What Bleeds, Belongs

Тяжёлая входная дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Никакого хлопка — лишь величавое скольжение старых механизмов, как и всё в этом доме, которое даже звуки издавало с изяществом. Уилл вошёл первым, проведя рукой по волосам, словно пытаясь расчесать золотистый блеск ювелирных ламп. Ганнибал последовал за ним. Они выглядели потрясающе хорошо. Золото на их безымянных пальцах мерцало, как расплавленный шёлк. Тишина. Аромат оливкового масла, старых ковров и лимонного дерева встретил их, как всегда. Только шаги их обуви слабо отдавались эхом по мраморному полу, пока… — Вы вернулись. Чиё стояла в дверях зимнего сада с бокалом вина в одной руке, другая небрежно лежала на бедре. — И…? Уилл закатил глаза, но улыбнулся. — Давай. Спрашивай. Ты умирала от желания. Он имел в виду очевидный вопрос: нашли ли они нужные кольца. — Пощади его, Чиё. День был тяжёлый. Даже я выбился из сил. Голос Ганнибала был спокойным, но твёрдым. Необычно прямым. И сам факт его вмешательства был почти столь же поразительным, как и сами слова. Он исчез на кухне, позволив кофемашине загудеть. Двойной шот. Уилл наблюдал за ним. Сначала рассеянно. Затем всё более пристально. Что-то было не так. Ни в голосе. Ни во взгляде. Ни в позе. Ганнибал двигался чуть иначе. Легкое напряжение в левом плече. Неестественное положение бёдер. Что-то было…не на своём месте. Уилл вспомнил. Огнестрельное ранение. Он был настолько поглощен собственными переживаниями — ревностью, желанием, неуверенностью — что совершенно забыл о том, что пришлось пережить Ганнибалу. Он заботился о Уилле. И в Мэне, и здесь, во Флоренции. Но как всегда, игнорировал себя. Уилл вошёл на кухню. Чиё осталась на месте, наблюдая за происходящим с выражением, не лишенным понимания. — А ты? Уилл подошёл ближе, осматривая тело Ганнибала, а не его лицо. Ганнибал не развернулся полностью. Он взял только что налитый эспрессо — в идеально прогретую чашку. — Я в порядке. — Нет. Тебе больно. Я вижу это по твоей позе. Ганнибал поднял бровь. — Уверяю тебя… Уилл оборвал его. Не со злостью. Решительно. Обеими руками он схватил Ганнибала за край рубашки и потянул. Не робко. Не нежно. Он скользнул под пиджак, под идеально сшитую вещь, просунул два пальца между поясом и телом, чтобы расстегнуть ткань. Ткань была гладкой, плотной – бледно-голубой, в ёлочку. Brioni. Скорее всего, египетский хлопок, тоньше всего, что когда-либо было у Уилла. Ему было всё равно. Он потянул – кусочек за кусочком – рубашку, высвободившуюся из-под пояса. Тихий, едва слышный шорох, но глубоко ощутимый. Затем его пальцы скользнули под пояс. Тёплые и....непосредственные. Ткань подалась, и пальцы Уилла коснулись голой кожи. Выше бедра, куда попала пуля. — Уилл, – тихо сказал Ганнибал. Предостерегающе. — Нет, я… Мгновение спустя: — Я хочу этого. Три слова. Ещё один тихий, контролируемый взрыв. Ганнибал промолчал. Но он позволил. Только плечи напряглись – неясно, от боли или от прикосновения. Уилл осторожно приподнял рубашку. Повязка была свежей. Конечно, свежей. Но под ней: покрасневшая кожа. Не инфицированная, но раздражённая. Шрам едва заметно тянулся по боку, ещё не побледнев, ещё не заживший. Тёмный отголосок боли, скрытый под сдержанной элегантностью. Уилл увидел это — и почувствовал, как у него сжалось горло. Не от страха. От заботы. — Ты хорошо позаботился об этом, – наконец сказал он. — Но честно говоря, ты потратил на мои раны в тысячу раз больше усилий, чем на свои собственные. — Я справляюсь, – пробормотал Ганнибал. Гостиная примыкала к кухне, сердцу виллы, оформленной в средиземноморском стиле, с высокими потолками и