Когда гаснет свет, исчезают последние ориентиры

      Первое, что почувствовал Эндрю после снятия с таблеток, — это ничего. Полная, оглушающая пустота. Не тяжелая, как груз, а легкая и безвоздушная, словно его выпотрошили, оставив лишь оболочку, которая должна была как-то функционировать. Ни страха, ни тяги к сигарете, ни отторжения к окружающему миру. Ни-че-го. Только густой, безжизненный вакуум, где любая попытка эмоции родиться тут же задыхалась и рассыпалась в прах.               Он стоял на пороге лечебницы с пакетом в руках, и мир вокруг казался плоским, двухмерным, лишенным цвета и смысла. Он сделал шаг вперед — не потому, что хотел, а потому, что так было запрограммировано.              У входа его ждали. Привычный, предсказуемый набор лиц: Ваймак с его вечной озабоченной складкой между бровями, Ники, пытавшийся казаться расслабленным (что выходило крайне дерьмово), Аарон, чье присутствие было как данность. И даже Кевин. Бледный, напряженный, переминающийся с ноги на ногу, словно ожидал удара плетью.              Эндрю медленно провел по ним взглядом, стеклянным и невидящим. И в глубине этого искусственного вакуума, словно далекий радиосигнал, что-то на мгновение шевельнулось. Слабый, почти неосязаемый интерес. Воспоминание, пробившееся сквозь химический барьер. Резкое, яркое, как вспышка. Голос, настойчивый и полный той дурацкой, необоснованной уверенности, которая так бесила.               «Я присмотрю за Кевином пока тебя не будет. Обещаю».              Обещание. Сделка. Контракт.              Где он?              Его взгляд, еще секунду назад расфокусированный, резко зацепился за группу, стал целенаправленным, сканирующим. Он пробежался по собравшимся, выискивая знакомый силуэт, неугомонную энергетику, которая всегда проявлялась в стремительных движениях и оживленной мимике. Эндрю искал на лицах ту самую навязчивую, почти сумасшедшую улыбку, которая раздражала и… отвлекала от внутренней пустоты.              Его не было.              Пространство рядом с Кевином, которое по умолчанию всегда занимало его беспокойное, яркое присутствие, зияло пустотой.              И этот мигнувший, как слабая искра на сырых дровах, интерес тут же погас. Не просто исчез — его поглотило, съело без остатка все то же знакомое, холодное «ничего». Но на смену пришло нечто иное. Не чувство, а знание. Холодное, железное, неоспоримое.              Вот и всё.              Видимо, Нил оказался точно таким же, как и все остальные. Обычным лгуном. Слово, данное с такой показной уверенностью, оказалось дешевкой. Он был еще одним нарушителем обещаний в бесконечной, утомительной череде разочарований. Очередным доказательством, что доверять нельзя никому, что любая связь — это иллюзия, которая рано или поздно разбивается о реальность.              Ничего нового. Ничего удивительного. Просто… факт.              Эндрю даже не спросил. Какой смысл? Слова требовали энергии, а у него ее не было даже на то, чтобы просто существовать за пределами этой искусственной апатии. Любой вопрос повлек бы за собой ответ — жалкую ложь, неубедительное оправдание или, что хуже всего, притворное неведение. Он не собирался давать им удовольствия наблюдать, как он клюет на эту удочку. Как он хоть на секунду покажет, что это его хоть сколько-то волнует.              Он молча прошел мимо них, кожей спины ощущая, как четыре пары глаз впиваются в него — взгляды, полные ожидания, тревоги, чего-то еще, что он не стал расшифровывать. Он был гладким камнем, и их взгляды просто соскальзывали с него, не оставляя следов. Эндрю дошел до машины, механически открыл дверь и устроился на заднем сиденье, уставившись в стекло. Из окна за ним наблюдал унылый фасад больницы — место, которое стало воплощением его беспомощности. Он просто ждал, когда его наконец увезут прочь и позволят забыть этот период его жизни. Хотя с его памятью это вряд ли получится…              Тишина в салоне была тяжёлой. Она давила на барабанные перепонки вызывая желание заполнить её хоть чем-нибудь. Будто исполняя его желание, Ники завел мотор.              Стало немного легче.              Несколько минут прошли в мягком гуле автомобиля и нервном дыхании Кевина рядом с ним. Однако машина так и не тронулась с места. Они все еще ждали чего-то. Какого-то признака, реакции. Эндрю не собирался их давать.              Аарон, сидевший на пассажирском сиденье, обернулся. Его пальцы нервно теребили край ремня безопасности.              — Эндрю... — он начал, но тут же замолчал, сжимая губы в тонкую полоску. Он подбирал слова, и уже одно это было тревожным звоночком. Этот придурок никогда не делал подобного, выбалтывая всё что только придёт в голову в первую же секунду.              Эндрю продолжал смотреть в окно, следя, как по стеклу ползет трещинка. Он видел отражение брата — сдвинутые брови, напряженный взгляд.              — Насчет Нила... — наконец выдавил Аарон, и каждый слог звучал как удар молотка по натянутой струне. По тому, как он это сказал — тихо, с какой-то неестественной, пугающей осторожностью, Эндрю с абсолютной ясностью понял: сейчас прозвучит что-то ужасное. Нечто, что не будет простым «сбежал». Что-то, что способно пробить броню, заставить пустоту внутри сжаться в тугой, тяжелый и болезненный ком. Хотя скорее всего ему хотелось так думать. Оправдать его в своих же глазах.              — Эндрю, слушай... насчет Нила... — попытался он снова, голос стал еще мягче, почти шепотом, полным непрошеной жалости.              — Не интересует, — ровным, безжизненным тоном прервал его Эндрю. Он продолжал рассматривать мельтешащие за окном голые ветки деревьев, словно они были самым интересным зрелищем на свете.              Он не хотел слушать, что бы Аарон сейчас не сказал.              — Но ты должен знать, — тихо, но с настойчивостью, встрял Кевин с другого конца сиденья. Его голос дрожал. — Он…              Эндрю не дал ему договорить. Он потянулся к карману куртки, движения медленные, почти ленивые. Достал наушники. Спокойно, без суеты, размотал спутанные провода, вставил штекер в разъем телефона.              — Я сказал, не интересует.              Предатели не заслуживают быть понятыми.              Надев наушники он словно физически отгородился от окружающих.              Палец нашел нужную кнопку на экране.              Громкая, агрессивная музыка хардкора обрушилась на него волной, немедленно затопив все остальные звуки. Дробь барабанов била по вискам, перекошенные гитарные риффы выжигали все внутри. Эндрю закрыл глаза, откинувшись на подголовник, изображая расслабленность, которую не чувствовал. Сквозь прищуренные ресницы он видел, как Аарон что-то говорит, его лицо искажено беспокойством, губы складываются в знакомые формы слов, которых Эндрю не слышал. Кевин смотрел на него с немой мольбой, с отчаянием, которое было одновременно ярким и ненужным.              Но это было просто немое кино. Глупая пантомима. Никакого смысла, никакой важности.              Он не стал их слушать.              Он дал слово. Нарушил его.              Для Эндрю Миньярда это всегда было концом истории.              

***

             Машина еще не успела полностью остановиться, как Эндрю уже распахнул дверь и выскочил наружу, не оглядываясь и не реагируя на оклики. Он молча, движимый какой-то внутренней пружиной, прошел через вестибюль, игнорируя взгляды и привычную суету общежития. Шаги были быстрыми и точными, отсекающими все лишнее. Лестница на крышу стала его единственной целью.              Курить хотелось до трясущихся рук.              Однако это было не единственной причиной его стремительного подъёма. Глубоко в душе, в том месте, которое таблетки не смогли полностью уничтожить, теплилась крошечная, глупая надежда. Он почти ожидал увидеть там одинокий силуэт у парапета, услышать тихое «Эндрю» и почувствовать на себе пристальный, живой взгляд.              Эндрю бы не стал слушать его глупых оправданий. Было бы заманчиво отправить его вниз прямым рейсом прямо с крыши, но скорее всего он просто проигнорирует его существование как и он проигнорировал своё обещание.              Да, именно так бы это и выглядело, если бы крыша не оказалась пуста.              Ветер свистел в ушах, но это был одинокий, никому не нужный звук. Эндрю закурил, и первая затяжка показалась пресной, безвкусной. Апатия все еще цепко держала его, но сквозь нее пробивалось новая эмоция — острое, ядовитое разочарование.              Он выкурил одну сигарету, затем вторую, третью. Сорок минут Эндрю смотрел на огни кампуса, но не видел их. Он слушал тишину, в которой не было слышно чьего либо дыхания, кроме собственного. Каждая минута, каждый клуб дыма был молчаливым подтверждением: его обманули.              Спускаясь на их этаж, он почувствовал это еще острее. Тишина здесь была иной — гнетущей, неестественной. Обычный гул общежития казался приглушенным, будто жизнь замерла в ожидании, которое никогда не закончится. В последний раз такое происходило после смерти Сета.              В голове появлялись странные мысли…              У комнаты девочек его уже поджидала Рене. Видимо, братья успели предупредить ее о его возвращении. Она стояла непривычно прямо, без своей обычно расслабленной позы, а ее выразительные глаза, постоянно полные спокойствия и света, сейчас были серьезными и слишком большими.              — Эндрю... Как дела? — ее голос звучал тише обычного, но в нем не было слащавой жалости. Скорее... осторожность. Та самая, что появляется перед неизбежным разговором о чём-то плохом.              Он попытался пройти мимо, отгородиться привычной стеной безразличия. Но она сделала шаг вперед, и ее пальцы осторожно, почти невесомо коснулись его руки. Прикосновение было легким, но от него кожа будто загорелась.              — Эндрю... — она выдохнула, и ее голос дрогнул, наконец выдав внутреннее напряжение. — Нил пропал.              Слова повисли в воздухе между ними, тяжелые и неоспоримые, как надгробный камень.              Внутри него что-то щелкнуло. Не удивление, нет. Густое, смолистое разочарование, черное и липкое, медленно разлилось по венам.               Вот и всё. Сбежал. Как крыса с тонущего корабля. Сломался под давлением и сбежал. И чего удивляться? Я всегда понимал, что этим всё и закончится.               От этого знания во рту стало горько и поэтому привычно. Оно укладывалось в его картину мира. Люди лгут. Люди подводят. Это было аксиомой.              — Он всем сказал, что уезжает на Рождество к своему дяде. Но это была ложь. — она посмотрела ему прямо в глаза. — Он поехал в Эвермор, Эндрю. К Рико.              Воздух застыл в его легких. Эвермор. Это слово прозвучало как приговор. Как щелчок взведенного курка.              — Почему? — это был не вопрос, а требование. Угроза.              — Рико говорил с ним, — голос Рене дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. — На зимнем банкете. Он сказал... он сказал, что если Нил не явится к нему и не «уладит вопросы», то твое пребывание в лечебнице может... затянуться. Или закончиться не так, как планировалось.              Мир сузился до точки. Засасывающая апатия испарилась под жаром ярости, которая поднялась из самого нутра, из тех темных мест, которые ему пытались заткнуть таблетками.              — Я не просил его об этом, — вырвалось у него, и каждый слог был обточен льдом и ненавистью. — Я бы никогда не заключил такой идиотский контракт.              — Он знал, что ты не просишь! — голос Рене внезапно сорвался, в нем прорвалась отчаянная злость. — Он знал, что ты прибьешь его к полу за одну только мысль об этом! Но он все равно поехал! Потому что знал, что больше некому! Потому что он — единственный самонадеянный идиот, который решил, что может играть в героя против Рико Морияма!              Она почти кричала сейчас, ее глаза блестели от непролитых слез ярости и бессилия. Эндрю даже не предполагал, что Рене может так переживать за их лиса. Они никогда не были близки. Или ему только так казалось?              — Он поехал туда, потому что был уверен, что сможет договориться, выкрутиться, как всегда! Он сказал Кевину, что это всего на две недели…Глупец. Наивный, глупый мальчишка.              Эндрю молчал. Его ненависть нашла новый фокус. Она металась между Рико, затеявшим эту игру, Нилом, полезшим на рожон, и собой, оказавшимся тем слабым звеном, тем предлогом, из-за которого все это стало возможным.              — Он должен был вернуться до первого января, — Рене выдохнула, снова овладев собой. Ее голос стал глухим и усталым. — Сегодня уже одиннадцатое. Его нигде нет. Кевин звонил Рико и он отрицает, что вообще его видел.              Она отпустила его руку, словно силы окончательно оставили ее.              — Он исчез, Эндрю. И я не знаю, жив ли он еще.              Рене смахнула непослушную прядь волос с лица, и в этом простом жесте сквозила такая усталость, что казалось, она несет на плечах весь вес этого беспросветного кошмара. Её пальцы, обычно такие уверенные и спокойные, беспомощно сжали край его рукава.              — Мы уже всё перерыли, — её голос стал глухим, монотонным, будто она зачитывала доклад о безнадежном деле. — Полиция. Заявление о пропаже подали в первый же день, как он не вернулся. Они сначала разводили руками — совершеннолетний, уехал по собственной воле, наверное, передумал, загулял. Но мы давили. Ваймак использовал все свои связи, Кевин не спал сутками, звоня во все инстанции.              Она сделала паузу, глотая воздух, словно он стал густым и непригодным для дыхания.              — Его лицо показывали в местных новостях три дня подряд. «Пропал студент-спортсмен Нил Джостен». Безрезультатно. Ни одного стоящего звонка. Одни сумасшедшие и шутники. Следствие зашло в тупик через неделю.              Горькая усмешка исказила её черты.              — Пустота. Абсолютная. Как будто он шагнул за край мира. Кевин, Аарон и тренер сами летали в Эвермор. Обыскали всё вдоль и поперёк. Они прошли по всем его маршрутам — от общежития воронов до тренировочных полей, опрашивали всех, от уборщиц до тренера Морияма. — она заколебалась на секунду, — Вороны… — её губы скривились от отвращения, — Вороны клянутся, что не видели его. Ни до, ни после Рождества. Говорят, он там и не появлялся.              Эндрю слушал, не двигаясь, но апатия на его лице треснула, как лёд под грузом. Сквозь неё проступало что-то острое и хищное. Его взгляд, до этого стеклянный, стал фокусироваться, впиваясь в Рене.              — Записи, — выдавил он, и это прозвучало как скрежет стали. Единственное, что имело значение сейчас. Факты. Доказательства. Цифровой след.              Рене кивнула, предугадывая его вопрос.              — Аэропорт. И здесь, и в Западной Вирджинии. День его вылета туда и предполагаемый возвращения обратно. Ваймак потратил кучу денег, наняв частного детектива, который имеет доступ к системам. Камеры наблюдения на терминалах, в зонах регистрации… Ничего. Ни одного кадра, где бы он мелькнул. Списки пассажиров на все рейсы в тот день —ничего. — её голос сорвался, наконец, выдав отчаянную дрожь. — Это… это даже не как будто его там не было. Это как будто плёнку вырезали и вставили на её место чистую. Списки отредактировали. Будто кто-то взял и просто… стёр его.              Она посмотрела на Эндрю, и в её глазах плескался настоящий, неприкрытый ужас, который не могла скрыть даже её врожденная стойкость.              — Это не случайность, Эндрю. Это не побег. Кто-то очень, очень могущественный хотел, чтобы Нил Джостен исчез. Не просто сбежал. Исчез навсегда. Без следа. И у них, — её голос превратился в шёпот, полный леденящего ужаса, — кажется, получилось.       Внутри Эндрю всё замерло и перестроилось. Холодное, железное знание о предательстве сменилось чем-то иным. Чем-то примитивным, неумолимым и куда более страшным. Воздух в коридоре стал плотным, обжигающим кожу, вибрирующим от невысказанной ярости.              Он больше не чувствовал пустоты.              Он чувствовал тихий, беззвучный рёв, который рвался изнутри, требуя действий, требуя крови. И этот рёв был куда громче любой музыки.              