Багровая литания

      Тишина высоких сосновых вершин была ложью. То было не отсутствие звуков, но власть холода, тяжкое бремя чистого, бесстрастного порядка. Это было безмолвие Снежной Луны, и Ари была её сердцем. Она плыла сквозь священные рощи своих владений осязаемым призраком, и девять её хвостов мерцали созвездиями мягкого, стылого света в вечных сумерках. Обёрнутые мехами ноги не тревожили безупречный снег – путь за её спиной был отмечен лишь крепнущим холодом и едва слышным хрустальным перезвоном бус на шее. Она была хранительницей тишины, пожирательницей шума – суетного чувства смертных. И целые вечности этого было достаточно.       Но тишину нарушил трепет.       Не звук, а разрыв в духовной ткани самого её мира. Пятно. Оно пульсировало, далёкое, лихорадочное сердцебиение внутри порчи. Это был крик, обращённый в живую сущность, нарушение священной тишины. Ари повернула голову, волосы взметнул беспокойный ветер. Тревога. Требовалось очищение. Поглощение.       Она не шагала – плыла, почти струилась меж древних сосен. Пятно разрасталось. Запах железа и безумия отравлял чистый воздух. Источник его Ари отыскала в святилище, высеченном в скале десятилетия назад, – в месте, где потерянные, малые души ещё могли обрести надежду в шёпоте молитв. Но теперь молитвы сменил хор мёртвых.       Развернувшаяся там картина была искусством жестоких контрастов. Девственно-белый снег превратился в хаотичное полотно, писанное багрянцем крови и самой тьмой. Тела лежали вывернутые – ярость, с какой уничтожили забредших сюда послушников, превосходила простое убийство. Святилище стало склепом, и в сердцевине этого склепа, не страшась света Снежной Луны, стоял художник.       Его волосы, собранные в пышный хвост, были кроваво-красными, как Луна, которой он поклонялся, и резко выделялись на фоне монохромного покоя священной рощи. В его срамящем эти места облике белели лишь единственная прядь в хвосте и маска, полностью скрывающая лицо, безличная, острая, увенчанная рогами древнего демона. Выражения на ней не было, но в прорезях для глаз горел зловещий синий свет – яркий, дикий, инородный. Скрытые чёрными перчатками руки безумца покоились на длинном мече, что стал – или давно уже был – орудием палача. Остриё клинка уходило глубоко в грудь последнего, ещё дышащего послушника. Плечи незнакомца вздымались и опускались не в лад дыханию, но в лад толчкам безумия. Марионетка, чьи нити на миг отпустили.       Ари спустилась к склепу с пика высокой сосны, её ноги не коснулись пропитанного кровью снега. Одно её существование было унижением для этого места, а её бледная, почти фарфоровая кожа и нежное сияние — абсолютным отрицанием его сути. Она не говорила. Светящиеся, голубовато-фиолетовые глаза, окна в бескрайнее, замерзшее море, остановились на нём. Её голова склонилась в медленном, птичьем жесте вопроса. Божественное создание, изучающее диковинный и отталкивающий экземпляр.       Существо, спрятанное за маской, почуяло Ари прежде, чем мужчина, что носил её.       Дикое синее свечение разгорелось ярче. Звука не было, но Ари ощутила, как меч низко загудел, – голос яростного первобытного голода. Голова мужчины дернулась. Его тело двигалось с судорожной, неестественной грацией, вырывая массивный клинок из плоти. Он встал в стойку, держа меч низко и наготове, и каждая напряжённая линия его тела кричала о неминуемой жестокости. Из-под маски вырвался гортанный звук, скрежещущая смесь человеческого голоса и чего-то гораздо более древнего, чуждого этому миру. Чего-то, что лишь Ари была способна услышать.       – Ещё… – слово вышло невнятным, исполненным желания, которое не принадлежало человеку. Демон упирался в смертную оболочку, пробуя на вкус силу, стоящую перед ним. – Холодно… её свет на вкус будет… острым…       Расслоившийся звук – свистящее шипение демона поверх хриплого голоса мужчины – сам по себе был орудием. Оно сулило смерть, не только телу, – душе. Ари не боялась. Она сделала один бесшумный шаг вперёд, её взгляд впился в белый фарфор маски, разглядывая не сосуд, а мерзкий дух, что его населял. Она ощущала его присутствие, сокрушительную волну низменных чувств: радость обжоры, ярость мясника, бесконечный голод. Это было грубо. Громко. Просто.       Но затем её чутье, тысячелетиями затачиваемое на то, чтобы улавливать тончайшие оттенки воспоминаний и эмоций, проникло глубже. В буре демонического ликования, под слоями одержимости и жажды крови она нашла его. Крошечный, погребённый осколок сознания. Человека. И из этого осколка исходила одна-единственная, чистая, нескончаемая нота: Агония.       