массивными тёмными деревянными балками, нависающими над терракотовой плиткой. Стены дышали тёплым охристым цветом, словно впитав в себя свет города. Открытый камин, неиспользуемый, но присутствующий в своей тишине. Перед ним — низкий мраморный столик, рядом — простой ковёр ручной работы, словно пришедший из другой эпохи. Диван – песочного цвета, глубокий, широкий, с множеством подушек – слегка смещен под большое арочное окно, сквозь которое, словно расплавленная медь, лился сумрак. Рядом: книжная полка – ничего декоративного, но зато подборка – настоящая классика. Искусство. Медицина. На приставном столике лежал раскрытый том о римских садах, рядом – старинные очки для чтения, которые Ганнибалу, вероятно, никогда не понадобились, но он поставил их там со вкусом. Они идеально вписывались. Уилл не мог представить себе ничего более отвлекающего, чем образ Ганнибала в очках. Он молча указал на диван. — Сядь, — сказал он. Это не прозвучало как предложение. Ганнибал приподнял бровь. Он собирался заговорить, но слишком медленно. Уилл добавил. — Ты ужасный врач. Сядь. Он схватил куртку Ганнибала и начал стягивать её с плеч. Это была плотная ткань – конечно же, сшитая на заказ. Уилл небрежно бросил её на спинку дивана. Затем рубашку, уже расстёгнутую. Он снял её с Ганнибала с почти хирургическим спокойствием. Под тканью: голая правда. Тело, натренированное, контролируемое – и израненное. Его мысли неизбежно обратились к Алане. Она коснулась этого тела. Этих плеч. Этой груди. Она лежала на нём. Под ним. Приняла его. Алана Блум. Такая умная. Такая сообразительная. Такая чертовски наивная. — Чиё! — крикнул Уилл, не отрывая взгляда — главным образом, чтобы отвлечься от внезапно нахлынувшей ревности. Из коридора донесся тихий гул. — Скажи этому чёртову шеф-повару найти аптечку. Где-то же она должна быть. В ответ раздался короткий смешок – или это было фырканье? — Как хочешь. Но если ужин пригорит, это твоя вина. — Ты всё равно готовишь лучше него. А я готовить совсем не умею. Так что: твоя очередь. Уилл снова указал на диван, и на этот раз Ганнибал послушался. Он сел, как всегда, прямо, руки свободно лежали на бёдрах, лицо его было спокойным, но не пустым. Чиё вернулась через несколько минут с аптечкой. Уилл молча взял его, открыл и начал раскладывать припасы на столе со спокойствием человека, хорошо знакомого с кровью. Он не сел рядом с Ганнибалом. Вместо этого он опустился перед ним на колени. Одно колено прижато к земле, другое поднято. Одна рука покоилась на краю журнального столика, а другая с удивительной точностью готовила марлю, мази и бинты. Да, поза была клинической. Практический. Но Ганнибал увидел совсем другое. Он видел согнутые колени, раскрытые бёдра, напряжение в бёдрах Уилла. Как вытянулась его спина под рубашкой – как она изгибалась, когда он наклонялся вперёд. Как дрожали на свету тени его ключиц. Он ощущал каждый вздох. Каждую жилку. Каждое прикосновение, которого ещё не было. Уилл действовал с эффективностью человека, который понимал, что такое боль. Как её облегчить. Как её создать. А Ганнибал сидел – совершенно неподвижно, совершенно прямо – чувствуя, как с него медленно сдирают кожу. Напряжение жара, сдержанности, глубокого, первобытного предвкушения охватило всё его тело. Уилл не был покорным. Не совсем. Он был гордым. Сильным. И всё же вот он здесь — стоит перед ним на коленях, по собственной воле, с пронзительным взглядом. Эта близость не была символической. Она была декларативной. Не покорность. И именно поэтому — подавляла. Его руки, предназначенные для убийства, двигались целенаправленно, выбирая марлю и мазь, а Ганнибал