Что было очевидным

В искушающей, совсем краткой улыбке, которую Ганнибал посвящал только Уиллу, был Дьявол. Вот что Уилл, символически, видел, когда в очередной раз каким-либо своим действием вызывал ее: на секунду обнажались его клыки, которые у Лектера были чуть длиннее нормы, загорался взгляд. Во всем этом была нежная, искренняя игра, — такая, какую Уилл не мог не замечать; эмпатия орала ему, что они уже далеко вышли за пределы отношений врача и пациента, за дружеские пределы Ганнибал постепенно выходил со второй их встречи: Уиллу, так не кстати, все так и вспоминалась фраза "Бог против того, чтобы мы были друзьями". Бог, в таком случае, против одной вещи. Которую Уилл предпочитал не озвучивать. Он медленно отступал, опирался на все возможные ему аргументы, — что Ганнибал не так прост и галантен, как кажется, что все это — лишь надумка его, чересчур одинокого мозга, что Ганнибал даже опасен, что сам Уилл никуда не годен. Зажатый у лестницы. Оставленный с замечанием лосьону. Названный вторым отцом с Эбигейл. С тихими ужинами и подробными, глубокими разговорами. Магия Ганнибала была в том, что он ни на чем не настаивал, он лишь оказывал те знаки внимания, какие мог оказать, там, где видел возможность их оказать. Это было ненастойчиво, но непреклонно. Словно так и должно быть. Может, так и должно быть? Уиллу, если признаться, доставляло огромное спокойствие быть в их паре тем, на кого не вешают свои эмоции и четко их контролируют: Ганнибал был таким. Он не подавлял его своей личностью и мягко сглаживал углы их взаимодействия. Уилл-эмпат просто дышал свободно и мог смотреть ему в глаза. Смотреть как этот взгляд сейчас опускается, по лицу, ниже. И останавливается на губах. Это терпение. Оно железное, ангельское, Уилл чувствовал сейчас все сразу: такой неспешный, почти церемониальный человек, как Ганнибал, дает страсти разгораться, как костру, в который спокойно подкладывают бревнышки. Но это ошибочно и все еще терпение: Уилл, одним своим существованием, словно испытывал его на прочность, где-то, может, даже дразнил. Но дразнящие детали очень специфичны, дразнящими их находит только Ганнибал: все тот же дурно пахнующий лосьон, осторожная красота лица в обрамлении кудрей, умение ловить рыбу, п о н и м а т ь. Да, понимание друг друга у Лектера действительно стоит на первом месте, а потому так ценна была эмпатия. У камина Ганнибала действительно сейчас жарко. Уилл ловит его взгляд. Сам тянется первым за винным, темным поцелуем: Ганнибал не делает поцелуй мягким, плавным, но он и не спешит, погружая Уилла в его мрак. В осознание, что их отношения сейчас больше, чем когда-либо. Жар. Жар, жар, жар. Уилл думает, что этот момент наконец-то наступает. Оттянутый до последнего, когда, наверное, если бы не это, Ганнибал бы начал злиться, что все не удается так, как ему хотелось бы. Он действительно выглядит как такой человек? О, нет, он бы не проявил ни капли грубости, ни капли пошлости и вульгарности, ни осквернил бы свои чувства прилюдным гневом. Он бы просто прекратил «докучать», даже зная, что чувства взаимны. Давал ли Уилл ему понять? Он лишь уклончиво замечал то, что «не следовало», но никак не отвечал взаимностью. В отличие от.. Сейчас. Руки Ганнибала стягивают с него рубашку. С момента выхода из заключения Уилл одевается чуть дороже — почти неосознанная, естественная попытка привлечь внимание. Он знает, что Ганнибал будет им любоваться. Да, Уилл так и признает про себя: любоваться. Это еще одно искушение. Развязывать галстук, откидывать одежду на спинку кресла (Ганнибал предпочитает аккуратность), оставлять поцелуи по телу, — начиная от шеи, заканчивая где-то внизу живота, — чувствать тепло рук и объятий. Уилл наконец-то спокоен. Ганнибал наконец-то сыт. В этом нет ничего больного. Это просто такие отношения, и Уилл привык. Это — попытка достать тьму друг из друга, это — соитие в абсолютном взаимопонимании, это — принятие жестокости и чужой хитрости, — только за тем, чтобы увидеть всю картину. Это прекрасно. И это то, что Ганнибал хотел.