Цена забвения
2 сентября 2025 г., 11:35
Он понимал, что больше так не может. Чувства разъедали его изнутри, как кислота: медленно, они убивали всё хорошее, что в нём осталось. Он захлёбывался в ненависти и отвращении. Часами сидел в ванной и до боли скрёб кожу, пытаясь отмыться от грязи, которая въелась в самую душу.
Он не просил этих чувств. Он не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Вина, вязкая, как трясина, и зловонная, как пепелище из человеческих останков, тянула его вниз, туда, где нет дна и света. Только мрак и ледяные объятия пустоты.
Он умолял своё глупое сердце остановиться.
«Перестань, прекрати, хватит», — просил он.
Но сердце не слушало. Оно продолжало истошно биться в костяной клетке: от взгляда тёмных глаз, от запаха фруктового парфюма, от тысячи моментов, разделённых на двоих. Задорная улыбка пьянила хлеще алкоголя, и он падал, падал и падал с каждым днём всё сильнее. Всё глубже погружался в холодную бездонную пропасть.
Так не могло продолжаться.
Он сел за компьютер и открыл поисковик.
***
Аптека находится на самой окраине города, в маленьком закутке между двумя зданиями. Незнающий человек пройдёт мимо и не обратит внимания на покосившуюся вывеску, на которой не горит половина букв, а оставшиеся образуют зловещее «harm». Чимин гулко сглатывает, вытирает вспотевшие ладони о рубашку и ещё раз сверяется с инструкцией в маленьком блокноте. Он до сих пор не верит, что находится здесь. История о таблетке, способной излечить от любви, была чем-то вроде городской легенды, как, например, Мешочный человек или Гонконгская бабушка. В детстве мама пугала их с братом, что если они будут плохо себя вести, Мешочник придёт и заберёт их. После таких рассказов брат боялся спать с выключенным светом, а сам Чимин старался избегать людей, если видел у них за спиной большую корзину. Но он вырос, и истории стали обычными страшилками, какие дети рассказывают друг другу на ночёвках. В интернете гуляли слухи о потерявших память людях: муж переставал узнавать жену; один друг забывал другого; невеста убегала от жениха, считая его чужаком. Таких историй было не очень много, и все они больше напоминали сюжет вечерней дорамы, чем реальную жизнь. Поэтому Чимин не верил в это, как не верил в Женщину в красной маске и слепого призрака. В роковую любовь Чимин тоже не верил, считая себя однолюбом, но… Как часто в жизни происходит то, чему нет рационального объяснения? «Никогда», — сказал бы Чимин из прошлого. Но Чимин из настоящего с ним бы поспорил. Внутри аптека ничем не отличается от любой другой: витрины с лекарствами, диванчик и столик в углу, фармацевт в белом халате. Чимин делает вид, что рассматривает полку с тонизирующими напитками. От волнения дрожат руки. Он глубоко вдыхает, на мгновение прикрывая глаза, и подходит к маленькому окошку. — Извините, — зовёт Чимин. Фармацевт откладывает в сторону планшет с бумагами и поправляет сползшие на переносице очки. — Чем я могу вам помочь? — спрашивает он. — Мне нужно… — Чимин запинается. Он репетировал несколько дней, но почему-то не может заставить себя произнести нужные слова. — Можно мне три тоника и упаковку пластырей? — говорит он вместо этого. Фармацевт кивает и уходит вглубь высоких рядов из белых шкафов. Вокруг вообще слишком много белого: стены, пол, прилавок, сам фармацевт — необычно бледный, будто никогда не бывает на солнце. Чимин ловит себя на том, что теребит замок на куртке — нервная привычка, доставшаяся ему по наследству. Но лучше уже сломанный бегунок, чем в кровь разодранные пальцы, как у младшего брата. Маленький потрёпанный блокнот оттягивает карман. Несколько месяцев назад он нашёл его под столиком в кафе. Внутри была карта и инструкция, как попасть в аптеку на другом конце города, чтобы купить «Tabuletta contra amoris». Чимин проверил адрес в интернете, но не нашёл ничего подозрительного: обычная круглосуточная аптека. В инструкции было сказано, что приходить нужно обязательно на закате и чётко произнести ключевую фразу. Выглядело как какой-то розыгрыш. Но почему-то у Чимина рука не поднялась выбросить блокнот или отдать персоналу. Что бы ни вело его в тот день — судьба или злой рок, — оно знало, с чем ему придётся столкнуться. Вернувшийся фармацевт сканирует покупки и складывает их в шуршащий белый пакет. Звук немного отвлекает. Чимин нащупывает в кармане блокнот, трёт большим пальцем уголок и, пока решимость не предприняла очередную позорную попытку бегства, по памяти проговаривает каждый слог: — Amor non est medicabilis herbis. Фармацевт застывает. Его глаза за стёклами очков почти комично расширяются, как у персонажей детских мультиков. Вот только жизнь — не шоу по телевизору. И Чимину не смешно, когда эти глаза становятся чёрными, что не разобрать, где радужка, а где зрачок, и смотрят на него пристально, изучающе, будто пытаются просверлить насквозь. Чимин ждёт, что над ним посмеются, выгонят или скажут, что всё это один большой розыгрыш. Но фармацевт вдруг улыбается, кивает и уходит обратно в белый лабиринт. Становится не по себе. Чимин оглядывается на выход — за полупрозрачной дверью ничего нет: ни крыльца, ни переулка, ни других людей. Только темнота. Закатное солнце скрылось, уступая место хозяйке-луне и прихвостням-звёздам. И хотя он не может видеть неба, он знает, что сегодня обещали безоблачную ночь. Обычно в такие ночи, как эта, Чимин предпочитает гулять по многолюдным улицам, смеяться над глупыми шутками и любоваться человеком рядом с собой. Но сегодня вместо ярких огней у него белая аптека. Вместо запаха ванили — дезинфицирующие средства и ментол. Вместо искрящегося в животе счастья — тугой клубок вины. Чимину кажется, что он отрезан от реальности; заперт в странном белом мире с человеком за стеклом. И он не может объяснить, что он тут делает. Ложь. Чимин знает, зачем он здесь. У его причины широкая улыбка и заразительный смех, глаза-полумесяцы и горячие руки. Чимин покрывается мурашками, когда слышит своё имя, раскатанное на языке, как приторно-сладкий леденец. Хватает даже воспоминания, чтобы в животе потеплело, а по щекам пополз предательский румянец. И следом, будто по щелчку невидимых пальцев, во рту растекается горечь. Тепло сменяется стужей, холод просачивается под рубашку. Чимин бросает взгляд на своё отражение в витрине с лекарствами: бледное, осунувшееся лицо с тенями под глазами. Вина будит его по ночам, терзает сомнениями и наполняет голову множеством мыслей. Поэтому он не выбросил блокнот. Поэтому захотел поверить в трагическую историю в красивой обёртке. Поэтому уехал на другой конец города, никому ничего не сказав. Чимин дёргает за бегунок раз, другой, на третий он так сильно сжимает в пальцах язычок, что становится больно. Но