завороженно наблюдал за ними. Ему хотелось закрыть глаза, отвернуться, не выдать себя. Но он не мог. Потому что этот момент полностью овладел им. Он видел смерть многих людей. Был близок со многими. Но никто никогда не стоял перед ним на коленях и не оставлял такого следа. Уилл продолжил. Он тщательно промыл рану, его взгляд был острым, а движения — контролируемыми. — Если бы ты попросил, — тихо почти, сказал он, — Я бы сделал это несколько дней назад. — Знаю, — пробормотал Ганнибал. — Тогда сделай это в следующий раз. Голос Уилла был спокоен. Но его взгляд не допускал никаких возражений. — Ты имеешь в виду, сказать, что я хочу…? — ответил Ганнибал. Пальцы Уилла замерли на долю секунды. Он взглянул на левую руку Ганнибала – на кольцо, которое они выбрали всего несколько часов назад. Элегантное, узкое, из чистого золота. Затем его взгляд скользнул по груди Ганнибала: нежная кожа, слегка припорошенная мягкими пепельно-русыми волосами с седыми прядями. Как будто само старение стало эстетичным. Уилл сглотнул. Его никогда не привлекали мужчины. Ни в школе, ни в университете, даже в те периоды, когда предполагались эксперименты. Он всегда ориентировался на женщин. Но это был не мужчина. Это был Ганнибал. И он хотел его не несмотря на это, а именно из-за этого. Он хотел его, потому что каждый его жест, каждый взгляд, каждое движение затрагивали какую-то струну, которую он не мог назвать. Потому что этот мужчина знал его – до самых тонких оттенков его сознания. Потому что он смотрел на него, как на драгоценное произведение искусства – с обжигающим благоговением. Он хотел не просто обладать им. Он хотел поглотить его. Поглотить его. Узнать каждый дюйм его тела и разума. Дышать им. Пробовать его на вкус. Снова и снова. Каждый день. Каждую чёртову ночь. Пока его сердце не остановится — в сто часов, в постели, которая знала их обоих. Его взгляд снова упал на шрам. Остатки боли. И инстинктивно, как нечто глубоко человеческое, его пальцы неторопливо скользнули по раздраженной линии раны – царапая, грубо, с таким нажимом, чтобы причинить боль. Не ранить. Просто почувствовать. Обжечь. Ганнибал вздрогнул. Невидимо. Но всё его тело напряглось, словно Уилл поджег его нервную систему. Мышцы живота напряглись, дыхание перехватило – и тут раздался звук: Шум. Глубокий. Грубый. Непреднамеренный. Как рычание, но не произнесённое. Он дрожал. — У-Уилл… – процедил он сквозь зубы, глядя на человека, который сделал это с ним. Что-то среднее между вожделением и предостережением. Вспышка того тёмного языка, который знали только они. Уилл поднял взгляд. Их взгляды встретились. Никакой улыбки. Никаких комментариев. Просто комната, полная помех, и тишина, пульсирующая, словно второе сердцебиение. — Он поцеловал меня, — вдруг сказал он, словно эти слова нужно было произнести. Не признание. Не признание вины. Просто констатация факта — сказанный потому, что молчание было невыносимее последствий. Ганнибал промолчал. Он знал. Он помнил каждый дюйм лица Уилла Грэма. Каждую морщинку. Каждую пору. Легкий тик возле глаза, когда он лгал. Краснота на нижней губе – это было не совпадением. Это был след. Невидимый, но отпечаток. Ганнибал заметил его тем же утром. Его рука метнулась вперёд – схватила Уилла за плечо с силой, не оставляющей места для споров. Уилл вздрогнул – скорее от удивления, чем от страха. Затем почувствовал, как его тянут – не сильно, но решительно. Он потерял равновесие. Рефлекс. Его колено поднялось выше, за ним последовало и другое. Не успел он опомниться, как уже оказался не перед Ганнибалом, а на нём. Прямо у него на коленях. Колени расположились по обе стороны от