Операция по защите меха

Раннее сентябрьское утро в Вулф Трап окутало дом молочно-белым, прохладным туманом, который цеплялся за стекла окон влажными призрачными пальцами. Первые лучи солнца, робкие и косые, пробивались сквозь пелену, не в силах прогнать ночной холод, заставлявший спать под одним одеялом, тесно прижавшись спиной к груди. Именно этот предрассветный холод, прокравшийся под одеяло, и заставил Уилла проснуться раньше обычного — он инстинктивно потянулся к источнику тепла за спиной, протянув руку, чтобы ощутить под пальцами знакомую твердость мускулов и шелковистую упругость волос на груди. Но его ладонь встретила лишь пустоту и остывшую, гладкую простыню. Настроившись услышать тихий, размеренный храп собак снизу, он вместо этого уловил едва слышный, ритмичный, почти механический звук из ванной комнаты. Не скрип половиц и не шум воды — что-то другое. Что-то подозрительно аккуратное и неестественное для этого часа. Сон мгновенно как рукой сняло. Сердце Уилла, всегда готовое к худшему, учащенно и гулко забилось. Он бесшумно поднялся с кровати, кожа покрылась мурашками от утренней прохлады, натянул брошенные на стуле мягкие, потертые штаны и, как охотник, крадущийся за дичью, двинулся на звук, его босые ступни ощущали прохладу вощеного дерева пола. Дверь в ванную была приоткрыта. В щель лился теплый электрический свет, смешиваясь с клубами пара, пахнущего дорогим сандаловым мылом и чем-то еще, цитрусовым и пряным — Ганнибал, видимо, уже принял душ. Уилл заглянул внутрь и замер, его мозг отказывался обрабатывать картинку. Ганнибал Лектер, каннибал-аристократ, коллекционер изысканных впечатлений и укротитель человеческих душ, стоял перед зеркалом в одних брюках. Его торс, обычно напоминавший классическую мраморную статую, ожившую и покрытую густой, темной, дикой порослью, был иным. В его изящной, хирургически точной руке поблескивали маленькие, блестящие ножницы. И этими ножницами он с сосредоточенным видом микробиолога, работающего с ценным штаммом, аккуратно и методично подстригал волосы на своей груди. Рядом на тумбе лежала расческа с мелкими зубьями. Уилл в ужасе вдохнул, и скрипнула половица. Ганнибал встретил его взгляд в зеркале. Ни тени смущения, лишь легкое удивление, словно его отвлекли во время медитации. Его кожа на щеках и на груди лоснилась от влаги и тепла. — Уилл. Ты проснулся. Я надеялся, ты отдохнешь подольше. Ты дрожишь. — Что… — голос Уилла сорвался на хриплый шепот. Он шагнул в ванную, захлопнув за собой дверь, чтобы не слышали собаки. Влажный, теплый воздух обволок его, как саван. — Что ты, ради всего святого, делаешь? Ганнибал опустил руку с ножницами, повернулся к нему, его лицо выражало вежливое недоумение. Капли воды застыли в его влажных волосах. — Привожу себя в порядок. Утренний ритуал. Несколько модернизированный. — Твой «утренний ритуал» выглядит как нападение на енота на твоей же груди! — выдохнул Уилл, указывая пальцем. Его собственная грудь вздымалась. — Ты его прореживаешь? Ножницами? Он подошел ближе и выхватил холодные, острые ножницы из руки Ганнибала, их металл больно впился в ладонь. — Я привожу растительность в более опрятный и современный вид, — поправил его Ганнибал с невозмутимым спокойствием, его голос был гладким и бархатным, как его же кожа. — В Америке, должен заметить, существует определенный тренд на ухоженность и аккуратность в этих вопросах. Избыточная лохматость считается несколько неопрятной, деревенской. Уилл смотрел на него, будто тот внезапно заговорил на финикийском. Он ткнул пальцем в грудь Ганнибала, ощущая под подушечкой пальца упругость мышцы и непривычную гладкость на одном участке, контрастирующую с щетиной на другом. — Тренд? Аккуратность? Ганнибал, мы с тобой неделю назад чуть не подрались из-за «варварского нарушения природной целостности» в виде обрезания! Ты два часа