он продолжает гонять его по зубчикам, слушая «вжик», которое вспарывает белую тишину. Приближаются глухие шаги. Чимин пятится от окошка, снова оглядывается на дверь — он волен просто уйти. Ему ведь не обязательно здесь оставаться. Он может вернуться к своей жизни и делать вид, что всё хорошо. Но… может ли? Сколько ещё он будет закрывать глаза, подставляясь под горячую ласку, и представлять, что другие руки касаются его? Как долго он будет стискивать зубы, чтобы не выпалить чужое имя, задыхаясь от наслаждения? Когда он перестанет чувствовать, что лжёт, говоря «я тебя тоже»? У вины горько-сладкий вкус грейпфрута. Чимин никогда их не любил. Фармацевт улыбается. Чимину от его улыбки становится не по себе: она выглядит какой-то искусственной, застывшей, будто вылепленной из глины. — Quae medicina non sanat, aeternum insanabilia manent, — говорит фармацевт и ставит на прилавок маленькую прозрачную баночку с одной-единственной таблеткой внутри. Чимин не понимает ни слова. — Что это значит? Вместо ответа фармацевт протягивает ему лист бумаги и ручку. Тревога усиливается. Чимин пробегает глазами по буквам: «Распорядитель не несёт никакой ответственности за действия клиента; клиент подтверждает, что проинформирован обо всех побочных эффектах; договор вступает в силу с момента подписания сторонами». В графе «Подпись распорядителя» уже стоит витиеватый росчерк на неизвестном языке. Список побочных симптомов тянется на пол-листа. Среди них проблемы с кратковременной памятью, головные боли и тошнота. Кто-то очень постарался, чтобы шутка выглядела правдоподобно. — Зачем это? — спрашивает Чимин, постукивая указательным пальцем по бумаге. — Формальность, — продолжает улыбаться фармацевт и пододвигает баночку ближе. — Вы же за этим пришли? Если бы у голоса был цвет, то у этого человека он был бы таким же белым, как и всё вокруг: ровный и невыразительный, монотонный, но при этом резкий. Чимин уже жалеет, что пришёл. Он собирается развернуться и уйти, но фармацевт улыбается ещё шире, демонстрируя розовые дёсны, что на контрасте с белым лицом выглядит как психоделическая картинка. — Лишь в забвении можно обрести спасение, — говорит он. Слова режут слух; белый взрывается фейерверком; глаза жжёт. Чимин думает о шальной улыбке и тонких лодыжках; о шёпоте ночью и обещаниях днём; о будущем, которое может не наступить, и прошлом, которое уже не исправить. Он берёт ручку.***
Внутри всё серое, будто кто-то выключил цвета: стены, пол, столик в углу. Он подошёл к маленькому окошку и, не поднимая глаз, прошептал: — Мне нужна таблетка. Он почти не пользовался голосом, боялся, что стоит начать говорить, и болезненное признание сорвётся с губ, вылетит из клетки, как обречённая на муки птица. С каждым днём становилось всё хуже. Внутри не просто болело — корчилось, гнило, тянуло так, что смерть начинала казаться спасением. Человек за прилавком — мужчина или женщина, неважно — наклонился ближе, почти касаясь кончиком носа толстого стекла, зашептал в ответ: — Цена высока. Готовы ли вы заплатить её? Он вспомнил вчерашнее утро: капли воды на золотистой коже, полуулыбка, брошенная через плечо; тугие спирали жара в паху и обжигающе-ледяная ненависть к самому себе. — Да. Он был готов заплатить любые деньги, отдать всё, что у него есть, только бы снова почувствовать себя нормальным. Стать собой, тем, кто не боялся открывать утром глаза; кто не корчился на полу ванной под гнётом ядовитой вины и отчаяния. Человек засмеялся тихо, невыразительно, серо: — Ценность обретает лишь то, что страшишься потерять. И отошёл от стекла. Глухие шаги удалялись, хлопнула дверца шкафчика. Он стоял и слушал, сжимал руки в кулаки и ждал. Он не врал — цена не имела значения. Лучше забыть, чем снова и снова, день за днём просыпаться, смотреть в зеркало и видеть в глазах чувства, которых там быть не должно. Потому что это неправильно, мерзко, грязно. Он грязный. И своей грязью он мог запятнать всё вокруг: разрушить, сломать, испортить. Человек вернулся, поставил маленькую баночку на прилавок и протянул ему лист бумаги. «Соглашение». Его предупреждали об этом: поставишь подпись, и пути назад уже нет. Но он был готов. Без этого лекарства у него не было пути вперёд. Без него он продолжит барахтаться в ледяной пустоте, пока однажды не задохнётся от боли и вины. Или сорвётся и запятнает его — светлого, чистого, яркого. По-особенному красивого в предрассветные утренние часы, когда тот тихо напевал незнакомую мелодию, сидя на крыльце, и перебирал гитарные струны. Он влюбился в него вот такого: открытого, уязвимого. И раньше, чем понял, почему спирает дыхание, а сердце заполошно бьётся в груди, почувствовал на шее невидимую петлю, а под ногами — шаткий стул. Одно неверное движение — и всё рухнет. Привычный мир исчезнет, а эти глаза перестанут смотреть так, будто он повесил луну и звёзды. Забвение — малая цена за спасение хрупкой души. Не глядя, он поставил подпись и убрал баночку в карман. Подошёл к двери и услышал, как человек за прилавком снова засмеялся: сухо, сдержанно, всё так же серо.***
Чимин въезжает на парковку, выключает зажигание, но не спешит вылезать из машины. Нагрудный карман, куда он положил баночку с таблеткой, жжёт. Он знает, что это не по-настоящему, но жар кажется настолько реальным, что стоит коснуться, и на пальцах останутся ожоги. Аптека, странный фармацевт, соглашение, которое лежит в блокноте, — всё это какой-то дурной сон. В жизни так не бывает. И таблетка эта — глупость. Плацебо. И он мог бы выкинуть её в ближайшую мусорку и забыть. А потом пойти и решить свои проблемы как взрослый человек, а не трус, прячущийся за городской легендой. Но… Вдруг сработает? Вдруг он проснётся утром — и уже не будет этих чувств, стыда и сожаления. И не будет шуток, понятных только им двоим, общего столика в маленьком кафе, робких прикосновений и беснующихся в животе бабочек, за которыми по пятам следует вина. Брошенный на соседнее сиденье телефон привлекает внимание. Чимин поставил его на беззвучный, когда вышел с работы, и забыл поменять режим обратно. На вспыхнувшем экране сделанная украдкой фотография: мужчина, купающийся в закатном свете, расслабленный; он мягко улыбается кому-то, чуть наклонив голову к плечу. Три года прошло, но, кажется, всё было как будто вчера. Там, за кадром, другие люди, но Чимин не помнит никого из них, потому что, когда он нажал на затвор, тёплые кофейные глаза безошибочно нашли его в толпе. И следующую фотографию, как и сотни, тысячи других, он делал уже не таясь. Жизни переплелись так плотно, что уже и не узнать, где начинается одна и заканчивается другая. И Чимину казалось, что так будет всегда. А потом новое лицо, улыбка широкая, но такая неуловимо знакомая