бёдер Ганнибала. Руки опирались на подлокотник дивана, чтобы удержаться на ногах и не потерять контроль. Но это уже давно произошло. Их взгляды встретились в последний раз — словно в последнем, безмолвном отсчете — а затем Ганнибал притянул его к себе. И он поцеловал его – и, Боже, это было не приглашение. Это был приступ желания. Жёсткий. Жаркий. Задыхающийся. Зубы столкнулись с губами, кожа к коже. Рука Ганнибала запуталась в волосах Уилла, дёрнула его глубже, заставила почувствовать себя. И Уилл… Уилл ответил на поцелуй, словно забыл, как дышать, и это был единственный способ снова обрести воздух. Они врезались друг в друга, не отпускали друг друга, терлись друг о друга, искали объятий и нашли их в хаосе друг друга. Это было не мило. Это было прекрасно. Это было грубо, животно, бесстыдно — и полно правды. Уилл тихо застонал, тихое "Ах…" прозвучало приглушённо, когда их губы на мгновение приоткрылись. Тонкая струйка слюны соединила их и оборвалась — мгновение, чтобы вдохнуть, почувствовать, как быстро бьются их сердца, как тесно стало в комнате, как сильно их тела жаждут большего. И снова: губы к губам. Жарче. Глубже. Вздох сквозь зубы. Пробормотал, — Блядь… — непонятно, кто это сказал. Уилл сильнее прижался к коленям Ганнибала, почувствовал его руки на своей талии, под рубашкой, на голой коже. Царапали. Сжимали. Толкали вниз. И он снова поцеловал его. И снова. И снова. Пока боль, желание, ярость и голод не смешались. Рука Ганнибала снова схватила Уилла за волосы — сильно потянула, и голова Уилла откинулась назад, из горла вырвался сдавленный стон. — Я чувствую его вкус, — угрожающе прорычал Ганнибал. — Как же его звали… — продолжил он, ослабляя хватку ровно настолько, чтобы Уилл мог посмотреть на него. И Боже, Уилл был ошеломляюще прекрасен. Глаза остекленели, лихорадочно пылали желанием. Губы распухли, отметины от зубов Ганнибала. Грудь вздымалась слишком быстро, бёдра, всё его тело прижималось к нему, безмолвно умоляя о большем. О всём. — Заткнись… — выдохнул Уилл. Он наклонился, чтобы вернуть вожделенные губы, но Ганнибал отстранился, улыбаясь. — Поцелуй, Уилл...это передача. Вкус. Намерение. Обладание. Он произнёс это тихо, но Уилл не мог не услышать. Чувство охватило всё его тело и опустилось прямо на колени. Он был болезненно твёрд, словно пытался сжаться. Он так же ясно ощущал эрекцию Ганнибала — тот не терял ни сантиметра. Его левая рука опустилась на плечо Ганнибала. — Интересно… — продолжил Ганнибал, — Кто осмелится тебя поцеловать? Кто возомнит себя вправе узнать твой вкус раньше меня. На последнем слове его челюсть дрогнула – едва заметная, но всё же. Верхняя губа слегка приподнялась, в мимолетном выражении между оскалом и улыбкой. Уилл хотел этого. Не Маттео. Не поцелуя. А его следа. Следа на его коже. Этого тихого, отчаянного шёпота. Он сказал, что хочет, чтобы Ганнибал заметил. Уилл посмотрел на него. Он дрожал от возбуждения, но не был неуверен. — Я позволил ему, – сказал он. Слова вырвались резко и сухо. Чистая правда. — Не потому, что я хотел его. А потому, что хотел, чтобы ты заметил. Он наклонился ближе – настолько, что Ганнибал почувствовал его дыхание. — Я хотел, чтобы ты почувствовал это, когда я вернусь. Вино, его надежду, чуждость, исходившую от меня. Взгляд Уилла был невыносимо неподвижен. Голос бесконечно дрожал… — Я хотел, чтобы ты посмотрел на меня – и на мгновение не понял, хочешь ли ты меня трахнуть или уничтожить. Короткий, беззвучный смех. Почти насмешливый. — И нет, я не буду следить за языком, Ганнибал. Я хочу… Его дыхание стало диким, таким частым, что он чувствовал, будто тонет в возбуждении, а не в страхе. — Я хочу тебя. Боже, ты даже не представляешь, чёртов ублюдок, – признался он. Затем его правая рука – единственная, которая всё ещё держала – нащупала горло Ганнибала. Слегка надавив. Он ощутил пульс, лёгкую шероховатость кожи. Легкую щетину. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Я хочу, чтобы твои руки были на моей шее, на затылке, в моих волосах. Я хочу, чтобы твои пальцы были на моих губах, в моём рту. Он снова понизил голос. Глубже. Мрачнее. Отчаяннее. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня. — Я хочу, чтобы было больно… Его грудь вздымалась, словно ему пришлось нырнуть, чтобы произнести следующее предложение. — Так сделай это. Возьми. Он посмотрел на Уилла – этот взгляд, словно видел его в последний раз. Не из-за прощания. Из-за голода. Затем последовало движение. Быстрое. Жестокое в своей красоте. Ганнибал снова схватил его. Одна рука на затылке Уилла, другая на бедре, притягивая его вниз, ближе, крепче, пока их тела не стали неразделимы. Между ними не осталось никакого пространства. Никакого дыхания. Только кожа, ткань, возбуждение. Ганнибал с несомненным намерением толкнул бедра вверх. Его эрекция встретилась с тканью, всё ещё отделявшей его от тела Уилла. Его губы нашли шею Уилла – не ища, а заявляя права. Он укусил – сильно, намеренно – пока не почувствовал вкус крови. Уилл вскрикнул, откинул голову ещё дальше набок и ещё сильнее прижался к его коленям. — Повтори ещё раз, — прорычал Ганнибал ему в кожу. — Повтори. Я хочу услышать. Уилл ахнул. Его пальцы вцепились в плечи Ганнибала. Он дрожал, дрожал, чувствуя, что вот-вот кончит – прямо сейчас — Я хочу тебя в себе. Ганнибал застонал – низко, мрачно, опасно. Затем он сел, сдернул рубашку Уилла с пояса, позволил рукам скользнуть по его спине, вдоль позвоночника, словно изучал шедевр. Он хотел его. Не позже. Не нежно. Не завтра. Сейчас. Он слегка приподнял Уилла — тот вздрогнул, скользнул на дюйм — пока их лица снова не оказались на одном уровне, а губы не разделяло всего несколько миллиметров. Но Ганнибал так и не поцеловал его. — Ты знаешь, чего просишь? – пробормотал он. Угрозу. Обещание. Уилл мог только стонать — этот мрачный, униженный звук, который он издавал только для себя. У него не осталось сил на ответы. Не было воли, чтобы отмахнуться. Не сейчас. Не так. Он старался быть жёстким. — Да... — сначала прозвучало, а затем он добавил шепотом. — Или ты колеблешься, потому что не можешь? И тут же он оборвался. Поцелуй прогремел, как взрыв – дикий, открытый, неудержимый. Их губы слились – зубы, языки, желание. Руки Ганнибала скользнули под ткань, по спине Уилла, по его бокам, талии, груди – словно он осматривал их. Овладевая каждым дюймом. А Уилл? Уилл прижимался к нему, толкался бёдрами вперёд, рванул пуговицы рубашки Ганнибала, словно утопающий, цепляющийся за поверхность, — не ради воздуха. Ради него. Ради этого. Ради настоящего момента. Трения было явно недостаточно, даже несмотря на то, что всё его тело горело от жара. Они совершенно забыли, как всё началось. Что всё началось с того, что Уилл обрабатывал рану Ганнибала. Что Чиё присутствовала при этом — ненадолго, но всё же. Благодаря этому то, что произошло дальше, стало менее удивительным и гораздо более раздражающим. Чиё вернулась в гостиную и замерла. У неё вырвалось еле слышное —Ох…Ох… — полувздох, полуиспуганное отступление. Она этого не ожидала. Ну, может, и ожидала. Но не сейчас. Отчаянный звук вырвался из горла Уилла – что-то среднее между мольбой о том, чтобы это было нереально, и чистой ненавистью. Чиё замерла в дверях. Её взгляд скользнул от расстёгнутой рубашки Уилла к руке Ганнибала