читал мне лекцию о «божественном замысле» и «естественной красоте человеческого тела, данной от природы», а теперь ты стоишь тут с маникюрными ножницами и совершаешь ландшафтный дизайн у себя на груди, потому что так модно в Америке? Это лицемерие! Ганнибал слегка нахмурился, как учитель, слушающий не совсем точную, но любопытную интерпретацию своего предмета. Он взял руку Уилла своей большой, теплой ладонью и мягко, но настойчиво отвел ее от своей груди. — Это не ландшафтный дизайн, Уилл. Это тонкая корректировка. Подчеркивание мускулатуры. Создание более эстетичного и гладкого силуэта. И кроме того, — он сделал небольшую паузу для веса, сжимая пальцы Уилла, — густая растительность может задерживать запахи, что противоречит принципам безупречной гигиены. — О, господи! — Уилл вырвал руку и провел ею по лицу, ощущая шершавость небритой щеки. — Не начинай с гигиены! Ты всегда пахнешь очень ухоженно и свежо. При чем здесь какие-то посторонние запахи? Он шагнул ближе, почти вплотную, и вдохнул знакомый аромат его кожи — сандал, дорогой одеколон и что-то неуловимо металлическое, что было просто его. — Нет. Нет, это не пройдет. Это лицемерие высшей пробы. Ты либо за естественность, либо за тренды из глянцевых журналов. Третьего не дано. Ганнибал смотрел на него с странной смесью раздражения и умиления. Его руки поднялись и легли на бедра Уилла, большие пальцы принялись описывать медленные, успокаивающие круги через тонкую фланель. — И какую же позицию ты занимаешь, Уилл? Ты же сам, насколько я помню, не отличаешься особой волосатостью. Тебе должно быть все равно. Это не твои волосы. — Мне не все равно! — почти взвизгнул Уилл, его руки сами потянулись к груди Ганнибала, не трогая ее, застыв в воздухе. — Это… это как если бы Моцарт начал играть каверы на поп-хиты! Это предательство собственных принципов. Это твой мех, Ганнибал. Твой дикий, европейский, неукрощенный мех! Он… он согревает! — Уилл отчаянно жестикулировал, пытаясь найти слова, его пальцы наконец коснулись нетронутой части груди, утонув в густой, шелковистой прохладе волос. — И он красивый, черт возьми! Он часть тебя! А это… — он с отвращением провел пальцем по аккуратно подстриженному, неестественно гладкому участку, кожа под которым была особенно нежной и уязвимой, — это выглядит так, будто тебя поели моли! Это уродство! На лице Ганнибала промелькнула настоящая, теплая улыбка. Он склонил голову набок, его руки скользнули с бедер Уилла на спину, притягивая его ближе. — Ты хочешь сказать, тебе нравится моя естественная, неукрощенная растительность, Уилл? Ты находишь ее эстетически привлекательной? — Да! Нет! То есть… — Уилл смутился, осознав пылкость своей тирады, его лицо прижалось к влажному плечу Ганнибала, он чувствовал тепло кожи сквозь волосы. — Я хочу сказать, что если уж быть последовательным психопатом, то будь им до конца. Отрасти это обратно. Немедленно. Я требую. Ганнибал медленно, не отпуская его, развернул его и прижал поясницей к холодной, гладкой поверхности раковины. Его глаза блестели в свете лампы. — Ты требуешь, чтобы я сознательно культивировал то, что ты всего несколько дней назад называл «енотом»? Чтобы я отказался от «гигиены» и «аккуратности» ради твоего тактильного удовольствия? — Да! — упрямо выдохнул Уилл, упираясь ладонями в его горячие, мокрые бока. Он вновь запустил пальцы в густые волосы на его груди, сжимая и разжимая их, ощущая их прохладу и шелковистость, слушая их тихое шевеление. — Пусть будет енот, но целый, не прореженный. Это часть социального пакета «Лектер». Дикий кабан, помнишь? Так вот, у диких кабанов не бывает аккуратно подстриженной щетины. Ганнибал засмеялся, низко и тихо, его грудь под пальцами Уилла вибрировала. Он наклонился и поймал его губы в медленный, глубокий поцелуй. Его язык был горячим и влажным, пахнущим мятой зубной пасты. Он