и родная, лукавый взгляд — и он пропал. Звонок обрывается, экран телефона гаснет. Чимин достаёт баночку и подносит к глазам. Неужели эта маленькая таблетка действительно способна всё исправить? Он хочет, чтобы всё стало как прежде; чтобы он снова качался на волнах эйфории и не знал, что в отношениях есть брешь. Он-то думал — они родственные души, которым повезло найти друг друга. Но всего одно случайное прикосновение, его имя, произнесённое нараспев, и всё разбилось, разрушилось, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра. Там, где раньше некуда было упасть рисовому зёрнышку, зияла пустота. Между прошлым-настоящим и настоящим-будущем тонкая грань, и посередине баночка с одной-единственной таблеткой, которая может спасти одно и уничтожить другое. Прятаться в машине не выход, как бы привлекательно это ни выглядело. Чимин хватает телефон, ключи и пересекает стылую парковку, по которой гуляет эхо шагов. Лифт приветственно распахивает двери и беззвучно ползёт вверх. На электронном табло быстро сменяются этажи: четвёртый, шестой, одиннадцатый. Чимин выходит на двенадцатом. Они не договаривались сегодня о встрече, но он всё равно нервничает, когда переступает порог квартиры. — Я дома, — говорит Чимин и ждёт. Никого. Он щёлкает выключателем, прислоняется плечом к стене и длинно выдыхает. И тут же корит себя за то, что чувствует облегчение. Ведь раньше он ждал каждый вечер: с нетерпением спешил домой в надежде на сюрприз. А теперь молится, чтобы он не приходил. Баночка выпадает из ослабевших пальцев и катится по коридору. Чимин сползает по стене прямо на грязный пол — нужно убраться, а то квартира так превратится в сарай, — и подтягивает колени к груди. Он взрослый состоявшийся человек, но в этом моменте чувствует себя маленьким ребёнком, который потерялся в толпе. От того, чтобы разреветься, Чимина останавливает только то, что рядом нет мамы, которая найдёт, прижмёт к себе и пообещает, что всё будет хорошо.***
Он обошёл комнату, чтобы удостовериться, что ничего не забыл. Он не хотел уходить. В этом доме прошла вся его жизнь: первые шаги, первые слёзы, первая улыбка, первая любовь. В боковом кармане сумки лежал заранее купленный билет до Сеула в один конец. Он готовился. Через боль, сомнение и страх он стирал себя из жизни того, кто был для него целым миром. Он не хотел уходить. Но вина продолжала отравлять его дни и ночи, ворочалась в животе клубком ядовитых змей, леденящей пустотой сжимала в тисках и тянула, тянула и тянула вниз. С того дня в аптеке серый преследовал его. Мир выцвел, и только один человек выделялся ярким пятном, как путеводный маяк на берегу, ведущий потерянные в буре корабли. Но там, где других ждало спасение, его встречала разверзнутая пасть бездонной пропасти, наполненная кошмарами. Рядом с билетом в сумке лежало соглашение. Он прочёл его уже дома: весь список побочных эффектов, от нарушения нейронных связей до панических атак и сонного паралича. Страх заскрёбся внутри, завыл одиноким волком, но его тут же поглотило рычание стаи: вина, ненависть, горе, отвращение. И в центре всего, как на пьедестале, — грязь. Он не имел права здесь оставаться. Он должен был оградить их от себя; от болезни, которая разъедала его сердце и душу, порочила чувства и воспоминания. Дорожная сумка оттягивала руку. Он оглядел комнату ещё раз: книги с затёртыми корешками на полках, общие фотографии в деревянных рамках, футбольный мяч под столом, кровать у стены, а на покрывале конверт, адресованный родителям. Он боялся сказать им в лицо, что уходит. Он не хотел, чтобы ему задавали вопросы, на которые он не мог дать ответ. Другой конверт с собственным именем лежал в рюкзаке. Он поправил лямки, перехватил сумку и вышел из комнаты, прощаясь теперь уже навсегда. Сожаление, страх, надежда, горе — всё смешалось в безумный коктейль эмоций. Он ненавидел себя за то, что так сильно хотел остаться. Телефон прогудел входящим сообщением. Не глядя, он смахнул уведомление, нажал кнопку «выключить» и вытащил сим-карту. Дороги назад уже не было. В автобусе тихо шумел кондиционер. Он убрал сумку на полку, сел возле окна и достал из кармана баночку. Всё решится сейчас. Разум царапнуло сомнением: вдруг не сработает? Вдруг это шутка для наивных дурачков, вроде него? Вдруг… Он закинул таблетку в рот и закрыл глаза. «Пусть это сработает», — подумал он, погружаясь в серый вязкий туман сновидений.***
Мир вокруг почему-то белый. Чимин замечает это не сразу. Где-то между второй чашкой кофе и попыткой найти в шкафу синюю рубашку взгляд цепляется за простыни. Красные простыни, которые выглядят белыми. Чимин трёт глаза и думает, что у него галлюцинации. Он снова уснул ближе к рассвету, когда до будильника оставалось меньше двух часов. В голове так и крутились слова того странного фармацевта, да и весь прошлый вечер. Таблетку он спрятал в ящик комода, закопав под носки. Банально, но зато никому в голову не придёт там рыться. У него дома не так часто бывают гости. Чимин любит своих друзей, но его квартира — это безопасная зона, где он хочет побыть наедине с собой, расслабиться, и в такие моменты рядом он может видеть только нескольких человек: маму, младшего брата, его… Его кто? Чимин не знает, как назвать их отношения. Ещё месяц назад он бы сказал: партнёр, возлюбленный, тот, с кем он хочет состариться вместе. Но сейчас, когда он думает о будущем, перед глазами появляется другое лицо — с яркой мальчишеской улыбкой и лукавым прищуром. Наглый, но милый; громкий, но заботливый; раздражающий, но внимательный. Контраст, от которого у Чимина спирает дыхание, а те самые бабочки, так часто воспеваемые в любовных романах, хлопают яркими крыльями, образуя в животе маленькие торнадо. Чимин не пятнадцатилетняя школьница, но он чувствует себя ею каждое утро, когда приходит на работу. Белую реальность он списывает на усталость и недосып. Такое бывает — убеждает он себя, забираясь в машину. Мотор тихо урчит; Чимин поворачивает руль и выезжает с парковки, вклиниваясь в несущийся поток. В двух кварталах от работы он застревает в пробке. Впереди рейсовый автобус, позади джип. Пальцы сами тянутся к блокноту, который он таскает с собой все эти месяцы. Внутри сложенное несколько раз соглашение. Чимин разглаживает лист и вчитывается в побочные эффекты: кошмары, дислексия, панические атаки, диссоциация, нарколепсия. Внутри что-то откликается, не мысль, а образ, фантом: яркий, как утренний сон, который стирается из памяти лучами солнца. Чимин почти улавливает картинку, ещё немного, но стоящий позади джип гудит, водитель высовывается из окна и кричит что-то, и она рассыпается на кусочки, как сброшенный со стола пазл. Он дёргает рычаг сильнее, чем нужно, коробка недовольно скрипит, педаль пружинит под ногой. Машина возобновляет ход. Чимин украдкой бросает взгляды на соглашение, лежащее на соседнем сиденье, и пытается понять, почему всё кажется таким знакомым. В студии всё тоже белое. Чимин уже не удивляется. Он здоровается с коллегами и проходит на маленькую кухню, чтобы сделать себе ещё кофе. За спиной раздаются твёрдые, уверенные шаги. Чимину не нужно оборачиваться — он знает, кто это. — Чимин-ши! Его имя звучит как раскатанный на языке приторно-сладкий леденец.***