на бедре, к их ртам, пылающим щёкам и несуществующему пространству между ними. — Правда? – наконец сухо спросила она, улыбаясь. В её голосе не было ни возмущения, ни даже удивления. Просто…веселья. — Я приношу бинты – и нахожу тебя на диване в разгар полового акта. На виду у всей кухни. И у всего персонала. Уилл хотел умереть. Он вздрогнул, начал подниматься — ему хотелось бежать. Прочь от этого момента. Из комнаты. От посторонних глаз. Но прежде чем его тело успело полностью отреагировать, он почувствовал: Рука Ганнибала сжала его бедро. Ни рывка. Ни слова. Только давление. Чистое. Непреклонное. Ты оставайся. Уилл застыл — и остался. Его щёки горели. Он уткнулся лицом в шею Ганнибала, глубоко, вдыхая его запах, словно противоядие. Против стыда. Против всего мира. Как будто он мог раствориться в нём. Спрятаться. Затем — его приглушенный голос, наполовину звучащий из кожи, наполовину — из комнаты: — Уйди, Чиё. Уйди. — Уилл всё ещё задыхался. Он был так слаб в этот момент, что Ганнибала это только заставляло сильнее. Чиё на мгновение застыла в дверях, не произнося ни слова. — О, пожалуйста, — сухо ответила она. — Если ты собираешься заниматься сексом на открытом диване, тебе лучше рассчитывать на зрителей. Уилл хотел исчезнуть. Он ещё глубже прижался к Ганнибалу, впиваясь пальцами в диван, словно пытаясь выцарапать себе путь к исчезновению. — Чиё… — прорычал он. — Если ты не уйдёшь, я тебя убью. — Не в твоём нынешнем состоянии, — возразила она с ухмылкой. — Ты едва можешь ясно мыслить. Короткий смешок. Затем она повернулась и ушла, а её голос остался позади: — Я буду в восточном крыле. Продолжайте, но пожалуйста, не за обеденным столом. И она ушла. Входная дверь со щелчком захлопнулась. Уилл тяжело дышал Ганнибалу в шею, прижавшись лбом к его плечу. Он не говорил. Он не мог. Ганнибал тоже не шевелился. Он просто держал его – крепко, спокойно, властно. Его тёплые руки всё ещё были под рубашкой Уилла. — Я убью её…Я задушу её во сне и закопаю в саду, – наконец едва слышно пробормотал Уилл. — Не нужно, – ответил Ганнибал, мягко улыбаясь и вдыхая запах Уилла, словно дорожку кокаина. — Я её ненавижу, – пробормотал Уилл. – Как же я её ненавижу. Ганнибал медленно моргнул. Его губы слегка поблескивали, когда он провёл по ним языком. Затем он наклонил голову ровно настолько, чтобы его губы коснулись уха Уилла. — Я не. Его состояние было полной копией состояния Уилла. Твёрдый член, обтягивающий дорогие брюки, не оставлял места для сомнений. Его член втиснулся между ними, словно обещание, проталкиваясь сквозь слои роскоши навстречу заднице Уилла. Мысль о том, что он сидит здесь, возбужденный до боли, на коленях у Ганнибала, и что Ганнибал тоже потерял сознание, была почти невыносимой. — Но я ненавижу, когда меня прерывают. Уилл медленно моргнул и с трудом сглотнул. — Я не был готов к такому прерыванию… — тихо сказал Уилл, поднимая голову, чтобы встретиться взглядом с Ганнибалом. — Я… я не могу встать, — прошептал Уилл. — Я не могу ходить по дому в таком виде. Конечно, он имел в виду свою эрекцию. Скрыть её было невозможно. Ганнибал не смог сдержать улыбку. — Кто сказал, что ты должен? — Ганнибал…Я не…не после того, как меня перебили… Я не собираюсь здесь трахаться… Он замолчал. Ганнибалу нравилось, когда Уилл говорил такие слова. Он никогда в этом не признавался, но это доставляло ему глубокое, первобытное удовлетворение. Даже когда он ругал его за это, он никогда по-настоящему не хотел, чтобы тот прекратил. Ганнибал наклонился вперёд, ровно настолько, чтобы его губы скользнули по линии подбородка Уилла. — Ты твёрдый, Уилл. — Он произнёс это мягко, почти