чувствовал, как напряжение покидает тело Уилла, как его пальцы разжимаются, ласково скользя по коже. — Хорошо, — прошептал он, отрываясь, его дыхание смешалось с дыханием Уилла. — По твоему желанию я прекращаю «прореживание». Капитулирую перед твоими весьма специфическими эстетическими предпочтениями, — он посмотрел на свою грудь с легкой, театральной тоской человека, видящего незаконченный шедевр. — Но учти, что через пару недель я буду проходить стадию, которую в модных журналах, наверное, называют «неопрятное, асимметричное отращивание». Это будет выглядеть весьма комично и абсолютно неэстетично. — Переживем, — проворчал Уилл, наконец полностью расслабляясь и обвивая его шею руками. Он потянулся и снова поцеловал его, уже мягче, нежнее, чувствуя под губами легкую колючесть его щеки. — И запомни раз и навсегда: гигиена — это водопровод и мыло, а не безжалостное уничтожение природных ресурсов. Особенно таких ценных. — Как скажешь, дорогой Уилл, — Ганнибал провел рукой по его спине, ощущая под тонкой тканью уходящее из мышц напряжение. — В качестве компенсации за моральный ущерб и нанесенный урон моему европейскому эстетизму, я приготовлю завтрак. Бекон и яйца. Надеюсь, ты не против этой «варварской» американской традиции. — Бекон я одобряю, — Уилл с облегчением выдохнул и потянулся к зубной пасте, его плечи наконец опустились. — Его как раз нужно безжалостно уничтожать. И поджарь его получше. И чтобы жирок закрутился. — Не сомневайся, — Ганнибал улыбнулся, его пальцы на прощание ласково потрепали волосы на затылке Уилла. — Я доведу его до идеального, абсолютного разрушения ради тебя. Он вышел из ванной, оставив Уилла наедине с зеркалом, своим отражением и мыслями о том, что отношения с серийным убийцей-гурманом временами требуют неожиданно жесткой и принципиальной позиции по вопросу сохранения волосяного покрова. Уилл вздохнул, выдавил пасту на щетку и поймал себя на том, что с нетерпением ждет, когда же можно будет снова запустить руки в обещанную дикую, роскошную гриву.

***

Прошло несколько недель. Золотистый сентябрь плавно перетек в прохладный, прозрачный октябрь. Воздух стал острым и чистым, по утрам на пожухлой траве и листьях лежал иней, сверкающий в лучах низкого осеннего солнца. За это время природа, вопреки всем современным веяниям и трендам, полностью восстановила свои права. Густая, темная волна вновь покрыла грудь Ганнибала, вернув ей тот самый вид «дикого кабана» или «енота», который так яростно и эмоционально отстаивал Уилл. И Уилл, надо отдать ему должное, воспринял это не как обычную данность, а как свою личную, значимую победу, которую он намеревался праздновать при каждом удобном и даже неудобном случае. Теперь его руки, казалось, обрели собственный разум и неудержимо тянулись к этой вновь обретенной роскоши. Это превратилось в его навязчивую идею, тихий, но настойчивый тактильный ритуал, ставший неотъемлемой частью их ежедневной рутины. Ганнибал, облаченный в безупречно сидящий темный костюм, стоял у плиты. В его умелых, точных руках с уверенностью двигался нож, рассекая и нарезая тончайшие, почти прозрачные ломтики трюфеля для вечерней пасты. Воздух в помещении был густо наполнен насыщенными ароматами чеснока, свежего тимьяна и дорогого оливкового масла первого отжима. Уилл, облаченный в свой старый, растянутый свитер, сначала просто прислонился к дверному косяку и молча наблюдал за этим действом. Однако вскоре он, словно не в силах более сопротивляться внутреннему порыву, медленно подошел сзади, обнял Ганнибала за талию и прижался щекой к его спине, ощущая под тонкой тканью рубашки знакомую мышечную структуру. А затем его ладонь, будто сама собой, скользнула под расстегнутые пуговицы рубашки, и пальцы с наслаждением утонули в теплой, удивительно шелковистой и густой растительности. Ганнибал замер на мгновение, и нож в его руке