Песнь о небожителях

Пропав на добрых десять лет Во тьме холодных вод, Он думал — все простит себе, Но нет, наоборот. Склонившись над челом врага, О смерти он мечтал, И хоть не дрогнула рука, Но все ж другим не стал. Вернул себе лицо и жизнь, Но потерял в ней свет, Осталось в памяти хранить Те десять долгих лет. Он выл от боли и тоски, Внутри, снаружи лед, В покоях не видать ни зги, Здесь солнце не живет. «- Не ожидал, что сгинешь так, смеется Хуа Чен. — В конце концов ты сам дурак. Хоть выгулял бы член. Я понимаю, месть и злость, Я сам ведь был таким, Но у тебя-то в горле кость За то, что сделал с ним. Гэгэ сказал, что он не жив, И в теле нет души, Что я могу сказать? Паршиво, Ха, оба хороши, Один ничтожностью гоним, Второй себя корит, А что между тобой и ним — Никто не говорит.» А Черновод молчал в ответ, Он тоже ведь не знал, За очень-очень много лет Он Ветру другом стал. А ему Ветер — кровный враг, Паршивость — бирюза, И даже ради общих благ Он не простил глаза. Он не простил тот звонкий глас И смех, и праздность слов, Он не простил, он выбрал власть, Предав свою любовь. Он ожидал, что сбросит скорбь, Преодолеет злость, Он знал — Ши Уду не угробь, В свой гроб вогнал бы гвоздь. Но был ли Ветер виноват? Он знал, что нет, но да. ….Но за него решил все брат… Проклятая вода. Водный тиран покойно спит, Обоим жизнь сломав. Что, думал, брата защитит? Нет, Хуа Чен был прав. Топить в крови Ши Уду — да, Лить гниль на Ветра — нет, Жива б тогда была звезда Его минувших лет. Хотя ведь был он жив и так, Поломанный судьбой, Он худ, несчастен и слабак, Униженный игрой. Он спал на камне и не ел, Ну может раз в два дня, Он так, узрев всю суть их дел Наказывал себя. Нога едва-едва несла, Рука свисала вдоль, Но он все это выбрал сам, Превозмогая боль. Се Лянь, при взгляде на него, Тогда едва не взвыл, Пусть и не так уж и давно, Но он ведь другом был. Он ведь заботился о нем, Он прикрывал собой, Чтобы одним прекрасным днем Зажить чужой виной. Ши Цинсюань теперь молчал, И звался просто Фэн, Не шелк в одеждах, а парча, Он грязь, не шоумен. На помощь всю он шел в отказ, Мотая головой, И лишь молился при свечах, И плакал пред собой. Он умереть так и не смог, А жить и не умел, Привился к нищим на свой срок, Да так там и осел. Однажды кто-то из ребят Заразу подхватил, Весь их безденежный отряд Ушел на карантин. За неимением еды, Отсутствием лекарств, Фэн очень быстро стал седым, Загнулся от проказ. Сначала он не смог ходить, Потом утратил речь, Мечтая душу отпустить, Он предпочел залечь. Ужасный кашель, сильный жар, Багровое лицо, Хоть еле тихо он дышал — Держался молодцом. Не звал на помощь и не ждал, Не подавал надежд, Все душу отпустить мечтал, Парчовых из одежд. Когда старейшина села Решил, что парень мертв, Прибрав и остальных тела, Снесли их в темень вод. И там, на дне черной реки, Иссяк где кислород, Где так и не видать ни зги, Открылся его рот. Последний вздох и в легких жар, В объятия манит смерть…. Его Хэ-Сюн послушно ждал, Не дать чтоб умереть. Он верной шавкой охранял Его покой и сон, За десять лет себе он внял И понял, что влюблен. Он заразил того юнца, Наслал на людей хворь, Хоть не уверен до конца, Что Фэн еще живой, Он знал, что в реку сбросят труп, Он знал, куда идти, Он знал, что это просто глупо Но лишь хотел спасти. Он сам сломал — починит сам, Хоть он и мразь и скот, Но не остыл ведь ни на грамм Проклятый Черновод. В душе еще горит пожар, Не мести, а любви, За тем он Фэна подобрал, Чтоб обратить своим. Он уложил его на шелк, Укрыл и рядом сел, Он так желал и вот нашел Что рот открыть не смел. Ши-сюн сопел, терпел озноб, Но это был не ад, Он приоткрыл глаза — не гроб, Уж и тому был рад. Как оказалось, смерть страшна, И Фэн был не готов, Он отряхнулся ото сна И замер вдруг на зов. Знакомый голос, гордый стан, Вокруг него лишь чернь, Фэн разомкнул свои уста, Вздохнул не без проблем. « — Ты у меня, но не кричи,» — услышал сбоку он. И все кошмары из ночи Вернулись в этот сон. « — Пожалуйста, — взмолился он, — Пожалуйста, не тронь. Я сам уйду, исчезну вон, Вернусь в жизнь средь тихонь. Прости, что я попал к тебе, Прости, что здесь лежу. Хэ-Сюн, поверь, я не в себе, И тотчас ухожу.» Он попытался встать — не смог, А горлом шла вода. И этот жалости комок Сдувать мог города? Однако обмер Черновод, И вжался весь в кровать, Как после всех своих невзгод Его так смог назвать? Не Черновод, не Хэ Сюань, «Хэ Сюн» — вскипела кровь, От удивленья, что сказать, Приподнималась бровь. « -…Как ты назвал?» « — Я не хотел!» « — Нет, повтори. — .Хэ-Сюн?» Согнулся весь, он слаб, не смел, Он больше не тайфун. Он человек, не бог, никто, От страха весь дрожал, Оставив мысли на потом, К себе его прижал, Поцеловал в висок, рукой За пояс обхватил, «- Я подарю тебе покой, Чтоб ты меня простил. Мне жаль, Ши Цинсюань, мне жаль, Прости, лишь не беги. Я поглощу твою печаль До гробовой доски.» И обмер Цинсюань в руках, Боялся сделать вдох, Что, коль посмертный это страх А он в реке издох? « — Прости,» — настойчиво шептал Его, но нет, Мин И. « — Я ошибался, я не знал, Прости, лишь не беги.» И вдруг он влагу ощутил На шее и плече, То Ветерок беззвучно выл От страха и речей. « — Я виноват.» «- Не ты, твой брат, Тебя я не виню,» « — Но почему? Ведь я — твой яд.» « - И я свой яд люблю. До капли изопью, Молю. Не покидай….»