Он проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. — Молодой человек! Молодой человек! — звал его чей-то голос. Он вынырнул из серого вязкого тумана и не сразу понял, где находится. Над ним склонилась незнакомая женщина с поджатыми губами. — Вы так стонали во сне, весь автобус перепугали, — сказала она неодобрительно. — Никакого уважения к окружающим. Если у вас проблемы, то не стоит делать их достоянием общественности. Она недовольно цокнула и пересела через ряд, видимо, на своё место. Он тряхнул головой и оглянулся — действительно, автобус. Вот только как он здесь оказался? В голове путались обрывки сна: бездонная пропасть, отголоски страха и сожаления, какой-то человек. Кто? Он попытался вспомнить лицо, но серый туман заволок всё вокруг, стирая незнакомца слой за слоем. Он потянулся за рюкзаком и зашарил по карманам. Где-то должны были быть ответы. Пальцы нащупали конверт. Он вытащил его и посмотрел на имя: его собственное и написанное его же рукой. Туман в голове снова зашевелился, расползся дальше, закрывая уголки сознания, к которым тянулись мысли. «Если ты не понимаешь, что происходит, значит, сработало. Не спрашивай что именно, не пытайся вспомнить. Так нужно. Прямо сейчас ты потерян, но это пройдёт. В потайном кармане деньги с подработок, которые я копил несколько лет. Их должно хватить на первое время. Там же письмо о зачислении в академию и документы. В сумке необходимые вещи. Тебе захочется позвонить домой, но ты не можешь этого сделать. Ты не помнишь, но я уверен — чувствуешь, что не стоит. Возможно, у тебя будут проблемы со сном, головные боли и ощущение, будто этот мир — видеоигра. Возможно, ты возненавидишь меня — себя прошлого. Но побочные эффекты лучше, чем то, что было «до». Тебе не нужны ответы. Тебе не нужна память. У тебя впереди будущее, о котором ты мечтал. Живи. Надеюсь, ты сделаешь нас счастливыми». Письмо упало на пол, но он не обратил на это внимания. Головная боль, которую он поначалу не заметил, нарастала, будто кто-то стучал внутри черепа сотнями отбойных молотков. Он прижал пальцы к вискам и сделал несколько глубоких вдохов. Что же он из прошлого натворил? Что такого могло произойти, чтобы он бросил свою семью и уехал в… Куда он уехал? Туман немного отступил, и вперёд вырвалась чёткая и яркая мысль: Сеул. Он ехал в Сеул. От боли хотелось свернуться калачиком и умереть, но вместе с тем в груди разлилось тепло. Он мечтал о том, чтобы учиться в академии танцев, часами рассказывал о том, что будет делать, когда выберется из дома. И снова туман. Кому он рассказывал? От боли потемнело в глазах; в ушах зазвенело. Серый туман налился синевой и золотом, как солнечный луч на безоблачном небе, вспыхнул красным и оранжевым, как танцующее пламя, распустился зелёным, как весенняя листва. От обилия цветов он зажмурился; звон в ушах нарастал, рискуя пробить барабанные перепонки, и вдруг исчез, будто кто-то выдернул из розетки музыкальный автомат. Он открыл глаза. Мир зацвёл привычными красками. Он отнял ладони от головы и повернулся к окну: мимо проносились высотки, билборды, грузовики с рекламой. Он знал, что в нём что-то изменилось. Будто бы с плеч свалился огромный груз. Но сколько бы он ни пытался вспомнить, натыкался только на пустоту. Боль отступила. Чем ярче становился мир за пыльным окном, тем меньше он думал о том, что осталось позади. Сеул встретил его тёплым ветром и закатным солнцем. У него не было плана, а в памяти зияла дыра, но он почему-то знал, что всё будет хорошо. Где-то глубоко внутри, запрятанная в самом дальнем уголке сердца, кольнула боль, легко, почти неощутимо. По коже пробежали мурашки. На секунду ему показалось, что кто-то стиснул его в ледяных объятиях; кто-то засмеялся: тихо, невыразительно, серо. И так же резко, как появилось, всё отступило, оставляя только залитую закатом улицу. Он повёл плечами, сбрасывая морок, и удобнее перехватил сумку. Вокзал удалялся, превращаясь в маленькую точку на горизонте. Он шёл вперёд навстречу будущему. Что бы прошлый он ни натворил, это уже не имело значения. Его «настоящего» ждала новая жизнь.***
Чимин почти привыкает, что всё вокруг белое: вещи, стены, люди. Всё, кроме одного. Того, кто утаскивает его на обед в маленькое кафе, которое быстро стало «их»; жалуется на соседей и учеников; рассказывает о новом фильме, вышедшем на экраны. В жутком белом мире он — единственное яркое пятно, и Чимин впитывает цвета, как изголодавшийся. Работа разводит их по разным этажам и классам. Чимин машет рукой, зная, что через час они снова встретятся в маленьком закутке на втором этаже — ещё одно «их» место. Стыд и вина ворочаются в животе рядом с бабочками. Сердце заполошно бьётся, ладони потеют. Чимин корит себя, ругает, но не может не желать встречи. Он ждёт вечера, чтобы поехать домой, выстроить между ними километры дорог и бетонных стен; и вместе с тем хочет растянуть день на сотни часов, чтобы побыть рядом ещё немного. Чимин растворяется в тёмных глазах, в лукавой улыбке, в смехе. Мысль в голове кружит коршуном над рассыпавшимся пазлом. В жестах, в словах, в движениях — что-то до боли знакомое, привычное, но при этом чужое. Он будто смотрит на одного человека, но видит позади него тень другого. Чем ближе подступает вечер, тем сильнее внутри скребутся сожаления. Чимин думает о таблетке, спрятанной в ящике; о прошлом, сохранённом в тысяче фотографий; об улыбке с маленькими ямочками, которые он в последнее время так редко видит. Вина обрушивается на него потоком ледяной воды. Чимин мечтал, что они состарятся вместе: переедут на острова, заведут собаку, и каждый вечер будут танцевать вальс в гостиной под звуки старой пластинки. Но хватило всего одного взгляда, чтобы его мир, оказавшийся таким хрупким, пошатнулся, рассыпался и обратился в пыль. В соседних классах гаснет свет, хлопают двери, голоса удаляются дальше по коридору, пока не исчезают совсем. Чимин включает музыку и закрывает глаза. Танец всегда помогал ему чувствовать себя лучше. Там, где не хватало слов, тело говорило за двоих. Под веками, как в калейдоскопе, сменяются времена года, города и люди. Лето — весна — осень. Пусан — Тэгу — Сеул. Учитель — друг — партнёр. Музыка нарастает, взрывается аккордами; лёгкие горят, дыхание сбивается, дрожат руки, но Чимин продолжает танцевать. На последней ноте он поднимается на мыски, тянется вверх к небу, на котором, он знает, уже заняла своё место хозяйка-луна. Музыка заканчивается, Чимин ждёт тишину, но вместо неё слышит лёгкие аплодисменты. — Мне всегда нравилось смотреть, как ты танцуешь. Чимин распахивает глаза — мир взрывается белым. Он часто моргает, ждёт, пока зрение придёт в норму, потому что он не доверяет себе. Очертания медленно возвращаются: стены, зеркала, паркет и человек, стоящий возле двери. Чимин не уверен, что он настоящий. — Хён? — спрашивает Чимин, чтобы удостовериться. Человек наклоняет голову к плечу, улыбается мягко, как на фотографии, и говорит: — Я соскучился, Чимин-и.***
