядов — гостей, застывших с бокалами в руках, Чанбина, приостановившего расставление стульев. Чан уже развернулся, удаляясь в сторону виллы. — Не смей, – сбоку от Феликса раздалось злое шипение. Пальцы Чонина впились в его локоть. — Уже весь отель шепчется, — его голос был низким, быстрым и полным неприязни, — Когда Чан машет рукой — это знак, что тебя сейчас драть будут. Когда он хлопает в ладоши — с тебя штаны слетают. Ты хочешь стать живой иллюстрацией к этим сплетням?  Глаза Чонина горели. Он видел ловушку, в которую Феликс сейчас шел широким шагом. И Феликс сделал выбор. Он высвободил свой локоть из его хватки. Не сказав ни слова в ответ на предупреждение. Просто кивнул. И, не глядя больше ни на кого, пошел в сторону, где скрылся Чан.  Чонин остался стоять на месте. Его руки бессильно опустились вдоль тела.  *** Феликс вошёл на виллу вслед за Чаном. Но когда тот, не оглядываясь, скрылся в спальне, Феликс не последовал за ним. Он остановился в гостиной и легко, почти невесомо присел на спинку низкого дивана. И стал ждать. Через полминуты из спальни выглянул Чан. В глазах стояло искреннее недоумение. В чём заминка? Феликс не шелохнулся. Чан вышел из дверного проёма полностью. Подошёл близко, опираясь руками на спинку дивана по обеим сторонам от бедер Феликса. Тот смотрел тяжелым взглядом, сверху вниз. – Хочешь здесь? – ухмыльнулся Чан и, качнувшись вперед, поцеловал его плечо сквозь рубашку. Потерся лицом о его руку как большой, но прирученный хищник. Феликс нервно провёл кончиком языка по сухим губам. Голос его прозвучал тихо, почти робко: — Как у тебя… дела? Вопрос повис в воздухе таким абсурдным, таким чужеродным, что Чан на секунду опешил. Его брови чуть приподнялись.  — С чем связан вопрос? — он поднял взгляд к глазам Феликса. — Беспокоюсь, — тот выдавил это слово, глядя куда-то в район чанового плеча. — Ты стал часто… уезжать. Уходить. Он не сказал «после секса». Не сказал «оставлять меня одного». Но в этом «уходить» он впервые рискнул обозначить свое несогласие с поведением Чана. Сделал шаг из роли безмолвного участника в роль человека, который что-то чувствует. В глазах Чана промелькнуло нечто быстрое и острое — распознание угрозы. Вопрос, требующий эмоционального ответа. Признание вины. Всё, чего не было в их встречах и быть не должно. Он отвел глаза, его взгляд скользнул по интерьеру, будто ища выход не из комнаты, а из разговора. — Всё в порядке. Дела. — его голос стал напряженным. Он сделал шаг в сторону – ушёл от ответа.  Феликс кивнул и расцепил сложенные на груди руки. Сделал вид, что поверил. Он закрыл глаза, опустив длинные, темные ресницы. Внутри всё напряглось в сладком, мучительном ожидании: тёплых пальцев на его щеке, мягких губ, приникающих к его шее. Хоть какое-то прикосновение, которое Феликс сможет с натяжкой расценить за немую заботу. “Я слышу твою тревогу”. Он затаил дыхание. Слушал тишину. Но ничего не происходило. Воздух перед его лицом не сдвинулся от чужого дыхания. Он открыл глаза. Чан стоял ровно там же, где и стоял. Его голова безвольно повисла на плечах. Он устало, с силой провёл ладонью по лицу. — Не могу, — выдохнул он и оттолкнулся от спинки дивана. В этих двух словах было признание полного краха. Не «не хочу». «Не могу». Он физически, эмоционально неспособен переступить через этот порог, ответить на эту попытку близости. Его механизмы сломаны. А может, их никогда и не было. Не глядя больше на Феликса, Чан развернулся и ушёл обратно в спальню. Дверь закрылась негромко, но со щелчком замка. «Проваливай».  Феликс остался сидеть на спинке дивана. Грудь его болезненно сжалась. Он неровно, судорожно втянул в себя воздух — глубоко, до боли в лёгких, надеясь, что от такого количества кислорода мир поплывёт, потемнеет в глазах, и он хоть на миг забудется. Забудет этот взгляд, это «не могу», эту новую жуткую пустоту — не после ухода, а просто попробовав приблизиться и наткнувшись на непробиваемую стену. Но сознание не отключалось. Он проиграл. Даже не в борьбе. В простой попытке быть человеком с другим. Чану не нужен был человек. *** По пляжу разносились звуки ритмичной сальсы, в темноте мигали цветные гирлянды, гости отеля пили коктейли, пританцовывали под зажигательные мотивы. Чонин, делая обход танцпола, увидел их ещё издалека. Дженнифер возлегала на шезлонге под гигантским зонтом, как королева под балдахином. Джисон сидел на краю соседнего лежака, склонив голову, — не спутник, а приложение к роскоши. Чонин рефлекторно развернулся, чтобы уйти другой дорогой. Но её голос, пронзительный и привыкший к немедленному повиновению, настиг его сквозь барабанные ритмы: — Мальчик! Администратор! Он застыл на месте. Плечи на секунду напряглись, затем расслабились. Он повернулся, и на его лице уже была готова безупречная улыбка вежливого внимания. Он подошёл. — Чем могу быть полезен, миссис Кулидж? — Принеси мне «Мохито». Но чтобы мяту именно потолочь, а не просто так бросить, — она сказала это, не снимая солнцезащитных очков. — И побыстрее. Чонин стоял, превратившись в изваяние из льда и форменной ткани. Он кивнул быстро, механически. Как очень красивый, очень дорогой робот, в программу которого внесли очередную команду. Джисон, наблюдавший за этим, не выдержал. Ему стало физически плохо от этого зрелища — от того, как человек, которого он любит, превращается в обслуживающий персонал для его жены. — Не надо, Джен, — он быстро встал, голос звучал неестественно громко. — Я сам. Мне… мне приятно будет сделать это для тебя самому. Он бросил короткий взгляд на Чонина, полный немой мольбы: «Уходи. Пожалуйста, просто уходи.» Чонин его поймал и быстро отвел глаза к нейтральному океану. Тот мог бы покрыться тонкой коркой льда под его презрительным взглядом.  — Как пожелаете, — сказал он ровным голосом, слегка склонив голову в сторону Джисона. Он развернулся и направился к бару. Джисон не раздумывал. Он бросился за ним, настиг в нескольких метрах от зоны барных столов. — Чони, — прошептал он, заходя вперёд и блокируя путь. — Пожалуйста. Выслушай меня. Хотя бы пять минут. Я… — Мистер Жук, — перебил его Чонин. Его лицо озарила еще более сияющая, абсолютно фальшивая улыбка, от которой становилось холодно. — Бар вон там. Я передам бармену, что миссис Кулидж предпочитает мяту потолочь. Уверен, он учтёт это пожелание. Хорошего вам вечера. Он сделал шаг в сторону, обходя Джисона с той же лёгкостью, с какой обходят мешающую тумбочку, и продолжил путь к бару. Он что-то сказал бармену, указал пальцем в сторону их шезлонгов, кивнул и, не оглядываясь, ушёл по тропе к зданию отеля, растворившись в толпе. Джисон остался стоять, чувствуя, как жар стыда и бессилия поднимается к его лицу. Он медленно побрёл к бару, забрал чертов «Мохито» и понёс его обратно, держа бокал так, будто нёс собственное сердце на блюде. Дженнифер наблюдала за всей этой пантомимой из-за тёмных стёкол своих очков. Когда Джисон поставил перед ней бокал, она медленно сняла очки.  — Ты ему не сказал сразу, да? — с наигранным огорчением покачала она головой, будто разбирала сцену из любимого сериала. — А? — Джисон сделал вид, что не понял вопроса. Но по спине пробежал предательский мороз.  — Тот, ради кого ты всё это затеял. Красивый мальчик. Правда, холодный. — Она с лёгким презрением отпила коктейль. — Только вот беда: он презирает тебя. За твою настоящую жизнь. И, конечно же, за меня. Не так ли? Джисон молчал, сжимая пальцы в кулаки, разжимая и повторяя это действие вновь. Искать слова в оправдание было бесполезно. Она не спрашивала — она видела больше, чем сам Джисон. — У него очень… выразительные глаза, — продолжила она, как бы размышляя вслух. — Особенно когда он смотрит на тебя. А ты, когда смотришь на него, выглядишь так, будто тебя только что высекли. — Она сделала паузу. — Интересная динамика. Это и есть то самое “настоящее”, которое ты тут так жаждал? В её тоне не было ревности. Скорее любопытство коллекционера человеческих глупостей. Она изучала его, как изучают неудачную картину в поиске “что же хотел сказать автор?”. — Тебе показалось, — выдавил Джисон. Слова прозвучали жалко и неестественно даже в его собственных ушах.  Дженнифер фыркнула — коротко, беззлобно. — Милый, я тридцать лет в «мыле» снимаюсь, — напомнила она мягко. — Могу с закрытыми глазами отличить, где люди играют… — она ткнула в него наманикюренным пальцем с перстнями, — …а где — живут. — Она кивнула в сторону бара, где исчез Чонин. — Он — живёт. По своим, видимо, дурацким правилам. А ты… ты сейчас в какой-то жуткой, нескончаемой сцене, где забыл текст. Она на секунду замолчала, её взгляд стал отстранённым. Она думала не о его разбитом сердце, а о практических последствиях, итоговой смете этого каприза. — Ну что ж, — протянула она наконец, возвращаясь к своему коктейлю. — Значит, мой мальчик получил свой наглядный урок. Оказывается, «настоящее» бывает очень колючим. И, что обиднее всего, — совершенно неблагодарным. — Она посмотрела на него поверх бокала, и в её глазах промелькнуло нечто вроде… удовлетворения. — Знаешь что? Я даже рада, что это случилось именно здесь и сейчас. В этих дешёвых декорациях. Представляю, во сколько бы мне обошлась подобная драма на красной дорожке в Каннах или на моей же съемочной площадке. Здесь, по крайней мере, убытки — чисто моральные. И исключительно твои. Она снова надела очки, отрезая разговор. Тема закрыта. Эксперимент дал результаты, выводы сделаны, бюджет не пострадал. А её муж сидел рядом, раздавленный не столько её словами, сколько их неожиданной точностью и полным безразличием к его боли, которая для неё была всего лишь побочным эффектом невыгодной эмоциональной инвестиции. *** Дверь номера 19 открылась после третьего, нетерпеливого стука. Сынмин появился на пороге в домашних штанах и футболке. Поприветствовать гостя и, тем более, выяснить цель визита ему не дали. Хенджин, в ослепительной рубашке цвета фуксии, расшитой стеклярусом, уже вцепился ему в запястье. — Ты спишь? Неважно, просыпайся! Мы опаздываем. — он ворвался в номер, таща за собой Сынмина. — Сегодня же вечер сальсы в лаунж-баре! — Его голос звенел фальшивой бодростью. — Надевай разноцветные носки! — Что? Нет, мы… — Сынмин попытался отдернуть руку, но хватка была железной. — Мы ничего не планировали. И я… — Планы — это для скучных людей, а мы с тобой — огонь и вода, помнишь? — Хенджин, не слушая, уже тащил его к его же шкафу с одеждой. — Всё уже началось, ты только представь — ритм, страсть, только тела в движении! Сынмин резко остановился, цепляясь за дверной косяк для надежности. — Хенджин, мы же весь день были вместе. Завтрак, пляж, бассейн… Я… мне нужен был вечер. Чтобы перезагрузиться. Чтобы сделать свои дела. «Свои дела». Эти слова, сорвавшиеся с его языка, повисли в воздухе между ними. Хенджин обернулся. Его улыбка не исчезла — она застыла. Его пальцы всё ещё сжимавшие запястье Сынмина ослабли и разжались. — Перезагрузиться… — повторил он. — От меня? Я, что, надоел тебе? — Нет! Просто… Просто… — Сынмин метался, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Мне просто нужно побыть одному, это нормально! — Нормально? — голос Хенджина стал глухим и немного озадаченным, потеряв все остатки игривости. Он толкнул Сынмина назад и прижал его спиной к стене. Нежно, но неотступно уставившись в карие глаза. — Что нормально? Твоё отстранение? Твое одиночество? Ты целый день был со мной, а теперь тебе срочно нужно перезагрузиться? Почему ты постоянно отталкиваешь меня, как только я подхожу чуть ближе? Сынмин вжался в стену. Глаза его бегали, дыхание стало коротким, прерывистым. Он не боялся Хенджина. Он боялся этого чувства — что его насильно вытаскивают из его кокона, разрывают его защитные оболочки. Паника, холодная и знакомая, поднималась по позвоночнику. — Я… я не отталкиваю… — выдавил он. — Я просто… дышу… — Неправда. — Хенджин придвинулся ближе, и стало заметно, как его “солнечная” маска дала трещину – в его глазах, наконец, проступила мучительная боль. — Ты отталкиваешь. Каждым своим вздохом, каждой клеточкой. Ты написал отчет о моей красоте, а теперь не можешь вынести мою близость дольше шести часов подряд?  – Хенджин. – Сынмин взял его за плечи, слегка поглаживая. – Это не так. Просто мне нужно…  – Докажи, что это не так. – перебил его Хван. – Поцелуй меня. Прямо сейчас. Чтобы я поверил. Он сказал это не как соблазнитель, а как проситель, у которого заканчиваются последние аргументы. Его лицо было обреченным. Взгляд блуждал по лицу Сынмина, ища удовлетворительный ответ. Тот смотрел на него. На эти требовательные, полные надежды губы. На эти глаза, которые ждали чуда. Мозг его лихорадочно соображал, ища правильный, логичный выход из тупика.  Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, наклонился и коснулся губами щеки Хенджина. Сухо, быстро, почти по-братски. Жест утешения, а не страсти. В невидимой графе «физический контакт» проставился статус «выполнено». Хенджин не двинулся. Только отвел взгляд. — Ладно, — тихо сказал он, отступая.  Сынмин смотрел в эти потухшие глаза и чувствовал себя монстром, опорочившим эту майскую розу. Он не смог дать того, что было нужно. Щемящий укол вины пришелся прямо под ребра слева.  — Давай сходим. На сальсу. Ненадолго. На полчаса, — быстро выпалил он, уже отступая к двери за своей парой обуви. — Просто чтобы… посмотреть. Хенджин смотрел куда-то вглубь себя, пытаясь уместить в коробку эту неловкую ситуацию и затолкать ее как можно дальше в мысленный чулан. Лишь бы перестать чувствовать собственную ненужность и вновь стать тем, кого он собственноручно собрал по кусочкам — дружелюбным, всегда радостным дурачком. — Да, — монотонно согласился он. — Просто посмотреть. *** Джисон стоял, прислонившись к стене рядом с комнатой Чонина. Он ждал, размеренно крутя в руках свернутый в трубку буклет отеля.  Прошло минут сорок, прежде чем вдалеке послышались шаги — ровные, энергичные даже в конце длинной смены, узнаваемые. Чонин появился из темноты в конце коридора. В руках у него была папка, на лице — усталость. Он шёл, глядя прямо перед собой, привычным движением расстегивая первые пуговицы рубашки. За три шага до своей двери он поднял взгляд. И увидел его. Взгляды встретились на долю секунды. В глазах Джисона — мольба, отчаяние. В глазах Чонина — ледяная пустота.  Джисон не успел открыть рта, как Чонин резко развернулся на каблуках и, ускоряя шаг, направился в обратном направлении по коридору. Он сделал это так естественно, будто шёл-шёл и вспомнил, что забыл документ на стойке. Джисон смотрел, как его удаляющаяся спина растворяется в темноте, и ощущал нечто большее, чем отчаяние. Он ощущал небытие. Он ждал гнева, агрессии, даже крика. Он готовился биться и каяться. Но Чонин не хлопнул дверью. Не крикнул «убирайся». Ни слова. Ни жеста.  Он просто стер своё присутствие из этого пространства, будто этого эпизода никогда и не было.  Статус “Отвергнут”. Чонин низвёл его до уровня пустого места. Звук шагов затих. В коридоре снова воцарилась мёртвая тишина. Джисон медленно сполз по стене на пол, уткнувшись лицом в колени.  *** Ровно в восемь утра раздался тихий, но настойчивый стук в дверь номера 29. Хенджин, спавший в позе младенца, открыл глаза. Потом – дверь. На пороге стоял Сынмин. В руках — поднос с двумя чашками кофе и пухлыми круассанами. На лице виноватый, почти панический взгляд. — Я… подумал, что ты, возможно, ещё не завтракал, — выдавил он, глядя куда-то в район дверного косяка. — И принёс. Кофе. И… это. Он протянул поднос. Хенджин, всё ещё в шелковом халате, с растрепанными волосами, сонно моргнул, но в его глазах тут же вспыхнуло удивление. Он принял поднос, пальцы на секунду коснулись пальцев Сынмина. — О, котёнок, – тепло мурлыкнул Хенджин, – это так… неожиданно. И мило. Он усадил Сынмина на край кровати, сунул ему чашку в руки, а сам устроился напротив, поджав ноги. Сынмин наблюдал, как Хенджин с наслаждением отламывает кусочек круассана, и чувствовал себя жуликом. В кармане его брюк лежал скомканный распечатанный листок «7 способов проявить спонтанную заботу». Пункт третий: «Неожиданный завтрак». Галочка. Выполнено. Но радости не было. Был лишь страх, что его раскусят. – Ты в носках? – прервал ход его мыслей Хенджин.  – Что? – удивился Сынмин. – Сервис от отеля. Нужно носить разнопарные носки. Я как раз планировал надеть. – он кивнул на два разноцветных носка, лежавших посередине кровати. – Не поможешь?  Хенджин элегантно закинул ногу к Сынмину на колени и мягко проехался носком по внутренней стороне его бедра. Тот уставился на протянутую ему лодыжку и почувствовал, как холодная пятка упирается прямо в его ногу. Слишком опасно. Слишком близко. – И… что мне делать? – выдавил Сынмин.  – Надеть носок. – игриво ответил Хенджин, слизывая крошки с пальца с чувством, с расстановкой.  Сынмин смотрел. И медлил.  Хенджин отпил кофе и придвинул свое лицо ближе к нему.  — С тобой что-то не так, — сказал он задумчиво. — Ты сидишь, как на иголках. Будто принёс не кофе, а… заявление о разводе. Сынмин вздрогнул. Он поставил чашку на поднос. — Нет. Всё так. Просто я… — Он вскочил, сбрасывая ногу с колен, и начал мерить шагами комнату, заложив руки за спину, как полководец перед битвой. — Я провёл анализ. Вчерашнего вечера. И предыдущих дней. И пришёл к выводу, что интенсивность наших… встреч… превышает мою стандартную норму социального взаимодействия. Хенджин молчал, наблюдая за его марш-броском от мини-бара к окну и обратно. — У меня есть дела! — выпалил Сынмин, развернувшись к нему. — Ежедневный аудит расходов. Чтение отраслевых отчётов. Планирование следующего квартала. А ещё… у меня есть личные проекты. Я, например, собираю коллекцию минералов! У меня есть образцы! Их нужно каталогизировать! А вместо этого я… — он беспомощно махнул рукой в сторону Хенджина и подноса, — …я читаю статьи о спонтанности и ношу завтраки! Он не мог сказать «ты меня душишь». Он мог сказать только «у меня нет времени на каталогизацию минералов». Хенджин смотрел на него. И видя это смятение, эту искреннюю, неловкую попытку объясниться, он почувствовал нежность. Сносящую все на своем пути. И решимость. Решимость расставить приоритеты, дать Сынмину аргументы, которые решат все его волнения. Он без спешки поставил свою чашку. Поднялся с кровати. Сделал шаг навстречу Сынмину, который замер посреди комнаты, словно загнанный в угол собственным потоком слов. — Замолчи, — мягко сказал Хенджин. — Просто… замолчи на минутку. Хенджин приник к нему всем телом. Его губы, нежные и влажные, как лепестки розы после дождя, опустились на окаменевшее изваяние Сынмина. Если бы не тепло его ладоней, которые мягко, но настойчиво прижимались к щекам Сынмина, заставляя кожу под ними медленно оттаивать и гореть, — он бы так и остался застывшим памятником самому себе. Он робко – делая над собой усилие, хмурясь – приоткрыл рот, лишь обозначая, что ему это не неприятно. Его руки, повинуясь какому-то дальнему, забытому инстинкту, запоздало поднялись. Сначала неуверенно легли на талию Хенджина, ощутив под тонким шёлком хрупкость его тела и напряжение мышц. Потом медленно, с осторожностью, поползли вверх по спине, разглаживая складки кимоно. Хенджин был как сама нежность в жестких руках Сынмина. Тот боялся дышать, боялся, что его грубые пальцы помнут, уронят, раздавят это хрупкое чудо ненароком. Хенжин с шумом втянул воздух, а с ним и поцелуй, и все накопившееся предвкушение, и сжался в твёрдых, неуклюжих объятиях Сынмина от щемящего, сладкого и невыносимого чувства в груди. Он оторвался, оставив на губах Сынмина влажный след. Его улыбка была нежной, но в уголках глаз дрожали невесомые морщинки усталости. — Вот видишь, — прошептал он. — Не страшно. Ты — сосуд. А я просто водичка. Я принимаю форму, которую ты мне дашь. Сынмин смотрел на него нечитаемым взглядом. Его разум, оглушенный сенсорной перегрузкой, отчаянно искал категории: протокол завершен, результат положительный, субъект не проявлял агрессии… Но что-то в этом взгляде карих глаз, в этой улыбке, которая была скорее печалью, ломало все алгоритмы. Сынмин вытянул шею. Неловко, медленно, как слепой котенок. Он сам потянулся к этим манящим, идеальным по форме губам, которые только что отдалились. *** Феликс с подносом собирал пустые стаканы у бассейна, когда за спиной раздалось: — Феликс, привет. Это был Джисон.  Тот вздрогнул и обернулся. Он пристально смотрел на гостя, выбирая обращение. И наконец сказал:  — Мистер Жук. Чем могу помочь? — Пожалуйста. – Джисон сложил брови домиком, а руки в умоляющем жесте. – Мне нужно поговорить с Чонином. Ты… ты можешь помочь? Просто передать ему, чтобы он встретился со мной. Хотя бы на пять минут. Феликс посмотрел на свой поднос, куда-то за спину Джисона, на незримый ресепшен… — Нет. — Я не прошу заступаться за меня! Просто… передай. Скажи, что я буду ждать его в любом месте, в любое время. Он сам выберет. Я… я больше не могу так, — голос Джисона сорвался, в нём были неподдельные скорбь и отчаяние. — Я не курьер, — холодно сказал Феликс. — И не сводник. Ваши личные дела меня не касаются. Извините. Его пальцы крепче сжали поднос.  – Феликс! Ты – мой последний шанс! Пожалуйста.  Администратор лишь безучастно обошел его и направился ко входу в отель, оставляя Джисона стоять в одиночестве среди опустевших шезлонгов. Он видел Чонина сегодня утром и все те дни после приезда этой актрисы. Тот был безупречен, как всегда. Но Феликс, знавший его уловки, видел напряжение в челюсти, неестественную резкость движений, пустой взгляд, застывший где-то за спиной собеседника. Его даже перестали интересовать гороскопы, которые Чанбин продолжал исправно приносить каждое утро, будто ничего не замечая. А может, и не будто?.. Это не была обычная усталость. Это было страдание, закатанное под блеск профессиональной брони. Совсем не такой как в те дни, пока не вскрылась правда о жене. Тогда Чонин, хоть и пытался оставаться в своей роли администратора, был… живым. Феликс ухмыльнулся: странно, если Чонин думал, что никто не видит их переглядываний, случайных касаний. Это было так неестественно для него и… чертовски мило.  Пока Феликс шёл по служебной дорожке к кухне, в нем поднял голову червь сравнения. Их с Чаном «отношения» (если это можно было так назвать) строились по одной схеме и были лишены всех этих ненамеренных мелочей. Чан приходил, когда хотел. Уходил, не объясняясь. Их связывали молчаливые ночи и взаимное использование. Никаких выпадений из кладовки посреди дня, никаких длинных разговоров за обедом, никаких попыток прорваться сквозь глухую оборону. Однажды Чонин сказал Феликсу, что он хочет, чтобы его “желали со всей страстью”. Вероятно, это оно и было. Джисон, этот врун и альфонс, желал и боролся. Он унижался, умолял, пытался пробить ледяную стену Чонина с отчаянностью утопающего.  И от этого в груди Феликса кольнуло что-то острое и неприятное — не зависть, а сожаление. Сожаление о том, что его собственная арка выглядела такой пустой на фоне этой громкой, болезненной, но настоящей катастрофы чувств. Он донёс поднос до кухни, поставил его, и долго смотрел на струю воды, смывающую пену со стаканов. *** – Черт, – Чонин раздраженно постучал пальцами по столешнице ресепшен. – За носки выставили сумму в два раза больше. Как будто они золотые. Придется согласовывать деньги с боссом. Причем сегодня.  