Ему нужны ответы.              Кто может их дать?              Верно – Дэй.              Тишина, оставшаяся после слов Рене, длилась ровно столько, сколько Эндрю понадобилось, чтобы дойти до двери их с Кевином комнаты.              Дверь с глухим ударом отлетела от мощного пинка, сорвавшись с защелки, и ударилась о стену.              Кевин сидел на краю кровати, сгорбленный, с телефоном в дрожащих руках. Он вздрогнул и вскочил, увидев Эндрю на пороге. Его глаза, и без того красные от бессонницы, ещё больше налились от животного, знакомого ужаса.              Миньярду не было дела до его состояния. В два шага он преодолел расстояние, вцепился рукой в майку Дэя и с силой швырнул его в стену. Удар был такой силы, что воздух толчком вышел из легких.              — Кто такой Нил? — голос Эндрю был низким, шипящим, лишенным всякой интонации. Не вопрос. Требование. Лезвие, приставленное к горлу. — Почему Морияма так вцепились в него? Говори.              Кевин затрясся. Он видел взгляд Эндрю — тот самый, который предвещал только боль. Но даже не это давило на него больше всего. Ожидание и страх. Ожидание хоть какой-нибудь весточки от Нила и страх, что отправлять её уже некому. Кевин прекрасно знал как Морияма могут наказывать свои игрушки. К сожалению, не все могут выжить после конфликта с японской мафией.              Он сдался. Слова посыпались из него, прерывистые, задыхающиеся.              — Его отец… — выдохнул Кевин, сжимаясь под тяжестью взгляда Эндрю. — Натан Веснински. Балтиморский мясник.              Имя прозвучало как удар под дых. Эндрю замер на секунду, обрабатывая информацию. Мясник был легендой в преступном мире — синонимом немыслимой жестокости. Теперь пазлы начинали складываться.              — Его мать, Мэри… она сбежала от Натана. Забрала Нила и сбежала. И… — Кевин проглотил комок в горле, — …она прихватила с собой деньги. Кучу денег. Деньги, которые, как она думала, принадлежали Натану.              Эндрю молчал, заставляя его продолжать одним лишь взглядом.              — Но деньги оказались не его, — продолжил Кевин. От напряжения его губы стали дергаться в мышечном тике. — Они принадлежали Морияма. Натан их верный пёс, поэтому ему спокойно доверяли отмывать деньги мафии. И когда Мэри сбежала, она, сама того не зная, украла у клана. Много. Очень много.              Всё вставало на свои места. Личный, одержимый интерес Рико. Его право собственности.              — Рико считает, что Нил должен расплатиться по долгу матери, — Кевин выдохнул, словно сбросил с себя тяжкий груз. — Он рассматривает его как актив. Как собственность, которая по праву принадлежит клану. Вернуть его — значит вернуть свои деньги, восстановить порядок. Нил для него — вещь. Должник. И он сделает всё, чтобы получить свое.              Эндрю отпустил его с таким отвращением, будто коснулся чего-то гнилого. Кевин сполз по стене, едва держась на ногах. Информация обрабатывалась в голове, складываясь в единую, ужасающую картину. Это объясняло всё: паранойю Нила, его умение исчезать, его ярость при любом намеке на собственничество.              — Папка, — прошипел Эндрю, его голос снова стал острым и безжизненным. — У него была папка с деньгами и документами. Где она?              Он понимал, что такой параноик как Нил не стал бы брать с собой в гнездо столь значимую для его выживания вещь. Вспоминая содержимое этой папки, он зацепился за некоторые вырезки из газет и пометки. В свете выясненных обстоятельств там могла быть зашифрована дополнительная информация. Если это поможет найти Джостена, Эндрю не стесняясь расковыряет все его секреты до единого.              Кевин, не поднимая глаз, мотнул головой в сторону стола.              — Верхний ящик. Закрыт на ключ.              Эндрю подошел к столу и одним резким движением вырвал его. Дерево треснуло с сухим щелчком. Внутри, под кипой других бумаг, лежала неприметная серая папка. Именно та, что он просматривал полгода назад, когда обыскивал вещи новичка.              Эндрю вытащил ее. В его руках она казалась ничтожно легкой, но именно в ней мог быть ключ. Последние ниточки, за которые можно было зацепиться. Возможно, там было что-то, что Морияма упустили. Какое-то старое укрытие, контакт — всё, что могло вывести на след.              Он повернулся к Кевину, который все так же сидел на полу, съежившись.              — Если он мертв, я отыщу его тело, — заявил Эндрю абсолютно ровным, монотонным голосом. — Если его спрятали — я обыщу каждую дыру, принадлежащую Морияма, и переверну ее вверх дном. И когда найду его…              Он сделал паузу, и в воздухе повисла немая, абсолютная угроза.              … прикончу сам. За его идиотизм. За его ненужное геройство. За то, что бросился в пасть к волкам из-за меня. За то, что заставил чувствовать эти эмоции…              Он не стал больше ничего говорить. Он резко развернулся и вышел, сжимая бумаги в руке так, что костяшки пальцев побелели.              Дверь захлопнулась. Кевин остался сидеть на полу в тишине, раздавленный тяжестью вины и страха.              Эндрю же шел по коридору с яростным жжением внутри.              Он будет рыть землю носом.              Он будет ломать кости.              Он будет идти по кровавому следу, даже если тот вел прямиком в самое логово японской мафии.              Он найдет Нила Джостена чего бы ему это ни стоило.              