Дни сменяли месяцы, месяцы — годы. Жизнь двигалась вперёд без остановки: академия, работа, новые лица. От прошлого остался только билет в один конец из Кванджу до Сеула и горькая тоска, накатывающая в предрассветные часы. Иногда где-то за рёбрами скреблась пустота, и он без разбора падал в чужие постели, набирал рабочие смены и гонял себя на практике до потери сознания. Пустота выла по кому-то, кого он не помнил и не хотел вспоминать. Иногда он скучал по родителям; брал в руки новенький телефон, набирал знакомый с детства номер, но так и не решался нажать на вызов. Что-то останавливало его. Какая-то неясная вина и страх сковывали мышцы. Но когда он пытался об этом подумать, голова взрывалась адской болью, и он падал на пол, корчась в агонии. Иногда подводила память: он будто просыпался от долгого сна и не понимал, где находится. Вещи часто лежали не на своих местах, одежда была испачкана. Он не мог сказать, что делал пару часов назад. Будто кто-то прошёлся ластиком по его разуму. Врач назвал это диссоциативной амнезией и списал всё на стресс. «Молодые люди в наше время забывают, что даже отлаженным механизмам нужно время на отдых. А человек — это самый сложный механизм во вселенной», — сказал ему профессор, к которому он обратился с симптомами. Интернет вместо ответов выдал ему ссылки на романтические дорамы и несколько форумов, посвящённых городским легендам. Он фыркнул и закрыл окно: только дураки верят в сказки. Проблемы со сном начались позже. Обычные кошмары обросли серыми зловещими силуэтами, звучал холодный резкий смех. Он просыпался, хватая ртом воздух, и с нарастающей тревогой понимал, что не может пошевелиться. Паника и ужас сковывали разум; тени копошились по углам. Ему мерещился чужой взгляд: злой, голодный, ненавидящий. И когда он думал, что хуже уже быть не может, истощённое сознание проваливалось в сон во время рабочей встречи или по дороге домой. Он засыпал, ожидая, пока переключится светофор, и просыпался от резких гудков других автомобилей. Стресс — наперебой твердили врачи. Но он не был в этом так уверен. Письмо от его прошлого «я» лежало на дне старого рюкзака вместе с билетом на автобус. Иногда он доставал его, перечитывал и не мог не задаваться вопросом, что же такого с ним произошло. Почему он из прошлого пошёл на такой риск? Почему обрёк сам себя на муки? Что было «до»? Ответы лежали в одном телефонном звонке, но… Он не решался нажать кнопку вызова.***
В мир медленно возвращаются краски: медовая кожа, кофейные глаза, маленькие ямочки в уголках губ. И улыбка — широкая, светлая, от которой сердце в груди сходит с ума. Чимин чувствует себя предателем и лжецом, грешником и преступником. Он смотрит на человека перед собой, вдыхает тонкий сладковатый аромат ванили и ясно понимает, что бабочки того не стоят. Как и закутки, шутки, лёгкость и новизна. Весь его мир — перед ним, только протяни руку. И Чимин протягивает: касается тёплой щеки, обводит скулы, кончик носа, родинку на верхней губе. — Я тоже соскучился, хён, — говорит он. И это не ложь. Под виной распускается любовь, горячая и дикая, как лесной пожар. Она разносится по венам, будоражит разум, стекает огненным ливнем по телу и собирается в паху. Дыхание перехватывает. — Ты голодный? Чимин кивает, не понимая вопроса, и слышит смех, лёгкий и искрящийся. — Не в этом смысле. Мне пришлось пропустить обед из-за встречи, и я жутко хочу есть. Слышал, неподалёку открылось неплохое кафе. Может, сходим туда? Заодно расскажешь, как поживает матушка. Чимин кивает снова, соглашаясь на всё. Если ему скажут прыгнуть — он прыгнет. Скажут танцевать — он станцует. Человек перед ним — тот, ради кого он готов перевернуть мир. Первый, кто рассмотрел его настоящего за показным фасадом и показал, какой может быть любовь. И как он мог сомневаться в этом? Как мог позволить себе увлечься кем-то другим? Он собирает вещи и думает о таблетке, запертой в комоде; отмахивается от воспоминаний о тёмных, лукавых глазах. У него в ладонях уже целый мир, так что же ещё ему нужно? Они спускаются на лифте и пересекают длинный пустой холл. Людей вокруг нет. Чимин болтает за двоих: рассказывает о работе, коллегах, младшем брате, который в последнее время увлёкся походами. — И как матушка на это отреагировала? — Сделала ставку, что он не протянет и месяца, — смеётся Чимин, вспоминая надутый вид брата. До двери остаётся несколько шагов, когда за спиной раздаётся звонкий голос: — Чимин-ши! Он застывает. Нет. Нет-нет-нет. Нельзя. Они не должны встретиться. У бабочек опадают крылья, маленькие тельца скукоживаются, проходя через метаморфозы, и в животе рождается рой ядовитых ос. Вина, сожаление, стыд — они больно жалят вывернутое наизнанку нутро. Чимин хватается за тёплую руку с длинными тонкими пальцами, как за спасательный круг, стискивает зубы и оборачивается. Он ждёт обвинений, криков, холодного разочарования или горячей ярости. Но чужой взгляд направлен не на него, а на человека рядом с ним. И в нём столько боли, что Чимину становится не по себе. — Хён? — звучит тихо, надрывно. — Хосок-хён? — Я вас знаю? — Хён… Это же я — Чонгук.***