плавно остановился в воздухе. — Уилл, я в данный момент занимаюсь практически ювелирной работой с трюфелем. Этот процесс требует абсолютной концентрации и точности. — Я просто провожу плановую проверку хода выполнения восстановительных работ, — абсолютно невозмутимо пробормотал Уилл ему в спину, не прекращая водить пальцами, ощущая под ними привычную упругость мышц и приятную податливость волос. — Продукция, стоит отметить, полностью соответствует всем заявленным ранее стандартам качества и аутентичности. Можете продолжать ваш труд. Ганнибал слегка вздохнул, но при этом уголки его губ предательски дрогнули, выдавая скрытую улыбку. — Я несказанно рад, что успешно прошел вашу внезапную инспекцию. Могу я теперь вернуться к своему кулинарному действу, или вам потребуется проведение более тщательного и глубокого контроля? — Пока что все выглядит вполне удовлетворительно, — Уилл с явной неохотой убрал руку, давая тому наконец закончить начатое. — Но учтите, я вернусь. И проверка будет внезапной.

***

Стеклянная кабина была полностью запотевшей от густого пара, воздух внутри был влажным и обжигающе горячим, наполненным терпким ароматом хвои и кедра от дорогого шампуня Ганнибала. Струи горячей воды обильно стекали по их разгоряченным телам. Уилл, стоя спиной к Ганнибалу, чувствовал, как его сильные, намыленные руки скользят по его спине, смывая дневную усталость. Затем он плавно повернулся лицом к нему, и его собственные влажные руки немедленно скользнули по скользкой, мокрой коже Ганнибала, снова безошибочно находя свою излюбленную цель. Пальцы с наслаждением впились в мокрую, тяжелую от воды гриву на его груди, смывая с нее остатки пены, нежно растягивая и сжимая ее. — У меня складывается устойчивое впечатление, что ты приобрел некую одержимость, — промолвил Ганнибал прямо над его ухом, его голос глухо и бархатисто звучал в замкнутом, наполненном паром пространстве. Вода непрерывно струилась по его лицу. — Это не одержимость, — Уилл прикрыл глаза, запрокинув голову под упругие струи воды, позволяя им омывать его лицо. — Я просто научился по-настоящему ценить то, что имею. И отсутствие тех самых маникюрных ножниц где-либо поблизости. — Я начинаю ощущать себя своеобразным трофеем, предназначенным для размещения на стене, — заметил Ганнибал, но его руки тем временем обвили Уилла, прижимая его к себе еще теснее и позволяя тому делать абсолютно все, что тому вздумается. — Так тому и быть, — выдохнул Уилл, полностью расслабляясь в его объятиях. — Самый ценный и дорогой трофей.

***

Первые лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь узкую щель в плотных шторах, отчего Уилл проснулся первым. Он лежал на боку, в то время как Ганнибал все еще спал на спине, его дыхание было ровным, глубоким и спокойным. Рука Уилла уже лежала на его груди, словно сама собой нашла это привычное место еще во время сна. Пальцы медленно, почти совершенно лениво и бездумно перебирали волосы, ощущая их невероятную мягкость и исходящее от кожи тепло. Это был гипнотический, глубоко успокаивающий утренний ритуал. Ганнибал тихо заворчал что-то совершенно нечленораздельное и потянулся всем телом, даже не открывая глаз. — Снова… — его голос был низким и хриплым от недавнего сна. — Снова инспекция на рассвете? — Ежедневный обязательный мониторинг состояния, — тихо, почти шепотом ответил Уилл, не прекращая своих размеренных движений. — Необходим для поддержания экологической целостности всей системы, все показатели в норме. Можете спать дальше, нарушений не выявлено. Ганнибал лишь хмыкнул в ответ, повернулся на бок лицом к нему и притянул его к себе, позволив той навязчивой руке остаться на своем законном месте. — Ты поистине невозможен, Уилл Грэм. — Но ведь это ты сам меня таким отрастил, — ухмыльнулся Уилл, с наслаждением зарываясь лицом в его шею. — Теперь терпи последствия.