***

             Информация в папке была бесценной — но лишь для того, кто обладал ключом к её шифру. Для Эндрю же, первые несколько дней, она представляла собой лишь груду разрозненных, бессмысленных бумаг. Он заперся в своей спальне, отгородившись от мира не просто дверью, а непроницаемым барьером молчаливой ярости и одержимости. Кевину и Аарону было приказано держаться подальше; их тихие попытки предложить помощь или еду разбивались о ледяное молчание из-за двери. В конце концов, они, подавленные и напуганные, переселились в комнату Мэтта.              На второй день тихо постучала Рене. В ее голосе, обычно таком уверенном, слышались осторожность и неподдельная тревога.       — Эндрю? Я могу помочь?              Ответом ей была лишь гробовая тишина. Подождав несколько минут, она повторила попытку. Ее пальцы легонько провели по шероховатой поверхности двери. Рене понимала, что сейчас чувствует Эндрю. Или только думала, что понимала.              — Просто дай знать, если что-то понадобится.              Но дверь так и не открылась. Ее предложение помощи утонуло в том же молчании, что и все остальное. Эндрю не видел и не слышал ничего, кроме хаотичного набора символов перед ним. Мир сузился до четырех стен и содержимого серой папки.              Простояв под дверью еще десять минут, Рене приняла решение оставить Эндрю в покое. Видимо некоторые битвы человек должен вести в одиночку.              Первые три дня он просто перебирал содержимое папки снова и снова, часами вглядываясь в каждую газетную вырезку, каждую квитанцию, каждую случайную пометку на полях. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, теперь нервно перелистывали пожелтевшие страницы. Он искал закономерность, какой-то намек, который мозг Нила счел бы достаточно очевидным, чтобы записать, и достаточно скрытым, чтобы не броситься в глаза случайному зрителю. Апатия давно испарилась, её место заняла лихорадочная, всепоглощающая концентрация, жгущая его изнутри. Он почти не спал, существовал на кофе, сигаретах и том самом густом, смолистом гневе, что не давал ему сломаться.              Прорыв случился на четвертый день, глубокой ночью. Его взгляд, замыленный от усталости, зацепился не за текст, а за едва заметные помарки на полях одной из статей о давнем задержании наркокурьера в Балтиморе. Это были не случайные каракули. Рядом с определенными цифрами в тексте и датами кто-то — Нил или его мать — аккуратно, почти микроскопически тонким пером, выделил некоторые символы. Обводка была не сплошной, а прерывистой: где-то точка, где-то короткая черточка, где-то чуть длиннее.              Азбука Морзе.              Мысль ударила его, словно удар тока.              Эндрю схватил блокнот и начал переводить. Точка-тире. Короткое-длинное. Цепочка символов складывалась в цифры. Но не в цельный номер, а в обрывочную последовательность: «48». Это был кусок, часть кода. Ярость от бессилия снова накатила на него — он нашел ключ, но дверь не открывалась.              Следующие несколько дней превратились в адскую рутину. Он прочесал каждую бумажку в папке, каждый клочок. Он нашел еще три таких же зашифрованных последовательности, скрытых в разных статьях: «7», «23», «15». Теперь у него был набор чисел. Но как их собрать? Это мог быть номер телефона, но в каком порядке? Код доступа? Координаты?              Еще три дня ушло на перебор возможных комбинаций и предположений. Он строил гипотезы и отвергал их одну за другой. Он пытался подставлять цифры как код города, как префикс, как окончание номера. Ничего не срабатывало. Отчаяние начинало подкрадываться, холодное и липкое, но он давил его новой порцией кофе и яростью. Он заставит эти числа заговорить.              В итоге его спасла паранойя Нила. Эндрю представил, как тот прячется, в постоянном страхе, и осенило: это не просто номер. Это маска. Шаблон стандартного номера. Оставалось только определить код города. Возможно он мог что-то упустить?              И тут на глаза попалась маленькая пометка прямо на обложке папки.              «Дело №4420»              Сердце на мгновение заколотилось с непривычной силой. Это могло быть всё. А могло быть ничем.              Но это был единственный шанс.              Прозвон — это уже была не рутина, это был крестный путь. Многие комбинации оказались нерабочими. Эндрю не сдался. Он начал методично, с маниакальной педантичностью, перебирать все возможные варианты. Он менял местами найденные цифры, добавлял новые если был хоть один намек на их присутствие в очередной вырезке. Его список возможных комбинаций разросся до нескольких тысяч.              Две с лишним недели ушли на этот механический, изматывающий труд. Он превратился в автомат: палец набирал номер, ухо ловило длинные гудки, иногда сигнал «неправильно набран номер», часто сонные, раздражённые голоса не тех людей. Каждый отказ был маленьким поражением, каждый сброс трубки — ударом. Он почти не выходил из комнаты, воздух в которой был спершим и плотным от дыма.              Удача — или же слепая, упрямая настойчивость — улыбнулась ему на исходе третьей недели. Он в очередной раз поднес трубку к уху, уже ожидая знакомого разочарования. Раздались гудки. Один. Два. И на третьем — щелчок, и мужской голос, холодный и резкий. В его интонациях угадывался четкий, британский акцент, странно диссонирующий с предрассветной тишиной Южной Каролины:              — Стюарт Хэтфорт у телефона.              Голос Эндрю прозвучал хрипло и чуждо:              — Вы знаете Натаниэля Веснински?              Без лишних приветствий и объяснений. Только тот вопрос из-за которого и затевалась вся эта игра в «угадай номер».              В ответ не последовало ни отключения, ни ругани. Наступила секундная пауза. Затем голос на другом конце провода стал тверже, в нем появилась сталь и лёгкая настороженность, а британские нотки проступили еще явственнее:              — Кто это? И почему вы интересуетесь моим племянником?              Мир сузился до точки. Слово «племянник» повисло в воздухе, звучное и безошибочное.              Всё внутри Эндрю замерло и перестроилось. Одержимость, ярость, отчаяние — всё это кристаллизовалось в единое, острое, как бритва, намерение. Он не ответил на вопрос. Он просто медленно положил трубку, его пальцы сжались до побеления костяшек.              Он нашел… Не Нила. Но дверь к нему.              В отражении черного экрана телефона он увидел свое лицо — изможденное, с резкими тенями под скулами, но больше не пустое. В глазах горел холодный, неумолимый огонь охотника, учуявшего запах добычи.              