То была не боль от ран, а глубинная мука души, которую медленно сдирали и поглощали изнутри. То была тьма чернее любой, какую мог бы породить демон, потому что она была рождена сознанием. Он был узником собственных тела и разума, обречённым наблюдать за зверствами, что вершились его же руками.       В ледяных глубинах духа Ари всколыхнулось эхо. Воспоминания, которые она поглотила у юного послушника столетия назад, чувства, принесенные в жертву на её алтаре ради обретения чистоты. Жалость. Фантомное ощущение, на миг согревшее холодный камень там, где следовало бы биться сердцу.       Ари не жалела человека, стоящего перед ней. На это она давно уже была неспособна. Но она… узнала этот отпечаток, желание, которому можно было следовать. Агония же, что он источал, являла собой чувство столь сильное, столь чистое, что одно перевесило бы тысячи прочих, ею поглощённых. Для её мира тщательно сотканной тишины и миллионов перебранных чувств это было ударом молнии в бурю. Ужасным, прекрасным огнём.       Имя этого человека Ари услышала в его же воспоминаниях, произнесённое кем-то с любовью и ненавистью: Ясуо. Демон, приняв её взгляд за вызов, воплем погнал Ясуо в атаку. Клинок рассек воздух смертоносным полумесяцем, нацеленным рассечь её надвое.       Ари не бросилась в сторону, избегая удара, не вскинула руку в магическом пасе, пытаясь блокировать. Она лишь шагнула в сторону, с издевательской лёгкостью избежав обещанной ей царапины. В заледеневшем воздухе вспыхнули и с кристаллическим звоном закружились танцем вокруг её фигуры несколько холодных огоньков, похожих на крохотные серебряные луны. Она играючи коснулась кончиками пальцем сверкнувшего мимо лезвия, посылая сквозь сталь разряд цепенящего холода. Цель достигла рук Ясуо, но от боли взвизгнул демон.       Он продолжил атаку – вихрь жестоких, выверенных ударов. Каждый был призван убить, искалечить, осквернить. Ари двигалась меж ними, вспышка ледяного света, полярная лисица, сбивающая со следа грациозным взмахом хвостов. Она не давала сдачи. Она сдерживала. Она подчиняла. Её сила была не в насилия, а в абсолютном отрицания. Там, где его энергия была горячей и взрывной, её – холодной и неумолимой. Она унимала бурю.       В этом диком, но контролируемом танце Ари наблюдала за ним. Она подмечала каждый миг, когда воля демона слабла, когда изнеможение, боль и собственная тьма мужчины прорывались сквозь приказ. Она видела, как мерцал инородный синий свет, и как в этом мерцании мелькали его глаза, такие же кроваво-красные, отчаянные и потерянные.       Демон ненавидел её. Её стерильная чистота жгла его ядом, её молчание глумилось над его хаотичной природой. Он никогда не перестанет вопить о её уничтожении.       Но мужчина… Мужчина, заточённый в мучительной агонии, что следовала за пиршествами демона, воспринимал её присутствие иначе. После бесконечных криков её молчание было не суждением. Оно было отсутствием. Отсутствием боли. Отсутствием голоса в его голове. Она была покоем, какого Ясуо не знал с тех пор, как демон овладел им. Он не понимал. Он не мог назвать это словами. Но первобытная, сломленная часть его тянулась к ней, даже когда демон, владевший телом, бушевал.       И он ненавидел её. За этот самый покой, что она собою воплощала – покой, который он никогда не сможет по-настоящему обрести. За то, что его неумолимо, отчаянно влекло к ней. Клинок взвизгнул, рассекая воздух – звук терзаемой стали и жаждущего духа. Каждый взмах обещал забвение, но встречал не сопротивление, а леденящее, абсолютное отрицание. Ари не блокировала – она отводила удары в сторону, парировала и запутывала. Там, где её пальцы касались покрытых чёрным лаком доспехов, иней расцветал замысловатыми паутинными узорами. Там, где они соприкасались с клинком, руки Ясуо пронзало немотой, столь полной, что на краткий миг она гасила даже демонический пыл.       Атаки становились всё яростней, всё безрассудней. Ярость демона скисала в разочарование. Это была не битва, а навязывание. Ари двигалась с насмешливой экономией движений. Легкий перенос веса, изящная дуга хвоста, уводящая удар, что расколол бы камень. Лицо её не менялось. Цепкие, столетиями не выражающие ничего глаза неотрывно следили за ним, подмечая каждое движение, каждый судорржный вздох, каждое мерцание скаредного света за маской.       Она изучала его. Изучала топографию его проклятия.       