Феликс, стоявший рядом и заполнявший какие-то формы, неловко сжал свой идеальный блондинистый пучок волос, словно он мог растрепаться от работы с бланками.   – Боюсь, что его нет. – ответил он. – Что? Опять?... – удивился Чонин, откидываясь на спинку стула. – Птенчик. Что происходит? Где он? Между ними повисла давящая тишина. Феликс уставился себе под ноги. Если бы он сам знал ответы на все эти вопросы!   – Я не знаю. – тихо сказал он. Чонин тяжело выдохнул и, устало потерев глаза, вернулся к просмотру счетов. Бумага под пальцами зашелестела. Взгляд Чонина бежал по строчкам – он будто потерял весь интерес к Феликсу.  – И как тебе? – вдруг спросил Чонин, не отрываясь от своего дела.  Ручка в руке Феликса застыла. Он сам молчал. – Это то, чего ты хочешь для себя?  Феликс чувствовал, как его уши, щеки, шея полыхают от стыда перед Чонином. Хотя и сам не понимал, почему он должен стыдиться перед ним.  – Феликс… – Чонин поднялся со своего места и тронул его за предплечье.  — Джисон, – вдруг сказал тот, поправляя воротник рубашки, словно так было легче дышать. Чонин инстинктивно убрал руку и отступил на полшага, застигнутый врасплох. – Он просил о встрече с тобой.  – И что? — Чонин отвернулся, делая вид что это касалось не его. – Может быть, ты…  — Птенчик. Прости, но это тебя не должно волновать. Как ты там сказал, “Следи за своими отношениями”? — Чонин невесело усмехнулся. – Это просто…  — «Просто» — это у меня с… — грустно перебил его Феликс. — Мы не говорим. Мы, в лучшем случае, занимаемся сексом. А потом я иду работать, а он сбегает.  Он пристально смотрел на Чонина. — Он уезжает. Дай ему пять минут. Не чтобы изменить свое решение. – Феликс неосознанно погладил столешницу. – Я знаю, каково это, когда вы расстаетесь, и ты не можешь поговорить… ничего не можешь, – совсем тихо договорил Феликс.  — А у тебя тоже жена была, что ли? – язвительно спросил Чонин, поворачиваясь к нему.  Лобби было почти пустым в тихий послеобеденный час, поэтому шаги Чана, вошедшего в отель, невозможно было не услышать. Запах перегара наполнил пространство. Чонин тут же схватил счет за носки. — Мистер Бан, нужно подтвердить расходы на последнее указание Директора по клиентскому сервису. — Он положил листок на стойку, рассчитывая, что босс подойдет к ним. Но Чан шел по касательной, будто не слыша слов Чонина. Он заметил спину Феликса, склонившегося над бланками, лишь бы не встретиться взглядом с Чаном. Без предисловий, без намёка на игру или улыбку, просто проходя мимо, рука Чана со звонким шлёпком опустилась на ягодицу Феликса. Удар был не болезненным, но громким, демонстративным, владельческим.  Тот вздрогнул. Ручка выскользнула из его пальцев и покатилась по стойке. Он не обернулся. Просто застыл, уставившись в пустоту перед собой, а его уши и шея моментально залились густым багровым румянцем стыда. Тишина, наступившая после хлопка, была звенящей. Чонин отпустил свой листок, сверля глазами босса. Его голос прозвучал ровно, но подчеркнуто строго: — Мистер Бан. Так нельзя поступать. С Феликсом. Все в лобби замерли.  Чан медленно повернулся к Чонину. Его лицо выражало лёгкое недоумение. Он чуть склонил голову. — А в чём, собственно, проблема? — спросил он, разводя руками в искреннем, наглом удивлении. — Мой отель. Мои правила. Мой администратор… — он смотрел на Чонина надменно, отвечая на его жесткий взгляд. — Хочу — трахаю. Хочу — нет. И тебя, — он окинул Чонина оценивающим взглядом с ног до головы, — могу. Просто не хочу. Чонин застыл, шокированный этой беспрецедентной наглостью. Его острый язык и вся его язвительность разбились о каменную стену «имею право». Его рот был чуть приоткрыт, в глазах бушевала смесь ярости и полного бессилия. Что можно ответить на это? Ничего. Потому что это был его отель. И он только что публично с особым цинизмом объявил Феликса собственностью. Довольный произведённым эффектом, Чан кивнул и, не добавив больше ни слова, ушёл в направлении своего кабинета.  Чонин смотрел вслед и все еще не мог поверить в происходящее.  Феликс наконец пошевелился. Он поднял упавшую ручку, аккуратно положил её на стойку, а затем заправил за ухо фантомную выбившуюся прядь волос. — Извините, — сказал он тихо, сконфуженно. — У меня... мне… в подсобке. Инвентаризация. И быстро зашагал к двери «Staff Only». Чонин остался один. Он медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу. Но глубокое, беспомощное отвращение — и к Чану, и к этой ситуации, и, возможно, немного к самому себе, потому что он был свидетелем и ничего не мог изменить — никуда не делось. *** В номере 19 восстановилось умиротворение. Хенджин, как лиана, обвивал Сынмина сзади, положив подбородок ему на плечо, вдыхая запах его кожи. — Сегодня, — прошептал он губами в его шею, — всё будет по-твоему. Ты — главный. Я — послушная вода. Куда скажешь, туда и потеку. — Мне… сегодня нужна тишина. – Сынмин ответил честно, не думая о последствиях. – Просто посидеть. Может, почитать. — Прекрасно! — Хенджин отпрянул, будто получив задание. — Я буду тихим, как мышка. Ты даже не заметишь. Он устроился в кресле напротив, достал блокнот и карандаш. Сынмин окинул его подозрительным взглядом, но сел за стол и открыл ноутбук. Он быстро погрузился в чтение длинной статьи о сборке масштабных моделей парусных кораблей XVIII века. Минут пять царила идиллия. Потом начался лёгкий, назойливый скрип карандаша. Потом — вздохи, шорох шёлка и скрип кресла, когда Хенджин то и дело менял позу. В десятый раз. Сынмин старался не замечать, все громче проговаривая в своей голове текст о различиях такелажа брига и шхуны.  — О! — не смог сдержать любопытство Хенджин, заглянув через плечо. — Это что, чертежи? Ты проектируешь здание? Сынмин вздрогнул, оторвавшись от текста. — Нет. Это… инструкция по сборке модели фрегата «Паллада». В масштабе 1:96. — Корабль! — голос Хенджина звенел восторгом. Он облокотился локтями о стол, входя в пространство Сынмина без приглашения. — Как романтично! Ты сам собираешь? Сколько времени уходит на одну мачту? А паруса ты делаешь из настоящей ткани? Вопросы сыпались, как горох. Сынмин стиснул зубы. Его пальцы судорожно сжали край стола. Он пытался быть любезным — ведь Хенджин «сидел тихо». — Да, сам. Мачта… зависит. Паруса — из специальной… — он замолчал, чувствуя, как мысли путаются под этим напором. — У тебя, наверное, должны быть очень точные и терпеливые пальцы, — томно заметил Хенджин, проводя своей ладонью по его обнажённому запястью. Сынмин подавил вздох. Он пытался быть любезным, но… — Это требует концентрации. — О, я понимаю! — его голос прозвучал уже без прежней игривости, с ноткой мелодраматической тоски. — Киса, а ведь эта статья… она такая серьезная. Хочешь, я лучше расскажу тебе про то, как однажды рисовал настоящую каравеллу в лиссабонском порту? Она была вся в рыжих от ржавчины пятнах, как леопард… — Пожалуйста, — голос Сынмина был ровным, но в нём послышалось стальное напряжение, — мне нужно это дочитать. К вечеру. «К вечеру». Эти слова прозвучали для Хенджина как клеймо: «До вечера ты мне неинтересен». Он отступил назад и начал нервно перебирать складки своего кимоно, обвивая шёлк вокруг пальца и снова расправляя. Тишина для “мышки” оказалась пыткой. Он чувствовал себя невидимкой. Скучной. Ненужной. Не было восхищённых взглядов, вопросов, смеха. Была только спина Сынмина и мерцающий экран. Он подошёл с другой стороны. Присел на край стола, загородив собой половину экрана. Шёлк его халата спал с плеча, обнажая ключицу.  — Здесь так тихо, — прошептал он, ловя взгляд Сынмина, который упрямо не хотел отрываться от текста. — что в ней слышно, как бьётся сердце. Хочешь, послушаешь моё? Сынмин отвёл усталый взгляд от экрана и посмотрел на него – человека, который был готов на все ради того, чтобы захватить чужое внимание. Не говоря ни слова, он протянул руку и нашел пальцы Хенджина, беспокойно теребившие край кимоно, взял их и просто положил себе на колено, прижав своей ладонью сверху. Фиксируя. Заставляя слезть со стола и пересесть на кресло рядом. — Сиди, — сказал он тихо, но с непререкаемой интонацией, возвращаясь к статье. — И не двигайся. Ты же хотел быть водой. Вот и будь. Я рядом. Хенджин, покорившись, опустился в соседнее кресло. Его рука под чужой, тёплой и тяжёлой ладонью была как в капкане. Но это был не неприятный капкан. А наоборот – подтверждение, что он здесь, его держат, его присутствие ощутимо и весомо.  Он перестал дёргаться. Он сидел, глядя на профиль Сынмина, склонившегося над текстом о кораблях, и чувствовал странный покой. Это было не то, чего он хотел, не так, как поступали другие. Но пока его рука была под той рукой, он знал, что его не прогнали. Уголок губ Хенджина поднялся в легкой улыбке. *** Феликс стоял под душем. Вода была ледяной — он выкрутил регулятор до предела, пока тонкие струи не начали колоть кожу как тысячи мелких игл. В руке он сжимал жёсткую мочалку и яростно, до красноты, скрёб ею по плечам, груди, бёдрам, пытаясь содрать этот день и каждый прошлый. Сдирал память о прикосновениях, которые заставляли его терять голову, а теперь вызывали тошнотворное, липкое чувство унижения. Каждое место, где оставался синяк или след от зубов, он тер особенно усердно, будто пытаясь стереть саму кожу, на которой они отпечатались. Он выключил воду. Резкий шум сменился гулкой тишиной, нарушаемой лишь его собственными редкими всхлипами. Он вышел, не вытираясь, и остановился перед зеркалом. Ладонью грубо смахнул полосу конденсата. Отражение, которое ему открылось, было чужим. Синие губы. Глаза, обычно яркие, были опухшими, с красными потрескавшимися сосудами от недосыпа. На бледной коже груди и шеи алели засосы и следы от трения мочалкой. На скулах горели красные пятна стыда. Он вглядывался, но не видел желанного любовника, объекта страсти. Он видел заложника своих собственных поломанных фантазий и чужой токсичности. «Это не то, чего я хочу.» — мысль пронеслась ясно, как стрела. «Хочу, чтобы он смотрел на меня, а не на свое прошлое. Хочу, чтобы он оставался. Не сбегал в ночь, будто совершил преступление. Раз за разом. Я хочу... чтобы это было сложно. Чтобы нужно было договариваться, спорить, искать слова. А не это... безмолвное пользование.» Он схватился за край раковины, пальцы вжались в поверхность с силой. Дрожь, уже не от холода, а от внутренней бури, пробежала по его спине. «Но когда он зовёт... черт возьми, когда он смотрит на меня тем взглядом, в котором есть хоть капля нужности, и... моё тело предаёт.» Его взгляд упал на синяк чуть ниже ключицы. Он помнил всегда уверенные руки Чана, его запах кожи, этот миг полного, животного растворения, когда мир сужается до точки соприкосновения... перед тем как наступит пустота.  Он закрыл глаза, глотая ком в горле. «И я иду. Снова. Как последний идиот. Потому что даже эта унизительная пустота после него... кажется лучше, чем та, старая. Та, где я был просто выброшен, как мусор. Здесь, хоть и больно, хоть и стыдно... но я хоть кому-то нужен.» От этой мысли о собственной ущербности внутри всё вспыхнуло ненавистью. Его взгляд упал на тюбик зубной пасты, лежащий на краю раковины. Одним резким, смазанным движением он швырнул его в стену. Почти пустой тюбик ударился о кафель с глухим шлепком и упал на пол. Феликс стоял, тяжело дыша, глядя на этот нелепый акт ярости. Так глупо. Он наклонился, поднял тюбик, поставил его на место. Привёл в порядок единственное, что ещё мог. Себя — уже нет. *** На уединённой дорожке за массажным домиком пахло влажной землей и цветущим жасмином. В сгустившейся темноте вечера Чонсоб, зевая, заливал из шланга один единственный куст.  