***

Полулежа в удобном кресле рядом с потрескивающими поленьями камина, Ганнибал внимательно изучал страницы большого старинного фолианта «История Рима» Тита Ливия. На нем был темный шелковый халат, небрежно расстегнутый на груди. Уилл сидел прямо на полу, прислонившись спиной к его ногам, и нежно скреб за ухом одного из своих псов. Собака блаженно поскуливала от удовольствия. Затем Уилл откинулся назад, запрокинул голову прямо на колени Ганнибала и, даже не глядя в его сторону, просто закинул руку ему на грудь. Его пальцы привычным, выверенным движением снова утонули в знакомой гуще волос. Ганнибал перестал перелистывать страницы, отложил книгу и посмотрел поверх нее на Уилла. — Это уже начинает переходить все мыслимые и немыслимые границы. Ты делаешь это уже на полном автомате, даже не осознавая своих действий. Уилл не открывал глаз, продолжая наслаждаться моментом. — Это моя особая медитативная практика, она отлично успокаивает расшатанные нервы. Гораздо более эффективно и, что немаловажно, легально, чем убивать людей. — Твое новое необычное хобби, должно быть, позволит мне в будущем значительно сэкономить целое состояние на услугах уборщиков, — сухо заметил Ганнибал, но его свободная рука при этом опустилась и легла на волосы Уилла, лаская их с той же нежностью. — Всегда рад быть полезным и помочь с экономией, — пробормотал Уилл, и его пальцы снова зашевелились, безошибочно находя ту самую, хорошо известную территорию. — Кстати, а они стали на ощупь еще мягче. Это ты новый кондиционер какой-то специальный начал использовать? — Нет, Уилл, — Ганнибал снова взял в руки книгу, тщетно пытаясь сохранить подобие невозмутимости. — Это закономерный результат постоянного и интенсивного вычесывания. Ты собственноручно доводишь их до идеальной состояния гладкости, прямо как гальку на морском пляже. Уилл наконец открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх, на его губах играла довольная, победоносная ухмылка. — Вот видишь. А ты сначала говорил — «енот». А теперь это, оказывается, ценный мех высшего качества. Признай же наконец, что я был изначально прав. Ганнибал взглянул на него поверх книги, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая им обоим смесь легкого раздражения и бесконечной, глубокой нежности. — Я готов признать лишь тот неоспоримый факт, что твои методы убеждения, дорогой Уилл, порой бывают крайне навязчивы. Но, — он позволил себе легкую, едва заметную улыбку, — надо отдать должное, они оказываются на удивление эффективны. А теперь отстань от меня и дай спокойно дочитать главу. И убери наконец свою руку. — Ладно, ладно, — Уилл с неохотой убрал руку, но буквально через секунду она снова оказалась на своем законном месте. — Не могу. Не получается. Это же прямо магнит какой-то. Ганнибал с театральным видом закрыл глаза и сдался, окончательно отложив книгу в сторону. Его рука снова легла поверх руки Уилла, мягко прижимая ее к своей груди. — Что ж. В таком случае хотя бы веди себя прилично. И, умоляю, не рассказывай об этом нашим собакам. Они и так уже начинают откровенно ревновать.