С рёвом, который принадлежал скорее демону, чем мужчине, Ясуо замахнулся для финального удара сверху, вложив в него весь свой вес и всю злобу твари внутри. Ари не отступила, лишь взметнула перед собою бледные ладони. Воздух между ними не сгустился, а кристаллизовался. Перед ней расцвела сфера чистой энергии, отражающая сам призрачный свет и облик Снежной Луны. Это был не щит, а холодная сингулярность – квинтэссенция её воли, стремящейся отделить правду от лжи.       Одати Ясуо, клинок, способный рассечь душу и плоть, встретился со сферой.       Не раздалось оглушительного лязга, лишь тонкий, почти хрустальный звон. Сфера не остановила клинок, она свела на нет его импульс. Демоническая энергия, питавшая удар, ненависть, кровожадность – всё это было вытянуто, поглощено голодным сердцем сферы. Она пульсировала, поглощая насилие, превращая его в слабую, угасающую рябь на своей поверхности.       На мгновение колоссальный клинок застыл в воздухе. Его смертоносное лезвие остановилось на волосок от лба Ари. Свет сферы окрасил её черты в эфирно-голубой цвет, высвечивая слабые, мерцающие узоры на коже и спокойствие в её глазах.       Затем, лёгким движением запястья, она отпустила сферу. Та не исчезла, а метнулась вперёд, пройдя сквозь Ясуо и его клинок волной леденящей, проясняющей энергии. Прикосновение было бесстрастным, но обнажило всё. Обнажило его.       Не последовало ни удара, ни толчка – лишь импульс сгущённого холода. Белый фарфор не треснул, но духовная скрепа, что держала маску на лице, разлетелась вдребезги.       Маска слетела, звякнув о заледеневшую лужу крови.       Ясуо стоял перед ней, открытый. Его лицо, одновременно свирепо красивое и совершенно сломленное, было монументом его мучений: кожа, не болезненно бледная, но лишённая света солнца; черты молодые, но израненные едва заметными морщинами непрекращающейся муки и давно зажившим шрамом на переносице; сведённые к ней брови, напряжённая полоска сухих губ, запущенная щетина… И то, что овладело ее вниманием, – глаза.       Не демонически-синие, человеческие, но безвозвратно изменённые – красные, отражающие свет Кровавой луны. И в них, на один-единственный миг, показался не голод зверя, а первобытная мукп человека. Ясуо дышал сбито, уже не яростно, но напряжённо, и горячее дыхание его клубилось в студёном воздухе. Взгляд его прикипел к её взгляду, расширенный от потрясения, что принадлежало лишь ему одному.       Демон внутри клинка издал бешеный вопль. Но Ясуо не двинулся. Он смотрел. Тишина, что воцарилась с появлением Ари, теперь не обступала его – она была в нём. Крик в его голове стих. Непрестанное давление, неодолимая жажда убивать, пожирать, подчиняться – всё исчезло, задушенное её подавляющим и всё же успокаивающим присутствием. Ничего более ужасного – и более чудесного – он в жизни не испытывал.       Ари заметила перемену. Она видела борьбу на его лице – ярость демона схлестнулась с отчаянной жаждой мужчины раствориться в её тишине. Она чувствовала, как демон извивается, стягивает свою волю в узел, чтобы вновь захватить власть.       Медленно, Ари отпустила его руку, держащую клинок. Хвосты послушно сложились за её спиной, их свет чуть померк. Голодное гудение меча стихло до недовольного шёпота.       Она отступила на шаг, затем ещё на один, и очертания её фигуры начали терять плотность, сливаясь с туманными тенями рощи. Работа была выполнена. Болезненный трепет она подавила, не очищением, но обузданием. Образец был изучен. Новый захватывающий слой был раскрыт.       За мгновение до того, как Ари растворилась в сумерках, её глаза, сияющие, как две аметистовые луны, на последнее мгновение задержались на нём. В них не было никакого послания. Ни жалости, ни страха, ни торжества. Одно лишь глубокое, изучающее наблюдение.       И затем она исчезла.       Холод ослаб. Воздух снова пришёл в движение, и в нём ожили запахи крови и стали. Тишина, оставленная ею, была иной. Это был уже не навязанный ею покой, не исцеляющие отсутствие и пустота. Это была нехватка.       Демон ринулся обратно в опустевший сосуд, и шёпот его сочился яростью и мстительностью. Снежная тварь. Холодная. Молчаливая. Мы выпьем её свет. Мы разобьём её ледяное сердце.       Но слова едва достигали Ясуо. Он стоял, дрожа. Не от холода, а от воспоминаний о тишине. Он наклонился и поднял маску. Взгляд его упёрся в пустое, рогатое лицо, и Ясуо впервые увидел его тем, чем оно было: клеткой.       Он посмотрел на деревья, в тени которых она растворилась, его красные глаза искали в молчаливом снегу проблеск фиолетового света, призрачное покачивание хвостов. Ничего не было.       