Из тени вышел Джисон. Он выглядел не просто измотанным, а выжатым, как лимон, но все же улыбнулся. — Чонсоб. Привет. Мне нужна твоя помощь. Не по работе. Тот вздрогнул, обернулся, и его лицо озарилось неподдельной радостью. — Джисон! А где вы были? Без вас убирать водоросли с пляжа — вообще нереально! А эти носки… я уже сбился со счёта, кто какой ананас получил… — Слушай, — Джисон перебил его, понизив голос. Он сделал шаг ближе. — Ты должен организовать мне встречу с Чонином. Только тихо. Чтобы никто не знал. Чонсоб моргнул, медленно переваривая информацию. — А… а зачем? Он же на ресепшен всегда. Подойдите и поговорите. Хотя… — он тоже понизил голос, — он в последние дни какой-то недовольный всем ходит. — Он не хочет разговаривать, — сквозь зубы выдавил Джисон, его пальцы в карманах брюк бессознательно сжались в кулаки. — Ты можешь сказать ему, что это важно. Скажи, что я… — он замолчал, борясь со словами, которые собирался излить на этого человека, — …что я должен ему кое-что вернуть. Лично. Лицо Чонсоба просияло пониманием. — О! Денег должны? — Он кивнул с глубоким сочувствием. — Он этого не любит. Лучше отдайте.  — Нет, не деньги, Чонсоб! Я… — Отчаяние прорвалось наружу, и Джисон, сам не веря своим словам, сказал то, что сказал: — Я влюблён в него. Понимаешь? И я всё испортил. И теперь он меня ненавидит. И я должен это исправить, или я сойду с ума. Чонсоб замер с приоткрытым ртом. Шланг в его руке наклонился, и струйка воды зажурчала на ботинок. Его мозг, обычно занятый простыми категориями (полить/не полить, убрать/не убрать), может быть впервые в жизни столкнулся с задачей такой сложности. На его лице отразилась целая гамма чувств: потрясение (как в кино!), восторг (настоящая драма у него на глазах!) и полная, абсолютная неспособность вычислить следующий шаг. — А… а вы разве не женаты? На той… знаменитости? — выдавил он наконец. Джисон сжал веки, будто от физической боли. — Женат, — прошипел он. — Но, Чонсоб, всё… всё гораздо сложнее. Просто… помоги… Я заплачу, если хочешь. — Тогда как так получилось… — начал Чонсоб, хмуря брови как детектив, пытающийся подступиться к запутанному делу. — Чонсоб. – Голос прозвучал негромко, но с обещанием беспощадной расправы.  Оба вздрогнули, как школьники, пойманные за курением. Из-за угла массажного домика, будто материализовавшись из самой тьмы, вышел Чонин. Его лицо было бесстрастной маской. — Ты полил клумбы у главного входа? Нет? Иди. Поливай. Пока я не заставил тебя их съесть. Чонсоб прижался к садовой ограде и, включив задний ход, молча попятился назад, самоустраняясь под убийственным взглядом Чонина. Тот посмотрел на Джисона, и гнев сменился неприкрытым отвращением. — Чонсоб? Серьёзно? — тихо спросил он, складывая руки на груди.  – Будто у меня были варианты. – парировал Джисон.  —  Паршивый выбор почтового голубя. Ты не только меня втянул в свою гадкую игру. Теперь ты пытаешься втянуть в неё и человека с интеллектом швабры.— Он с презрением, покачал головой. — Опустился даже ниже, чем я мог предположить. Чонин развернулся, чтобы уйти. И тогда за его спиной раздался глухой, мягкий стук. Он обернулся. Джисон стоял на коленях. Его ладони были прижаты к лицу, пальцы впивались в кожу на лбу. — Я умоляю, Чони, — голос из-под ладоней был глухим, рваным, пепельно-серым. — Просто… поговори со мной. Никто не заслуживает закончить всё вот так. Без… без последнего слова. Даже приговорённым к смерти его дают. Дай и мне. Только дай сказать. Чонин повернулся к нему всем корпусом. Его лицо было каменным. — Встань, — сказал он.  Джисон, не поднимая глаз, поднялся с колен. Он не смахнул пыль с брюк. Он отступил на шаг, прижавшись затылком к шершавой, прохладной стене массажного домика, будто пытаясь найти в ней опору. И только тогда поднял взгляд. В его глазах не было надежды. Только готовность к казни. — Loverboy, значит? — Чонин выдохнул слово как плевок. — И как тебе… — он оперся на садовое ограждение, и руки вцепились в металл, — трахаться с женщиной, которая могла бы быть твоей бабушкой? Интересная специализация. В резюме указываешь? В графе “Достижения”? — Я… ненавижу себя, — выдохнул Джисон, глядя себе под ноги.  — Присоединяюсь к клубу, — парировал Чонин, и его усмешка была слышна в голосе. Он прикрыл глаза, пытаясь сдержаться. — Я ненавижу тебя. Ненавижу каждой клеточкой. А заодно — и себя, за то, что купился на эту дешёвую трагедию несчастного мальчика из бедной семьи. Браво, Джей. Оскар бы тебе дали. За всё это враньё. — Чони, я соврал тебе только один раз! Когда сказал, что я писатель! Всё остальное… — Всё остальное ты просто УМОЛЧАЛ! — Чонин резко обернулся. В темноте его глаза горели от ярости. — О жене, о «профессии», о всей этой жалкой мелодраме! А умолчание — это не ложь, да?  Джисон содрогнулся, словно от удара. Всё его нутро сжалось. Он старательно жмурился, но слёзы просочились сквозь ресницы. — Прости меня, — прошептал он, и голос его наконец сломался. — Прости. Я… я так много боли тебе причинил. Я не хотел. Я просто хотел… — Мне плевать. — Чонин резко отвернулся, уставившись в чёрное небо, где тускло мерцали две-три звезды. — Это была просто сделка. Ты заплатил — я оказал услугу. Всё. Точка. — Неправда, — зло сказал Джисон. Жгучие слёзы текли по его щекам. — Между нами было не это. И ты это знаешь. — Знаю, — кивнул Чонин, набирая больше воздуха в грудь. — Знаю, что вынес это на помойку. Вместе с вчерашним мусором. Забыть можно всё.  — Ты не сможешь! — Джисон оттолкнулся от стены и смахнул рукой злые бессильные слёзы. — Потому что я не смогу. Ты думаешь, я пришёл сюда извиняться? Я пришёл, потому что не могу дышать без… без хотя бы мыслей о тебе. – Мне все равно. — Хах. Видимо, ты никогда не сталкивался с зависимостями по-настоящему, – горько усмехнулся Джисон, подходя к Чонину на шаг ближе. — Если думаешь, что от «нескольких раз» не бывает ломки. Бывает. И я сейчас в ней. И ты тоже уже подсел.  Джисон замолчал, сглотнув ком в горле. В его голосе была такая наивная детская надежда, что Чонину физически стало плохо. Он закрыл глаза и молча выпрямился. – Как знаешь. – бросил он наконец, и развернулся чтобы уйти.  Джисон рванулся за ним, выдыхая последнюю отчаянную ставку: — Если я разведусь с ней, Чони? Оставлю всё это? Дай мне время, чтобы всё уладить… Ты… дождёшься? Чонин обернулся и посмотрел на него. На этого красивого, отчаянного лжеца. И самое ужасное было в том, что Чонин хотел поверить. Всё его существо рвалось крикнуть «Да!». — Нет, — выдохнул Чонин, и это слово вырвалось из него с мукой. — Джисон. Не пытайся. Ты не сделаешь этого. А если и сделаешь… возненавидишь меня потом за всё, что потерял. Просто… уезжай. Забудь. И дай мне забыть. Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошёл прочь по тропинке вдоль массажного домика, не оглядываясь. Его шаги были ровными, плечи — прямыми.  И только когда закрылась дверь его собственной комнаты, он прислонился к ней лбом, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и зарыдал — беззвучно, судорожно выплёскивая наружу всю ту боль, которую только что так мастерски скрывал. Он плакал не из-за любви. Он плакал из-за собственной глупости. Из-за того, что позволил себя обмануть так пошло, так предсказуемо. Из-за того, что его осторожность, его правила, его прагматизм — всё это оказалось бумажным замком, который сдуло первым же порывом красивой лжи. И самое смешное было в том, что где-то в самой глубине, под всеми этими слоями гнева, таился ещё более унизительный вопрос: а что, если те несколько дней, те нежность и страсть, тот смех в кладовке — были самым желанным, что было в его жизни за последние годы? *** Феликс механически кликал по входящим электронным письмам. Расписание уборок, заявка на ремонт, подтверждение доставки морепродуктов… Следом шло уведомление о VIP-бронировании. Его глаза скользили по строчкам. «Гость: Сон Джон-вон.  Номер: люкс.  Трансфер: необходим.  Прибытие:...». Воздух вырвался из его лёгких разом, со свистом. Мир схлопнулся до даты заезда – на следующей неделе. Буквы плыли. Джон. Здесь. Не звонком. Не сообщением. Его прошлое, его позор и боль — всё это упаковывалось в чемодан и ехало сюда, чтобы поселиться в соседнем номере. Слишком невозможно для совпадения. Внутри Феликса все сжалось с такой силой, что его руки, зависшие над клавиатурой мелко затряслись сами собой. Он чувствовал, как по затылку вниз спускается волна паники. Он ничего не мог сделать. Не смог потеряться и забыться тогда. Не мог предотвратить эту встречу с прошлым и сейчас. Уволиться? Убежать с острова? Скрыться? Вновь перестраивать свою жизнь? У Феликса не было ответа. Прямо здесь и сейчас ему нужно было почувствовать почву под ногами – что у него что-то еще осталось неизменным. И может быть, схватиться за кого-то, хотя бы на время.  Он вскочил из-за стойки ресепшен, и ноги сами понесли его к единственному человеку, который знал всю историю с неприглядными подробностями. Который видел его сломленным. Который удалил номер. Который — как бы извращённо это ни было — заботился. Он не думал, что скажет. «Аннулируй бронь». «Защити меня». «Сделай что-нибудь». «Просто будь рядом». В голове крутился вихрь неоформленных просьб, требований, мольбы.  Он вбежал на территорию виллы, не зная, что там его ждёт забвение: бассейн с зелёной стоячей водой и кучей мелкого мусора; двери в дом открыты настежь. Он шагнул внутрь. В воздухе витал кисловатый запах алкоголя и немытой посуды. Беспорядок. Пустая бутылка из-под виски валялась у дивана. Одежда, книги были разбросаны по полу, будто там произошло ограбление. Сердце Феликса бешено колотилось, уже не только от страха перед Джоном, но и от предчувствия. Он прошёл в спальню. И застыл. Чан лежал не на кровати, а на полу, в углу, между шкафом и стеной. Свернувшись калачиком, как малое, напуганное дитя. Он был одет в те же помятые брюки и майку, что и несколько дней назад. Рядом на паркете лежал стакан из-под виски, под которым подсыхала светло-коричневая жидкость. И прямо перед его лицом, будто последнее, на что он смотрел перед сном, лежала та самая фотография в тонкой рамке, которую Феликс нашел среди книг Чана. Кейджу. С тёмными волосами и мягкой теплой улыбкой.  Чан не просто спал. Он был погружён в беспамятство полного истощения. Его лицо было бледным, щеки удивительно впалыми. Даже во сне между бровей залегла глубокая складка скорби. Паника перед Джоном, обида на Чана, стыд, унижение – всё вдруг треснуло и начало осыпаться, уступая место невероятно горькой простой мысли: «Он не спасёт меня. Он не может спасти даже себя. У него есть свой собственный призрак, который ест его заживо. И всё, что он делал со мной — это не любовь, не забота. Это попытка заглушить свою боль другим. Чем угодно. Мной. Я был мишенью. И больше я ею быть не хочу. Не могу». Он смотрел на этого сломленного гиганта, свернувшегося в углу рядом с фотографией своего прошлого, и понимал: защищать его некому. Чан горел в собственном аду.  Здесь нет спасителя. Здесь есть только вторая, более глубокая пропасть, в которую он сейчас готов был прыгнуть от страха перед первой. Феликс отступил на шаг. Потом еще – будто впервые касаясь пола и передвигая конечностями.  Он остаётся один на один со всем этим. Но впервые — без иллюзий. Без ожидания, что кто-то придёт и всё исправит. Он развернулся и тихо вышел.