***

Комната погружалась в объятия глубоких вечерних сумерек, которые, словно живое существо, медленно и неотвратимо заполняли каждый уголок, сглаживая резкие углы мебели и превращая знакомые очертания в таинственные силуэты. Единственным источником света, борющимся с наступающей тьмой, был угасающий огонь в камине. Он уже не пылал, а тлел, отбрасывая на стены и высокий потолок длинные, пляшущие, почти одушевленные тени, которые мерцали и перетекали друг в друга в немом, завораживающем танце. Воздух в спальне был прохладным, свежим, пахнущим октябрьской ночью и влажной листвой за окном. Но под тяжелым стеганым одеялом, укрывавшим их большую двуспальную кровать, царило свое собственное, частное, душное и насыщенное лето, пахнущее кожей, сексом, легким запахом дыма и дорогого сандалового масла, которым Ганнибал смазал запястья после душа. Уилл лежал на животе, его лицо было повернуто набок, а щека прижата к прохладной, гладкой наволочке из египетского хлопка. Он почти дремал, пребывая в том блаженном, расплавленном состоянии полной капитуляции, когда границы собственного тела кажутся размытыми, проницаемыми, а сознание парит где-то между сном и явью, уносясь в сферу чистых, невесомых ощущений. Его спина, от сильных, покрытых тонкими серебристыми шрамами плеч до узкой поясницы, была обнажена и покрыта легкой, соленой испариной, которая тонкой, почти невидимой пленкой лоснилась в свете тлеющих углей. Ганнибал не спал. Он лежал на боку рядом, опираясь на локоть, и его взгляд, тяжелый, пристальный и бездонно восхищенный, скользил по каждому знакомому изгибу позвоночника Уилла, по каждому рельефу напряженных лопаток, по влажной шее и рту, приоткрытому в беззвучном, прерывистом вздохе. Его пальцы, легкие и точные как скальпель хирурга или кисть художника, едва касались кожи, следя за невидимыми путями нервных окончаний, вызывая под собой мелкую, непроизвольную дрожь, похожую на рябь от упавшей в воду капли. Затем он медленно, не нарушая царящей в комнате торжественной, почти священной тишины, приподнялся и переместился, накрыв его собой своим весом. Его движение было не внезапным вторжением, а плавным, естественным и неизбежным продолжением их близости, как прилив, наступающий на берег. Уилл издал неясный, сонный, похожий на стон звук где-то глубоко в горле, но не сопротивлялся, а лишь инстинктивно прогнулся спиной навстречу, находя знакомое, идеальное, как ключ к замку, соответствие. И тогда Ганнибал склонился над ним, отбрасывая на него свою большую, темную тень. Но вместо того чтобы сразу принять привычный, властный ритм, он замер, прижимаясь к нему всей поверхностью груди. Его губы, обжигающе горячие, нашли шею Уилла прямо под линией волос, оставляя влажный, медленный, исследующий след. А его грудь, густо поросшая темно-седыми, теперь тщательно ухоженными и невероятно мягкими волосами, за которые так ратовал Уилл, всей своей площадью прижалась к его обнаженной спине. И он начал двигаться. Медленно, почти лениво, с гипнотической, почти ритуальной плавностью. Это было не просто фрикционное движение, а нечто гораздо более сложное и интимное. Он терся о него, как большой, довольный, пометивший свою территорию дикий зверь о кору дерева, отдавая свое тепло, свой запах и принимая его ответное тепло. Его густая, шелковистая шерсть скользила по влажной, чувствительной коже Уилла, создавая уникальное, двойственное, почти парадоксальное ощущение — где-то щекотно и нежно, где-то колко и вызывающе, а где-то до мурашек приятно и глубоко волнующе. Каждое движение было осмысленной лаской, каждое прикосновение — немым, но красноречивым заявлением. Уилл застонал, на этот раз полностью проснувшись, его сознание пронзила острая, как игла, осознанность происходящего. Его пальцы сжались и вцепились в смятые простыни. — Что ты творишь… это что за новый вид массажа? — его голос был хриплым, провалившимся куда-то в низкий, грудной регистр, непривычный даже для него самого. — Тише, — прошептал Ганнибал прямо в его ухо, его губы коснулись раковины, а горячее дыхание обожгло кожу. Он не