Когда его спрашивали о семье, он говорил: «Как у всех». Головная боль, как сторожевой пёс, оберегала потерянные воспоминания. Образы родителей превращались в тени, он начинал забывать их лица. Порой он скучал — так сильно и отчаянно, что падал в забытье, а в себя приходил на вокзале, сжимая в пальцах билет до Кванджу. Но он ни разу не сел в автобус. Даже в бессознательном состоянии он не мог переступить черту, которую провёл его прошлый «я». Когда коллеги и подопечные рассказывали о своих выходных, он смеялся вместе со всеми, а сам неизменно отвечал: «Как у всех». За пределами работы у него почти не было жизни. В молодости он стремился заполнить пустоту всем, что попадалось под руку. Но, став старше, понял, что сколько бы он ни искал, ничего не работало. Пустота просто была: тихая, серая, холодная. Иногда в ней звучал смех и мелькало лицо. В тёмный предутренний час разум цеплялся за черты, кажущиеся до боли знакомыми, но с рассветом поднимался туман и поглощал образы. Он думал, что так будет всегда: холод, кошмары, пустота. А потом он встретил его: светлые волосы, мягкие черты лица, нежная улыбка. Он видел смущённые, заинтересованные взгляды и наслаждался теплом, которое росло в груди. На вечеринке в честь окончания крупного проекта он краем глаза заметил направленный на себя телефон. И не мог сдержать улыбки. Пустота наполнилась цветами и звуками, холод сменился теплом. В предрассветный утренний час, когда кошмары не давали ему спать, он слушал тихое, размеренное дыхание и вдыхал солнечный свет в волосах. Чимин. Пак Чимин. Тёплый, как весеннее солнце. Яркий, как распустившиеся маки. Горячий, как раскалённые камни. Живой, как сама природа. Настоящий. Тени забились по углам, провалы в памяти стали реже, сон перестал заставать его врасплох. Врач снизил дозировку лекарств; приёмы сократились до двух раз в год. Он наконец-то жил. А потом какой-то незнакомый парень позвал его по имени, опалив отчаянной застарелой болью во взгляде. И пустота взвилась, забилась в сковывающих её цепях. Сердце кольнуло. На задворках сознания раздался серый, холодный, безжизненный смех.***
Чонгук пятится назад, будто перед ним призрак. Чимин хочет окликнуть его, но Хосок в этот момент сжимает его руку так крепко, что становится больно. Мир снова взрывается белым: холл, стены, охранник за стойкой. И в нём отчётливо выделяются два ярких разноцветных пятна, два человека, между которыми пойманной в силки птицей мечется сердце. — Ты знаешь Чонгука? — хрипло спрашивает Чимин, с трудом управляя голосом. Хосок слегка наклоняет голову к плечу, хмурится и смотрит в сторону дверей, ведущих на лестницу, за которыми скрылся Чонгук. — Нет, — говорит он после паузы. Чимин смотрит ему в лицо, надеясь разглядеть ложь, но натыкается на глухую стену. — Хён? Хосок молчит, уходит вглубь себя, как это иногда бывает. «Стресс», — объяснял он, когда они только начали встречаться. Потом уже Чимин узнал про посещение врачей и забитую таблетками аптечку, про провалы в памяти и ночные кошмары. Он в любой момент мог сбежать, и Хосок не стал бы его удерживать, но он остался. Потому что Хосок стоил того. Чимин влюбился заочно, не зная имени и лица: в страсть, в эмоции, во взрыв. Он вместе с друзьями смотрел музыкальную постановку в театре, и всё, о чём он мог думать, — кто тот человек, который создал это? Танец жил, говорил, кричал десятками разных голосов. Чимина не интересовали имена актёров и режиссёров, возлюбленная музыка отступила на второй план. «Кто же ты? Кто же ты? Кто же ты?» — настойчиво билось в голове. И он нашёл. Совсем не такого, каким представлял: молодого, улыбчивого, смешного. Чимин наблюдал издалека, боясь подойти; собирал обрывки статей и упоминания в интернете. И чувствовал себя пятнадцатилетней школьницей, одержимой популярным айдолом. Работая в одной сфере, они пересекались: на выступлениях, общих собраниях и вечеринках. Студия принадлежала дочерней компании, с которой после обучения заключил контракт Хосок. Самый молодой хореограф, восходящая звезда, обладатель престижных премий — он был кем-то вроде знаменитости в их кругах. Вокруг него всегда стайками вились люди: мужчины, женщины. Чимин завидовал, изводя себя ревностью и злостью. А потом решился на отчаянный и глупый поступок. Но… Хосок был таким красивым в лучах закатного солнца, что руки сами потянулись за телефоном. И его поймали. Тёплые кофейные глаза пригвоздили его к месту, а мягкая улыбка выбила почву из-под ног. И Чимин бы упал, не подхвати его стоящий рядом коллега. От смущения хотелось провалиться сквозь землю. Он украдкой бросил взгляд на Хосока, ожидая увидеть насмешку, раздражение, но тот смеялся, запрокинув голову, громко, искренне, и тогда Чимин понял, почему так отчаянно бьётся сердце и потеют ладони. Хосок подошёл к нему сам. Увлёк разговором, остроумными комментариями и глупыми шутками. Предложил уйти, и Чимин согласился. Он купался во внимании, направленном только на него, и первым потянулся за поцелуем, хмелея от вседозволенности. Одна ночь превратилась в две. Недели стали месяцами. Хосок приходил после занятий и танцевал вместе с ним. Учил его и учился сам. Вытащил на свет его настоящего и показал себя. Чувств было так много. Чимин боялся, что однажды они погубят его, что он упадёт под их гнётом и уже не сможет подняться. Но Хосок неизменно был рядом: ловил его и крепко держал. — Хён? — пробует Чимин снова. Хосок будто просыпается ото сна: моргает, осоловело оглядывается по сторонам, трёт лицо. — Чимин? Чимин о многом хочет спросить, закричать, потребовать ответов. Но… Хосок улыбается мягко, извиняюще, неловко чешет затылок. — Кажется, я на секунду выпал, — говорит он. И все вопросы умирают, оставляя на языке горько-сладкий привкус грейпфрута. — Ты говорил, что хочешь есть. Тут недалеко отличное кафе. Я плачу. — С чего такая щедрость, Пак Чимин? — смеётся Хосок, но позволяет увлечь себя в сторону выхода. Чимин оставляет это без ответа. Возле самой двери он чувствует взгляд, прожигающий затылок, но когда оборачивается, позади никого нет.***
Хосок провожает его до машины, но на предложение поехать вместе качает головой. — У меня ещё репетиция. Выбыл один из актёров, а новый путается в связках. — Ты хотя бы спишь? — спрашивает Чимин, маскируя волнение недовольным взглядом. Но Хосок не ведётся: ерошит ему волосы и звонко целует в кончик носа. — Не переживай за меня, Чимини, — улыбается он. — Лучше сам хорошенько выспись. А то выглядишь как призрак. — На себя бы посмотрел, — ворчит Чимин, не в силах сдержать ответную улыбку. Хосок машет ему на прощание и уходит; Чимин забирается в машину, и взгляд падает на забытый на сиденье листок. Соглашение. Утренняя мысль, такая неясная, вдруг становится чёткой, будто кто-то подкрутил фильтры и настроил резкость и цветопередачу. Не может быть. Чимин хватает листок дрожащими руками, пробегается глазами по списку побочных эффектов. Не может быть. Хён не мог… Нет… Головные боли. Кошмары. Диссоциация. Сонный паралич. Нарколепсия.***