небрежно, и от этого слова ударили ещё сильнее. Никакой скверны в тоне. Никакого акцента. Только этот мягкий, низкий голос, который разрушал всё, к чему прикасался. Уилл застонал. Это заявление лишило его последнего самообладания. Кровь хлынула ещё сильнее. Он стал твёрже. Отчаялся. — Нам нужно хотя бы что-то с этим сделать… — продолжил Ганнибал. Но он не двигался. Он просто говорил. И это было едва ли не хуже. Его руки оставались на теле Уилла – тёплые, требовательные – кончики пальцев нежно скользили по бокам. Словно огонь, ищущий топливо. Его губы скользнули по шее Уилла – едва заметные поцелуи. Он нежно покусывал, в следующий момент – зубы. Поднимаясь к челюсти. Снова к ключицам. И хотя его тело оставалось неподвижным, его слова лились рекой. Медленно. Подробно. Неотвратимо. — Я положу тебя на спину, Уилл, — прошептал Ганнибал, прижавшись к тому месту, где бился его пульс. — Ноги шире. Колени на мои плечи, чтобы я мог видеть тебя целиком. Чтобы я мог проникнуть достаточно глубоко, чтобы вытянуть из тебя каждый звук. Его рука скользнула вниз по позвоночнику Уилла — легко, соблазнительно — затем ниже. Теплее. Уилл ахнул. Его руки сжали плечи Ганнибала, словно спасательный круг. Но теперь там был только жар. — О Боже… — прошептал он, едва слышно. — Пожалуйста… Он даже не знал, о чём просит. О большем? Или о том, чтобы Ганнибал замолчал. Ганнибал улыбнулся — едва заметно. Только глазами. Дыханием. Его пальцы скользнули вниз по бокам Уилла, вдоль напряжённой линии спины, ниже. Он не торопился. Жестокое, изысканное время. Кончики пальцев коснулись края рубашки Уилла, затем скользнули мимо — внимательно. Ничего случайного. Каждый дюйм был продуман. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня, — пробормотал Ганнибал. — Дюйм за дюймом — как я наполняю тебя. Как я обнимаю тебя. Я хочу, чтобы твои ногти впивались в мою кожу, чтобы твой голос прерывался от моего имени. Я хочу, чтобы ты дрожал, потому что не знаешь, сможешь ли ты выдержать больше — или это уже слишком. Ганнибал слегка приподнял голову, его дыхание коснулось щеки Уилла. Уилл закрыл глаза. Дрожа. Открыто. Его ногти так сильно впились в плечо Ганнибала, что это наверняка причиняло боль. — О Боже…Ганнибал… Слова выходили рваными, отрывистыми, почти пустыми. Его бёдра двигались сами собой, погружаясь в пустоту, ища хоть какой-то контакт, освобождение. Живот Ганнибала не мог предложить ничего. Всё остальное не могло предложить ничего. — Перестань…говорить… Но Ганнибал не останавливался. Его рука скользнула ниже, под пояс брюк Уилла, медленно, мучительно. Кожа к коже. Жар к жару. А Уилл? Уилл дрожал, едва держась. Всё его тело было замкнуто – открытое, живое, пульсирующее. Пальцы Ганнибала – единственное, что связывало сдержанность и капитуляцию. Ремень едва сдерживал всё. Он остался там. Только Ганнибал Лектер обладал такой сдержанностью. Его голос – расплавленно-тёмный – лился прямо в позвоночник Уилла. — Я хочу чувствовать, как ты толкаешься в меня, выгибаешься, потому что не можешь этого выдержать. И я буду держать тебя — крепко, пока ты не перестанешь понимать, где кончаешься ты и начинаюсь я. Всё тело Уилла дернулось. Шея напряглась, голова запрокинулась назад, словно гравитация лишил его контроля. Вырвался звук – низкий, хриплый, полусдавленный, полусломленный. Его бёдра покачивались, пытаясь вызвать трение, вызвать облегчение. Но каждое движение затягивало его глубже. Глубже в ощущения. Дыхание его было прерывистым – коротким, прерывистым. Губы приоткрыты, жадно хватая воздух. Глаза – остекленевшие, дикие – лишены ясности. Только перевозбуждение. Он был