***

             Встреча была назначена на нейтральной территории — в тихом, пафосном ресторане в центре города, куда Эндрю в его потертой косухе и с лицом отпетого преступника пустили лишь после короткого, оценивающего взгляда швейцара, получившего по рации тихое подтверждение. Каждый сантиметр этого места, от начищенного паркета до запаха дорогой кожи и сигар, кричал о деньгах и власти.              Стюарт Хэтфорт уже ждал его в затемненном углу у камина. Он выглядел именно так, как и звучал по телефону — импозантно. Мужчина лет сорока, с еле заметной проседью на висках, в безупречно сидящем костюме. Рядом с его рукой стоял нетронутый стакан виски. За соседним столиком, стараясь выглядеть незаметно, сидел крепко сбитый мужчина в похожем, но чуть более простом костюме — личный охранник. Водитель ждал у лимузина на улице.              Эндрю всем своим видом — сгорбленной позой, руками, засунутыми в карманы, взглядом, пустым и остекленевшим, — демонстрировал полное и абсолютное пренебрежение к этому спектаклю. Он был грязным пятном на их идеальной картине, и ему это нравилось.              Хэтфорт поднял на Эндрю изучающий взгляд. В его глазах не было добродушия, лишь холодная любознательность акулы, рассматривающей новую, но не очевидно опасную добычу.              — Мистер Миньярд, — произнес он. Его британский акцент вживую звучал еще более утонченно и отстраненно. — Присаживайтесь.              Эндрю сел, откровенно игнорируя приветствие и окидывая Хэтфорта взглядом, в котором не было ни капли уважения к его статусу.              — Где Нил? — спросил он, опуская все формальности. За всё время проведённое в ожидании этой встречи Эндрю пришёл к определённым выводам и сейчас нуждался либо в их подтверждении, либо в опровержении.              — Прямо к делу. Ценю это, — мужчина отхлебнул виски. — Но вы задаете вопрос не тому человеку. Как я уже сказал вам по телефону, я не видел и не слышал о своем племяннике много лет. Последний раз… он был еще мальчиком.              В голове Эндрю что-то щелкнуло. Противоречие было слишком очевидным, слишком вопиющим. Он окинул взглядом дорогой костюм, охрану, сам воздух неприступного благополучия, которым был окутан этот человек.        — У тебя есть деньги, власть, — Эндрю произнес это не как вопрос, а как обвинение. — Тога почему они бегали по всему миру, как затравленные звери, если могли просто приехать к тебе? Сесть на самолет до Лондона и забыть о Веснински, как о страшном сне? Или тебе было просто насрать?              На мгновение маска невозмутимости на лице Хэтфорта дрогнула, сменившись усталой горечью.              — Вы предполагаете, что семья — это нечто монолитное. Готовое простить любую ошибку. Это романтично, но крайне наивно. — он отставил стакан. — Моя сестра, Мэри… она была идеальной наследницей нашего клана. Умна, красива, амбициозна. Но затем она встретила Натана Веснински на каком-то деловом приеме. Это был бунт против системы, против планов, которые для нее строили родители. Она сбежала из Англии, чтобы выйти за него замуж, оставив позади все: семью, состояние, репутацию.              Он помолчал, глядя на пламя в камине.              — Когда она наконец осознала, за какого монстра вышла, и захотела вернуться… дверь была захлопнута перед ее носом. Позор, который она навлекла на семью, был непростительным. Родители были непреклонны. Они вычеркнули ее из своей жизни, как испорченную страницу. А я… — он развел руками, и в этом жесте была странная смесь беспомощности и смирения, — …в то время я был слишком молод. Не имел того веса и влияния, что имею сейчас. Я был младшим сыном, бунтарем, которого еле терпели. Максимум, что я мог сделать для нее — это дать контакты людей, которые могли сделать безупречные поддельные документы и незаметно переправить их через границу. Я помог ей исчезнуть. Это было все, что я мог предложить.              Эндрю молча слушал, его мозг обрабатывал информацию, выстраивая новую, еще более мрачную картину прошлого Нила. Не просто бегство от отца-маньяка. Бегство от всего мира, который от них отвернулся.              Его пальцы сжались в кулаки в карманах куртки.       — Я видел их лишь однажды после этого, — тихо продолжил Хэтфорт. — Лондон. Где-то на окраине, в дешевой съемной квартире. Они были похожи на призраков — напуганные, изможденные. Мэри почти не говорила. А мальчик… Натаниэль… смотрел на меня огромными глазами, в которых не было ни капли детства. Они пробыли пару месяцев. Я приносил им еду, деньги, но они боялись всего. Затем однажды утром я пришел — квартира была пуста. Они исчезли. Не сказав ни слова. И с тех пор… ни единой весточки. До вашего звонка. — он посмотрел на Эндрю прямо. — Так что, видите, я не тот спасительный маяк, каким вы меня представляли. Я всего лишь еще один человек, который их подвел. Пусть и ненамеренно.              Тишина повисла между ними. Гнев никуда не делся, но он потерял свою направленность. Не на этого человека. Он был всего лишь винтиком в той же системе предательства и брошенности.              — Морияма забрали его, — без эмоций констатировал Эндрю. — Он поехал к Рико, думая, что может договориться. Его нет больше месяца. Полиция не дала никаких зацепок, но я уверен, что как бы эти япошки не отпирались, именно они причастны к его пропаже.              Лицо Хэтфорта стало каменным. Все следы светской утонченности исчезли, обнажив стальную сущность человека, привыкшего к жестоким реалиям.        — Морияма, — произнес он с тихим, леденящим презрением. Откинувшись на спинку стула, сомкнул пальцы в замок. Он смотрел уже не на Эндрю, а сквозь него, в прошлое, полное ошибок и упущенных возможностей.              — Мистер Миньярд, — его голос стал тише, но в нем появилась новая, стальная нотка. — Я не смог помочь своей сестре. Возможно, я был трусом. Может, я просто ошибался. — он посмотрел прямо на Эндрю. — Но моего племянника я им не отдам. Ни за что. У меня сейчас значительно больше ресурсов, чем было тогда. И значительно меньше сантиментов. Скажите какая от меня нужна помощь и вы её получите.              Эндрю замер. Он ожидал всего чего угодно — откровенных угроз, лжи, попыток откупиться. Но не этого. Не этой внезапной, безоговорочной готовности действовать. Он видел в глазах этого человека не жалость, а нечто иное — знакомое, животное желание исправить ошибку, заплатить любой ценой. Ту самую цену, которую Эндрю был готов платить сам.              Он медленно выдохнул, и его плечи, бывшие до этого напряженной струной, чуть опустились.        — Всё, — прошипел Эндрю. Его голос был хриплым от невысказанной злости. — Мне нужно всё, что ты можешь мне дать. Вся грязь Морияма. Все их лазейки, схемы, контакты. Всё, что может привести к краху их империи. Только так мы сможем найти и обезопасить Нила.              На губах Хэтфорта на мгновение промелькнула тень чего-то, что могло бы сойти за улыбку, если бы в ней была хоть капля тепла.        — Договорились, мистер Миньярд. Договорились.              

***

      Полтора месяца. Сорок шесть дней адской, методичной работы. Весна ворвалась в Пальметто пресной зеленью и цветением вишен, но для Эндрю и Стюарта Хэтфорта мир сузился до затемненных кабинетов, экранов компьютеров и горстки людей, чья лояльность измерялась не добродетелью, а толщиной конвертов.              Они не искали битвы. Они готовили казнь. Стюарт, используя свои связи в международных финансовых кругах, аккуратно, как сапер, вскрывал банковские счета, связанные с подставными фирмами Морияма. Он отслеживал цепочки переводов, уходящие в офшоры и возвращающиеся обратно отлаженными схемами. Каждый подтвержденный факт ложился в основу досье.              Эндрю же работал с улицы. Он, с помощью «специалистов» Хэтфорта, вышел на бывших курьеров, запуганных бухгалтеров, мелких сошек, которых Морияма выбросили за ненадобностью. Он не уговаривал. Он предлагал простой выбор: свидетельствовать и получить новый паспорт, деньги и жизнь вдали от влияния мафии — или отказаться и быть сданными копам за помощь в организации преступных группировок. Большинство выбирало первый вариант. Их показания, записанные на скрытые камеры, были полны мерзких деталей: о перевозках наркотиков в спортивном инвентаре, о «случайных» смертях слишком любопытных игроков, о систематических побоях и запугиваниях. И это только информация со стороны экси. Копнув глубже, вскрылось множество деталей связанных с международной торговлей синтетическими наркотиками и поддельными лекарствами.              Они нашли женщину, которая когда-то работала уборщицей в Эверморе. За огромное вознаграждение она рассказала, а затем и показала на плане, потайную дверь за книжным шкафом в библиотеке, ведущую вниз, в подвал. Сама она туда не спускалась. Ей платили за молчание и отсутствие излишнего любопытства. Однако она созналась, что пару раз видела, как туда носили еду — всегда самую плохую, иногда порченую, словно для собаки. И как однажды случайно наткнулась на Рико, выходящего оттуда с окровавленными костяшками пальцев и довольной ухмылкой на лице.              Финал наступил стремительно. Досье, пухлое и неопровержимое, легло на стол не просто местным копам, а специальному агенту ФБР из отдела по борьбе с организованной преступностью. У того загорелись глаза. Это был прямой путь для его повышения.              Облаву на замок Эвермор провели на рассвете. Десятки агентов в бронежилетах, с автоматами, ворвались на территорию кампуса. Аресты были быстрыми и беспощадными. Рико Морияма взяли в его же спальне, пока он пытался в ярости звонить адвокатам. Его отца и брата, арестовали в центральном офисе «МориямаКомпани», когда они подписывали документы на очередную фиктивную сделку. Лицо старика было маской ледяного бешенства, но он понимал — игра проиграна. Доказательств было слишком много. Ичиро будто и вовсе не сопротивлялся.              