Чимин не может спать. Он кружит по квартире, не в силах найти для себя места. Мысли то и дело возвращаются к соглашению, которое сейчас лежит на кухонном столе, а рядом с ним стоит баночка с одной-единственной таблеткой внутри. Вопросы, как стая стервятников, следят за ним красными глазами. Ждут, пока он оступится и упадёт, чтобы налететь и разорвать на части. Он всё ещё не верит. Но… Хосок никогда не говорит о своём прошлом и уклоняется от вопросов о семье. Внутри него чувствуется какое-то отчуждение, не связанное с болезнями. Какая-то застарелая боль, которую он прячет в сердце. Хосок не похож на человека, который бежит от проблем. И если бы он любил кого-то так сильно, так отчаянно, что это разрывало ему сердце, он бы нёс эти чувства с собой, похороненными глубоко внутри. Может быть, в этом всё дело? Может, это и есть та стена, через которую Чимин так и не смог пробиться? Прошлое, которое под запретом? Из головы не выходит Чонгук: взгляд, которым он смотрел на Хосока. Чимин хотел бы думать, что тот ошибся, принял Хосока за кого-то другого, но… Слишком много совпадений. Чимин садится за стол и снова пробегается глазами по списку. Пазл медленно складывается обратно, и чем ярче становится картинка, тем меньше ему нравится то, что он видит.***
Чимин приезжает в студию за час до занятий. Он так и не смог уснуть. Чем больше он думал о связи между Хосоком и Чонгуком, тем сильнее на языке горчила вина. Чонгук никогда не скрывал своих намерений: флиртовал, касался, водил в «их» кафе, называя это свиданиями. А Чимин никогда его не поправлял, потому что внимание Чонгука льстило. Они не заходили дальше объятий, но Чимин видел, что Чонгук хочет большего. Потому что он хотел этого сам. Когда Чонгук появился в его жизни — добрый, улыбчивый, с душой нараспашку, такой похожий на Хосока, но совершенно другой, — Чимин засомневался. В себе, в Хосоке. И сомнения эти, как вода, методично стачивали фундамент его отношений, капля за каплей, пока в них не появилась брешь. Чимин невольно начал сравнивать их: слова, поведение, взгляды. Там, где Хосок молчал, у Чонгука были тысячи историй. Там, где Хосок отворачивался, Чонгук смотрел прямо в глаза. Там, где Хосок надевал улыбку, как броню, Чонгук выставлял своё сердце на показ. Чимин медленно влюблялся, но уже не в различия, а находя между ними всё больше общего. То, как они одинаково морщили нос, когда им что-то не нравилось. То, как смеялись над глупыми шуткам, которые никто другой не понимал. То, как до изнеможения работали в погоне за идеалом. В них обоих был внутренний стержень, дисциплина и жажда, которым Чимин завидовал и которые уважал. И он всё чаще ловил себя на том, что хочет узнать, в чём ещё они похожи. Лёжа в постели, он представлял на себе руки и губы Чонгука, думал, каково это было бы оказаться под тяжестью его твёрдого, горячего тела. Чимин кончал с его именем на губах, а утром смотрел на себя в зеркало и презирал человека, которого видел. Ведь у него уже был Хосок — тёплый, мягкий, настоящий. Но… Его глупое сердце и тело томились в изнеможении по другому человеку. Тогда он вспомнил про маленький, потёртый блокнот, который иногда листал, и зацепился за идею о волшебной таблетке, как за спасательный круг. Он забудет Чонгука, и всё снова станет как раньше. Его мир вернётся на свою ось, где только они с Хосоком, без искушения лукавых глаз, раскатанного на языке имени и сладкого запаха фруктового парфюма.***
Чимин проходит на маленькую кухню с твёрдой решимостью, что расскажет Чонгуку правду. Потому что тот не заслуживает, чтобы с ним так обращались: врали, водили за нос, давали обещания, которые не в состоянии выполнить. Да, Чимин влюбился в него — красивого, улыбчивого — быстро и глупо, но он не собирался и дальше идти на поводу у этих чувств. Потому что, несмотря на все сомнения, сожаления и страхи, он не переставал любить Хосока. Чимин заваривает кофе, когда слышит знакомые шаги. Он замирает и ждёт, что его окликнут, но Чонгук молчит. Чимин затылком чувствует тяжёлый взгляд, делает глубокий вдох и поворачивается, готовый встретить реальность лицом к лицу. Стакан выскальзывает из ослабевших пальцев, падает на пол и расплёскивается, пачкая джинсы и светлые ботинки. Но Чимин едва замечает это. Чонгук выглядит так, будто не спал месяц: опухшие, налитые кровью глаза с глубокими тенями; искусанные губы; щетина на подбородке. Всегда опрятный, сейчас он стоит в растянутой рубашке с пятном на воротнике; кожа отливает нездоровой белизной; руки дрожат. Чимин зажмуривается, думая, что перед ним кошмар, морок, навеянный бессонной ночью. Но когда открывает глаза — Чонгук всё ещё здесь. — Мы можем поговорить? — спрашивает тот надтреснутым голосом. Чимин может только кивнуть. Чонгук ведёт его в «их» нишу за фикусом. Чимин до боли прикусывает губу, потому что знает, что больше не может называть это так. «Их» не существует. Есть Чонгук и Чимин, два человека, коллеги по работе, друзья. Но и в последнем он уже сомневается. Чонгука шатает, пока он идёт, и Чимин боится, что тот в любой момент может рухнуть. Он протягивает руку, чтобы поддержать, но Чонгук отшатывается от него, как от прокажённого. Справедливо. Честно. И всё равно больно. В глазах начинает печь. Чимин яростно моргает, прогоняя слёзы. Он не имеет на них права. Он тот, кто это заварил, запутал — и теперь пожинает плоды своих решений. Чонгук опускается на скамью и дышит так, будто пробежал целый марафон: воздух вырывается из лёгких с хриплым свистом. Чимин садится на другой конец, оставляя между ними как можно больше пространства. Ему так многое хочется сказать, объяснить, попросить прощения, он открывает рот, но слова вдруг застревают в горле. — Так… — начинает Чонгук и замолкает. Чимин смотрит на него и не узнаёт. Это не тот Чонгук, к которому он привык, которого выучил и разложил по полочкам. Это кто-то другой: чужой, неправильный, сломанный. — Ты, — снова пробует Чонгук, — знаешь хёна? Чимину не нужно уточнять. Он сразу понимает, о ком идёт речь. — Да. — Давно? — Три года. — Вы встречаетесь? Ответ ядовитой горечью взрывается на языке: — Да. Чимин ожидает обвинений, проклятий, упрёков; он смотрит в стену и ждёт, когда упадёт второй ботинок, и потому сначала ему кажется, что он ослышался. — Он счастлив? — Что? — Хосок-хён, он… счастлив? «Да», — должен сказать Чимин, но не может. Перед глазами снова этот проклятый список: головные боли, кошмары, диссоциация, сонный паралич, нарколепсия. Чимин уже выучил его наизусть. — Я не видел его одиннадцать лет, — говорит Чонгук так тихо, что это можно принять за шёпот. — Он собрал вещи, оставил родителям письмо и ушёл. Никто не знал, куда. Никто не знал, жив ли он вообще. Он просто ушёл. Хосок, про которого Чонгук рассказывает, совсем не похож на Хосока, которого знает Чимин. Будто два разных человека, по совпадению имеющих одинаковые имена. — Вы дружили? — спрашивает Чимин, когда понимает, что Чонгук не собирается продолжать. Тот хмыкает как-то уничижительно и зло. — Можно и так сказать. Мы выросли вместе. Хосок — мой старший брат. Чимин чувствует, как земля уходит из-под ног. — Что? — хрипит он, едва узнавая свой голос. — Мои родители — мои настоящие родители — безответственные ублюдки, — безэмоционально говорит Чонгук, но его тон