Детское, клетчатое, байковое

      — Фланелевая!       — Байковая!       — Фланелевая! — Игорь вынырнул из глубин шкафа, победно сжимая оторванный ценник.       Костя поглядел на него, на ценник… бросил злополучную рубаху на стул и ушел. На кухню, курить в форточку.       В коридоре почти тут же послышались шаги. Игорь выкинул в мусорку ценник, сел на табуретку. Поглядел почти обижено.       — Коть, ну ты чего?       Вздохнув, Костя затушил сигарету об нос возлежавшего на подоконнике Сфинкса. Сфинкс не возражал, он был привычной к такому обращению пепельницей.       — Да не обращай внимания, так… Старое.       — Я сколько раз тебе говорил — именно такому внимания требуется в два раза больше, — посерьезнел Игорь и пошел шуршать по полкам, разыскивая среди коробок чая нужную.       Тихо засвистел чайник, по кухне поплыл запах чего-то сладковато-хвойного. Зимняя коллекция, наверняка лимитированная — определил на нюх Костя. Такое посреди лета пить не полагалось, но Игорь как всегда нашел чай, идеально подходящий к ситуации. Успокаивающий, главное.       Закрыв ладонями золоченые крылья Маат, распахнувшиеся на боках кружки, Костя глубоко вдохнул. Апельсин и хвоя, чуть-чуть корицы и, кажется, имбирь. Или розовый перец? Тут даже вкус не так важен, как запах. Потому что запах напоминает исключительно о хорошем.       Подняв голову, Костя глянул на сидящего напротив Игоря. Тот молчал, не давил. В основном потому, что оба знали, какие слова сейчас должны звучать. Они и звучали, не раз и не пять. Повторять было лень, проще сразу перейти к делу.       — Действительно старое, Гор, — вздохнул Костя.       Отпил чаю.       Оно почти все было старое, родом из того зимнего вечера, когда бродили вдвоем под окнами, собирая разбросанные по снегу вещи в багажник машины Игоря.       — Она просто клетчатая, эта рубашка. И на ощупь… почти такая же.       Еще глоток.       — Мне брат каждый вечер страшилки рассказывал, когда я совсем мелким был. Я тогда еще восторгался: сколько же он их знает, — Костя усмехнулся. — Это потом понял: он из школы приходил раньше, чем я из садика, и по телеку «Байки из склепа» смотрел. Потом мне пересказывал. А тогда — у-у-у, жуть! И я от этой жути прятался, под одеялом.       Он вздохнул, уставившись в кружку. Буркнул:       — Накинешь так… Только нос наружу. И слушаешь. А оно нос колет, не шерстяное, а все равно. И…       — Прости.       Теплые ладони Игоря накрыли его, заставив опустить чашку на стол. Костя поднял голову.       Игорь, Гор… Он ведь чем-то походил на своего божественного тезку. Обожал побеждать вот в таких глупых сиюминутных спорах. Костя только посмеивался, и сегодня бы тоже посмеялся, если бы не накатило.       Он ведь и не думал никогда. Жил и жил, пока однажды не взглянул — и не утонул в темных глазах, не порезался об острые скулы и тонкий, с изящной горбинкой нос. До самого сердца взрезало, которое и подарил. И дарил до сих пор — о, когда на святого Патрика уличная гримерша подвела Гору глаза золотом, он был готов записаться в первожрецы и славить новоявленное божество прямо там же, вскрыв себе грудь ритуальным бронзовым ножом, кинув к ногам еще бьющееся сердце.       Правда, Игорю хватало и того, что оно билось в Костиной груди. Вот и сейчас нашарил кончиками пальцев запястья, замер, вслушиваясь в пульс.       Не особо-то он и частил. Просто было… обидно, пожалуй. Отец-то только за дверь выставил, может, и остыл бы, но мать расстаралась. Мстила за сломанную мечту, за придуманную идеальную семью, в которой Костю ждала Зина из соседнего подъезда, с которой его сватали чуть ли не с пеленок. Вот и отомстила, вышвырнув с концами, все вещи из комнаты — в окно. Кроме тех старых. Детских, которые на антресолях лежали. Включая байковое одеялко.       В новую жизнь Костя ушел с вещами, но без детства. И сейчас по нему и тосковал, по этому потерянному детству. Глупо. Наверное, догоняли остатки не изжившихся черных мыслей, терзавших первые годы.       Об этом Костя тоже рассказал, жалуясь, пока чай не кончился. А когда опустела кружка, тема закрылась как-то сама собой, как всегда. И распахнувшая крылья Маат снова переехала на самую высокую полку, зорко следить за порядком на кухне.       Забылось, ушло, унесло привычным течением дней. Тем удивительней было однажды в пятницу прийти с работы и обнаружить на диване его.       Костя постоял, тупо пялясь на знакомый узор. Неверяще прикоснулся к потертому, пожелтевшему от времени бумажному ярлычку. С некоторым усилием еще можно было разобрать: детское, клетчатое, байковое.       — Купил твои любимые, с паприкой.       Пришедший с кухни Игорь поставил на журнальный столик огромную миску чипсов, водрузил рядом ноутбук. Плюхнулся на диван, пригреб под бок Костю и накинул ему на плечи одеяло.       — С какой начать хочешь, Коть?       — А…       Костя закутался в неожиданно крохотное одеяло, как в платок — чтобы прикрывало голову и плечи. Потерся щекой о знакомую чуть колючую ткань. Выпалил:       — Про червей-рыбаков хочу!       — Это какая… А! Понял!       На экране ударила молния, со скрипом распахнулась калитка. Костя затаил дыхание, плотнее кутаясь в одеяло. Сердце стучало, отдаваясь в висках… И умиротворенно затихло, когда поверх одеяла опустилась рука, притягивая к теплому боку.       У Кости снова было детство. На этот раз — с Гором.