прекращал своих плавных, гипнотических, почти змеиных движений. — Это не массаж, а живой симпозиум. Невербальный обмен тактильными данными. Ты же сам называл себя ценителем текстур и природных форм. Я просто демонстрирую полный спектр возможностей в благодарность за твою настойчивость. — Чувствуется… — выдохнул Уилл, изгибаясь под ним, как лук, пытаясь усилить давление, глубже вжаться в этот необычный контакт. — Очень многогранно. Как будто меня лижет очень большой, очень дорогой и до неприличия ухоженный медведь. Или выхухоль. Какая-то очень сексуальная выхухоль. Ганнибал издал низкий, сдавленный, бархатный смешок, и его грудь вибрировала на спине Уилла, усиливая и без того странные ощущения. — Я бы предпочел термин «наглядная демонстрация восстановленного природного богатства». Ты же так яростно настаивал на его сохранении и приумножении, теперь пожинай плоды. В самом что ни на есть прямом и буквальном смысле. Он слегка изменил угол и ускорил движения, и теперь это было уже не просто скольжение, а нечто более целеустремленное, настойчивое, настойчиво-требовательное. Его волосы, удивительно мягкие и в то же время упругие и живые, массировали кожу, вызывая целые серии приливов жара, бегущих друг за другом. Уилл чувствовал, как по его спине, плечам и рукам бегут мурашки, а внизу живота, глубоко внутри, закручивается тугой, знакомый, сладкий и неумолимый узел. Это было до смешного эротично, неожиданно интенсивно и глупо одновременно. — Ну и кто… — он с трудом выговорил, почти теряя дар речи, его слова тонули в подушке. — Кто теперь сочнее? Моя несчастная спина или твой знаменитый, бесценный мех? — О, это синергия, дорогой Уилл, — Ганнибал наклонился еще ниже, почти полностью накрыв его собой, его голос стал приглушенным, густым и темным от наслаждения, как черный шоколад. — Совершенная, идеальная синергия. Моя отполированная тобой же «галька» снова обтачивает твой непокорный «известняк», доводя его до идеального, зеркального состояния. Его шутка, такая нелепая, утонченная и уместная одновременно, добила Уилла окончательно. Он сдавленно застонал, уткнулся своим пылающим лицом в прохладную подушку, его тело напряглось под Ганнибалом в тугой дуге, а потом обмякло в долгом, пронизывающем, выворачивающем наизнанку оргазме, который, казалось, длился вечность. Ганнибал не остановился сразу, позволив ему насладиться каждой секундой, каждой пульсацией, продолжая свои движения, пока последние, мелкие судороги не отпустили тело Уилла, не превратили его в расслабленную, податливую массу. Только тогда он замер, тяжело и прерывисто дыша ему в шею, его собственное дыхание было неровным. Они лежали так несколько долгих минут, слипшиеся, мокрые, молчаливые и полностью принадлежащие друг другу в этом тихом, темном мире у камина. Затем Ганнибал с огромным усилием медленно перекатился на бок, снова оказавшись рядом, их плечи соприкасались. Уилл первым нарушил тишину, его голос был слабым, разбитым и безоружным. — Значит, так. С сегодняшнего дня твои волосы официально получают статус национального достояния. Внесены в реестр и подлежат охране государством и исключительно мирному, неразрушительному использованию. Понятно? Никаких ножниц. Никакого ландшафтного дизайна. Ганнибал повернулся к нему на бок, его глаза в полумраке блестели животным удовлетворением и мягкой, почти нежной насмешкой. — Как скажешь, мой личный хранитель природных ресурсов. Но учти, что у любого национального достояния бывают дни, когда оно открыто для посещения широкой публики. Ну, или для особо приближенных ценителей. — Приблизился я к тебе уже достаточно, — проворчал Уилл, его веки уже слипались, голос утопал в подушке. Он с трудом потянулся и провел ладонью по груди Ганнибала, уже просто так, по привычке, ощущая под пальцами привычную, живую, драгоценную шерсть. — Спокойной ночи, я люблю тебя. Ганнибал накрыл его руку своей, большей и более теплой, и закрыл глаза, на его лице застыло выражение глубочайшего, безмятежного покоя. — Спокойной ночи, Уилл. Моя самая благодарная, навязчивая и самая любимая экосистема.