Именно под давлением ФБР, в стерильной комнате для допросов, Рико наконец сломался. Угроза множественных пожизненных заключений и полного уничтожения клана сделала свое дело. Он, слюнявя и пытаясь торговаться, выложил всё. Да, Джостен был у него. Жив. Пока что. В том самом скрытом подвале.              Узнав точное местоположение, Эндрю, не дожидаясь официального протокола, помчался туда с двумя агентами, которых Хэтфорт сумел «приставить» к операции. Они вломились в опустевшее здание, нашли библиотеку и перевернув все стеллажи, которые только попадались на пути, наконец обнаружили потайную дверь.              То, что они увидели внутри, было не просто ужасом. Это был конвейер по уничтожению человеческого духа.              Воздух был густым и спертым, пах мочой, потом, рвотой и сладковатым ароматом гниющей плоти. Помещение представляло собой бетонную коробку без окон. В углу стояло ведро, переполненное нечистотами. На голом цементном полу лежал тонкий, промокший матрас, покрытый бурыми пятнами. Стены были испещрены царапинами — некоторые неглубокие, словно от ногтей, другие — четкие и яростные, оставленные, вероятно, куском отломанного пластика валяющегося рядом.              В самом углу, на матрасе, сидела фигура. Она была так худа, что напоминала скелет, обтянутый грязной, мертвенно-бледной кожей. Ребра проступали четким частоколом, ключицы торчали, как тонкие веточки. Волосы, когда-то густые и пушистые, теперь были спутанными, сальными прядями цвета грязи, склеенными кровью и потом. На запястьях и лодыжках были глубокие, воспаленные рубцы от наручников, на некоторых участках кожа была содрана до мяса. Всё тело было покрыто мелкими и крупными порезами разной степени воспаления. Были видны участки начавшегося некроза.              Но самое страшное было — его лицо. Один глаз заплыл от старого, не зажившего удара, губа была рассечена. А второй глаз… Он был широко открыт и смотрел в стену, абсолютно ничего не видя. Взгляд был стеклянным, пустым, безучастным. В нем не было ни страха, ни надежды, ни осознания происходящего. Лишь глубокая, всепоглощающая пропасть, в которую его столкнули.              Он даже не вздрогнул, когда дверь с грохотом распахнулась. Не обернулся на свет и голоса. Он просто сидел, беззвучно раскачиваясь вперед-назад, обхватив колени руками, на которых каждый палец был украшен гематомой или вырванным ногтем.              — Господи Иисусе, — прошептал один из агентов, и его рука потянулась к оружию, не от страха, а от инстинктивного ужаса.              Эндрю застыл на пороге. Вся ярость, всё его холодное бешенство, что гнало сюда, вдруг испарились. Их место заняли боль и сожаление. Он видел, во что превратили того, кто всегда был бурей, огнем, нескончаемым движением. И это был самый ужасный момент в его жизни.              Он медленно, почти неуверенно, сделал шаг внутрь. Скрип подошвы по бетону прозвучал оглушительно громко.              — Джостен, — голос сорвался на хриплый, непривычный шепот.              Никакой реакции. Ни единого признака, что он услышал. Раскачивание продолжалось с монотонной, жуткой регулярностью метронома.              Эндрю подошел ближе, опустился на корточки перед ним, заслонив собой свет от двери.              — Нил, — произнес он снова, ещё тише, но настойчивее.              Только тогда веки дрогнули. Стеклянный взгляд медленно, мучительно медленно, пополз вверх по его куртке, остановившись где-то на уровне груди. В голубой радужке, невидящей и затуманенной, не было ни проблеска узнавания. Лишь животный, инстинктивный страх, глубоко запрятанный под слоем кататонического ступора.              — Всё кончено, — сказал Эндрю, и слова прозвучали чужими, бессмысленными в этой комнате ужаса. — Я здесь.              Он медленно, давая тому время отпрянуть, протянул руку, чтобы коснуться его плеча. Кожа была холодной и липкой.              Прикосновение стало спусковым крючком. Тело Нила резко дернулось, не в попытке отшатнуться, а в болезненном, судорожном вздрагивании. Из его горла вырвался тихий, жалкий стон, словно у затравленного зверька. Он затрясся, его взгляд запаниковал, забегал по сторонам, ища угрозу, не в силах сфокусироваться.              — Тише, — прошептал Эндрю, и его собственная рука дрогнула. Он не умел этого. Не умел успокаивать. Его инструментами были угрозы и боль. — Всё кончено, идиот. Я вытащу тебя отсюда.              Он не стал ждать ответа, которого не могло быть. Он двинулся решительно, просунул руки под его колени и спину. Нил был ужасающе легким, словно ребенок. Он не сопротивлялся, не цеплялся. Он просто замер, вся его хрупкая, изломанная фигура напряглась в ожидании нового удара, нового унижения.              Эндрю поднялся и понес его к выходу, к свету, к воздуху. Он шагал по этому аду, не глядя по сторонам, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Он нёс не просто человека. Он нёс живое доказательство чудовищной жестокости, и вес этого был невыносим.              Он был жив. Дышал. Его сердце билось под ладонью Эндрю. И пока этого было достаточно.