Две крайности

На днях я рубил дрова. Колун вздымался, чурки летели; сильно устал. Лишь к вечеру обнаружил пренеприятнейшую деталь: в месте на сгибе ладони, о которое жадно терлась рукоятка инструмента добрую четверть дня, вылезла пухлая, наливная, бессовестная мозоль, полная бледной лимфы. Я — любопытный человек, немного глупый. Недолго думая, ткнул в эту кожную ёмкость зубочисткой. И, словно переспелый арбуз под гнетом разнузданного ножа, вздутие брызнуло своим бесцветным соком, а остатки лениво расползлись по румяной ладони. Ещё не осознавая последствий своей крошечной катастрофы, я аккуратно пригладил свою отслоившуюся кожицу на место, как ребёнок, делающий поделку из кусочков материи, приклеивая один за другим на лист бумаги. Прошло два дня. Кожа опустошённой мозоли ужасно иссохлась. Посередине, там, где пролегала какая-то из линий — то ли жизни, то ли богатства, то ли другой желанной чепухи, — образовалась тоненькая, смыкающаяся от сгибов ладони, чёрточка. Этот розоватый ручеёк всё никак не мог уйти под толщу эпидермиса, потому и болел от всякого неловкого воздействия. Теперь я никогда не был уверен в своей ладони. Не будучи инвалидом, кажется, я ощутил весь ужас тотальной беспомощности. Сгибая пальцы в кулак, указательный всегда упёрто давил в самое промежуточное, а напротив; разжимая, мой рдеющий источник растягивался вширь, тем самым принося равносильные страдания моей ручонке. Иногда я чувствую себя этой ладошкой, и не остаётся ничего лучше, кроме как существовать в таком полурасслабленном состоянии, будучи не готовым ни к битве, ни к миру, будучи не готовым к жизни.