совершенно не вяжется со словами. — Мать сбежала со всеми деньгами, а отец допился и покончил с собой. Меня должны были отправить в приют, но дядя, брат отца, успел раньше. Они с тётей забрали меня к себе в Кванджу. Хёну тогда было всего десять, и меня свалили ему на голову со словами, что теперь он должен обо мне заботиться. И знаешь что? — Чонгук поворачивается и смотрит ему в глаза. — Он сделал это. Без единой жалобы и пререкания. Я ломал его игрушки, брал и терял его вещи, а хён никогда и слова мне не сказал. Я думал — какой дурак. Я злился — какой идиот. Я даже ненавидел его, потому что думал, что он меня жалеет. А потом какие-то придурки в школе узнали, что случилось с моими настоящими родителями. Каждый день напоминал ад. Ты же знаешь, какими бывают дети? Чонгук не ждёт ответа — это видно по его глазам, но Чимин всё равно кивает. — Хён как-то узнал об этом и решил поиграть в героя. Я думал, что он сбежит после первого же толчка. Но он упрямо заслонял меня собой, кричал, чтобы они не смели меня трогать, потому что у меня есть семья: мама, папа и настоящий старший брат, который надерёт им задницы. — Чонгук тихо смеётся. — Я смотрел на него и думал — какой дурак. Чимин задерживает дыхание. Он никогда не слышал, чтобы Чонгук говорил так — тихо, мягко, с затаённой нежностью. — Дядя и тётя много работали, чтобы мы ни в чём не нуждались. Они были хорошими людьми и отличными родителями, но хён был тем, кто вырастил меня. Он стал для меня всем: моим братом, моим героем, моим… Чонгук спотыкается на словах, кашляет, прикрывая рот ладонью. — А потом он исчез. Я пришёл с занятий, а тётя плакала на кухне, сжимая в руках то чёртово письмо. Хён много извинялся, просил его не искать и писал, что это его выбор. Там было много слов для дяди и тёти и всего одно предложение для меня: «Позаботьтесь о Чонгуке». Десять лет всего в одном коротком предложении. Чимин чувствует оцепенение. Последний кусочек пазла, так тщательно оберегаемый и скрытый от посторонних глаз, встаёт на место. — Я думал, что это я что-то сделал и поэтому хён ушёл, бросив дом, семью, друзей. Я думал, что хён узнал… Неважно. Я искал его много лет, даже родители сдались, а я продолжал. И стоило мне опустить руки и начать жить собственной жизнью, как он снова появился передо мной. Одиннадцать лет прошло, но я сразу понял, что это он. А хён… — Чонгук прячет лицо в ладонях и шепчет глухо: — Он меня даже не узнал.***
День проходит в тумане. В каком-то странном наркотическом бреду. Белая реальность идёт трещинами и рассыпается. Чимин осознаёт себя как-то по частям: руки, ноги, голова. Всё такое белое, что режет глаза. Чимин растирает их до боли, и когда веки начинает саднить, он переключается на губы. Он думал, что всё понял: разобрал Хосока и Чонгука на составляющие, изучил. Но оказывается, он вообще ничего не знал. Они братья. История Чонгука напоминает сюрреалистический фильм, какой-то артхаус, после которого зритель выходит из кинотеатра с ощущением, будто кто-то проехался по его разуму асфальтоукладчиком. Уклончивые ответы Хосока, защитные улыбки, кошмары-припадки-диссоциация. Он говорил, что это стресс, посещал врачей и пил таблетки. Чимин так хотел пробиться за эту стену, и когда его желание наконец исполнилось и он оказался по другую сторону, больше всего на свете ему хотелось сбежать. «Хён, что ты натворил?» Чимин сидит в машине и не может попасть ключом в замок. Руки трясутся. Он роняет связку на пол, тянется за ней и случайно давит на клаксон. Звук оглушает. Чимин прижимается затылком к сиденью и зажмуривается до пятен перед глазами — таких же белых, как его новая реальность. По дороге домой он едва не попадает в аварию. Другие водители кричат на него, угрожают, но Чимин не слышит их. Видит, как шевелятся губы, но не может понять. В голове гул, чей-то призрачно-белый смех и слова Чонгука: «Хосок — мой старший брат». Квартира встречает его тишиной. Все вещи на своих местах. На кухонном столе, там же, где он его оставил, лежит соглашение, а рядом с ним — баночка с таблеткой. Tabuletta contra amoris. Таблетка против любви. Звонит телефон. Чимин смотрит на лицо на заставке и чувствует злость: всепоглощающую, бессильную. Как он мог? Как он мог стереть другого человека из памяти и жить, как ни в чём не бывало? Как он мог улыбаться, когда кто-то другой, такой яркий, добрый и смелый, корчился в агонии непонимания, думая, что это его вина? Как… Чимин падает на стул, чувствуя себя марионеткой, у которой обрезали нити. Кто он такой, чтобы судить? Ведь он собирался поступить точно так же. Не имело значения, верил он или нет. Чимин поехал в ту аптеку на закате, купил таблетку и поставил подпись. Он собирался стереть Чонгука, потому что чувства к нему мешали. Потому что вместо того, чтобы честно во всём признаться и разобраться, Чимин трусливо искал обходные пути. Но Хосок… Чимин думает о словах Чонгука, прокручивает их в памяти часами напролёт. И в какой-то момент начинает понимать, почему Хосок так поступил. Он не оправдывает его, но… Они братья. Там, где у Чимина вина имела привкус грейпфрута, у Хосока, должно быть, шипела кислотой. Он не может даже представить, через что ему пришлось пройти. Та неуловимая связь, сходство, которое Чимин видел в них, наконец объяснилось. Братья. И Чимин влюбился в них обоих. Таких, казалось бы, разных, но при этом похожих. И любил он их по-разному. Чувства к Хосоку — как нити, сотканные из солнечного света, как тёплый прибой, как тихая музыка на старом граммофоне. К Чонгуку — как звучащие из колонок биты, как выложенные лунной пылью дорожки, как бушующий шторм. Чимин берёт в руки баночку, идёт в ванную и включает воду. Хотел бы он никогда их не встречать. Жить как обычный человек, а не герой фильма для взрослых, в котором нет счастливого конца. Что бы он ни решил, пострадают они все. Чимин не может представить, каково это — любить своего брата так. От одной только мысли в животе поднимается тошнота. Возможно, Хосок сделал единственный правильный выбор. И Чимин мог бы поступить так же, но… Чонгук не заслуживает пройти через это ещё раз. А Хосок… Хосок наказал себя, сам об этом не зная, и до конца своих дней будет вынужден жить с пустотой в груди и кошмарами, от которых нет лекарства. Чимин открывает баночку и вытряхивает таблетку на ладонь. Маленькая, круглая, белая. Совершенно обычная, но способная разрушить души и обратить воспоминания в прах. Чимин наклоняет руку, таблетка падает в раковину и смешивается с водой. И ему кажется, что он слышит крик — монотонный, невыразительный, но при этом резкий. Белый мир рассыпается на части. Чимин выключает воду, закрывает дверь и идёт в комнату. И первое, что бросается ему в глаза, — это простыни. Красные.