Но воспоминание о тишине осталось. Оно вцепилось в его растерзанную душу. Демон выл от ненависти к ней, и мужчина, узник, тоже ненавидел её. За тот осколок свободы, что она ему даровала, и за покой, которого он теперь жаждал. [**]       Движение отсутствовало недолго. Демон затопил пустоты разума Ясуо, едва Снежная Луна скрылась за оледенелой кромкой рощи. Следом накатил старый голод – тот отозвался ломотой в костях и сушью в глотке, какой не утолить водой. Только кровью. Только душами. Маска вернулась на лицо, её привычный вес нёс в себе осуждение. В прорезях снова зажегся синий свет, и мир распался на спектры жара и стужи, на жизнь, что надлежит угасить, и силу, что дóлжно поглотить       Ритуал Кровавой луны возобновился. Он стал бичом горы, чёрно-красным вихрем, чертящим кровавую карту смерти. Отдалённая деревня, отклонившаяся от старых обычаев; Странствующий монах, чьи молитвы были слишком пылкими, слишком полными жизни, которую демон столь люто презирал; Путешествующий торговый караван, достаточно глупый, чтобы верить, что горные тропы на границе владений двух культов безопасны после наступления темноты. Каждое убийство вершилось как действо – жестокое, театральное подношение Кровавой Луне.       Клинок пел свою прославленную, полную жажды песню. Ясуо двигался с той же жестокой эффективностью, с силой природы, облечённой в клинок. Демон наслаждался привычной симфонией ужаса – резким вдохом, сдавленными криками, последними влажными звуками. Это был пир, и Ясуо служил его орудием       Но что-то было иначе.       Пока демон направлял его руки, окрашивая снег в жертвенный алый, собственные мысли Ясуо, обыкновенно замкнутые в себе, кружили вокруг одного-единственного образа – ясного и острого, как ледяной осколок. Она. Фарфоровое лицо. Светящиеся, немигающие глаза, несущие не осуждение, а лишь безучастное наблюдение. Тишину, которая была физическим присутствием, заглушающим крики в голове.       Демон, пресыщенный и надменный, назвал следующую цель: скит на высоком перевале, место, что славилось своими древними духовными практиками ещё до создания Снежной Луны. Достойное осквернение.       Приказ разлился огнём в его мышцах. В сознании проложился путь – прямая линия к бойне.       Ясуо сделал шаг. И замер. В нём нарастало сопротивление, густое и мутное. Это не было отказом. Голод никуда не делся, и потребность убивать оставалась при нём – неоспоримая истина в его крови. Но…       На одну невозможную секунду его воля, сдавленная, забытая, качнулась. Он не сопротивлялся охоте. Он сопротивлялся направлению.       Образ священных рощ Снежной Луны высоко на склонах промелькнул перед его глазами. Она была там. Она будет там. Там, где воздух настолько студёный, что больно дышать. Где царит абсолютная тишина.       Удивление демона горячечным током пробежало по венам. Он настолько отвык от сопротивления, что давление на миг ослабло, сменившись вскипевшей, любопытствующей злобой.       – У тебя завелись предпочтения, сосуд? Холод манит тебя? Жаждешь ударить нашим клинком в их мёрзлые колокола?       Он глумился, но за глумлением таился острый, разумный интерес. Его инструмент развил в себе собственное, но такое же тёмное, не уступающее хозяину в кровавости желание. Это было ново. Это было… забавно.       Ясуо молчал, демон тоже умолк внутри него, вчитываясь в сырую, почти родственную его собственной первобытную жажду сосуда. Мысль оказалась столь извращённой, столь восхитительной, что ему захотелось распробовать её на вкус. Сосуд хотел использовать насилие как маяк? Приманить ближе ту самую, что угрожала их общему существованию? Это было безумие, почти такое же глубокое, как его собственное.       – Хорошо, – согласие было ядовитым поцелуем. – Давай позовём её. Давай создадим такой прекрасный, такой отвратительный звук, который безмолвная маленькая богиня не сможет не услышать.       Ясуо не ответил – не мог. Он просто развернулся и двинулся прочь от лёгкой добычи, прямиком к священным, запретным пределам Снежной горы. Тело его двигалось с новой, ещё более ужасающей целью.       Демон не направлял его. Он свернулся внутри бдительной змеёй, смакуя лакомые перемены во тьме своего сосуда. И пока клинок рубил, пока горячий металлический запах заливал воздух, та часть Ясуо, что пробудившаяся тогда в роще, не следила отстранённо за тем, как гаснет жизнь в глазах жертвы, – она слушала. Ждала. Он осматривал окрестности в поисках перемены света, падения температуры, блика, взмаха…

Приди. Взгляни на то, что я сотворил. Увидь меня.

      Так священная Снежная роща окропилась светом Кровавой Луны.