твёрд. Болезненно. Бёдра дрожали. Это было слишком. Слишком много. И совсем недостаточно. Затем Ганнибал слегка пошевелил бёдрами, и их члены трутся друг о друга. Сквозь ткань. Сквозь слои греховного пошива. Но это жгло. Жгло, как голая кожа. Уилл застонал — резкое, прерывистое «Ах, черт» — как будто это говорил не он, а все его тело. Его лоб коснулся лба Ганнибала. Он был перевозбуждён. Разбит. Неспособен думать. Оставалось только одно: Если он скажет ещё хоть слово – я кончу. И Ганнибал – заговорил. Он наклонил голову, приблизив губы к уху Уилла. Голос бархатный и смертоносный. Шёпот острее любого клинка. — Я хочу, чтобы ты был подо мной, Уилл. Открытым. Дрожащим. Умоляющим. Моя рука закроет тебе рот, пока я буду тебя трахать. Я хочу услышать, как ты пытаешься не выкрикнуть моё имя. И я хочу, чтобы ты потерпел неудачу. Вот и всё. Уилл издал хриплый звук – гортанный, болезненный, непроизвольный. Его тело содрогнулось. Каждый мускул напрягся, словно изнутри вырвался бунт. Его бёдра толкнулись – последний, неистовый толчок в Ганнибала. И он разбился вдребезги. Его пронзила сильная дрожь. Спина выгнулась. Пальцы сжались на затылке Ганнибала. Дрожь. Приглушенный крик отдался в шее Ганнибала – слишком громкий, чтобы быть тихим, слишком тихий, чтобы быть криком. — Ох, черт, Ганнибал, черт, черт… Она пронзила его. Волна. Слишком большая. Слишком сильная. Его член пульсировал о ткань, трение было невыносимо сладким – влажным. Освобождающим. Его лоб прижался к лбу Ганнибала. Глаза плотно закрыты. Дыхание прерывистое. Тело дрожало. Вырвалось задыхающееся. — О Боже… – между усталостью и шоком. И Ганнибал обнимал его. Крепко. Спокойно. Улыбаясь – не торжествующе. Но с властным видом. **** Комната всё ещё была тёплой от них. Тяжёлой от дыхания и кожи, пронизанной отголоском мгновения, изменившего всё. Уилл лежал, прижавшись лбом к груди Ганнибала, прижавшись лбом к изгибу ключицы. Его тело дрожало – не от холода, а от затяжного отголоска того, что его пронзило. Это было похоже на дрожь после бури – слабее, но не менее ощутимо. Ганнибал сначала не двигался. Он просто держал его. Одна рука лежала на спине Уилла, другая — на затылке, где пульс всё ещё бешено колотил. Его щека прижималась к линии роста волос Уилла — дыхание, присутствие. Никаких слов. Только близость. Затем, с нежностью, резко контрастирующей со всем предыдущим, Ганнибал слегка отодвинул измученное тело Уилла. Их взгляды встретились. Взгляд Уилла был остекленевшим, ошеломлённым. Как будто он был пьян. Или сломлен. Или и то, и другое. — Я…не могу… — пробормотал он еле слышно. Он хотел возразить, но тело подвело его. Ноги были словно вода, голос почти не звучал. — Знаю, — сказал Ганнибал. И затем он встал, подняв Уилла на руки. Он нёс его без усилий. Как будто тот ничего не весил. Как будто он делал это уже сотню раз. Уилл не сопротивлялся. Его руки свободно обнимали плечи Ганнибала, лицо прижалось к его шее. Глаза были закрыты. И хотя он не мог говорить, этот жест говорил всё: доверие, капитуляция – возможно, даже намёк на страх, потому что отдать всё это так легко…он возненавидит себя за это. Возненавидит, что позволил Ганнибалу носить себя, как какую-то чёртову невесту. Ганнибал прошёл с ним по тихим коридорам виллы. Коридоры были погружены в полумрак, их тени были мягкими, как ткань. Ни звука. Чиё исчезла. Вечер затаил дыхание. В спальне он осторожно положил Уилла на широкую тёмную кровать. Простыни были прохладными, но руки Ганнибала – нет. Он сел на край, убрал влажную прядь волос со лба Уилла. Его взгляд был спокоен, но насторожен – как всегда. Он собирался встать. Но Уилл пошевелился. Ничего особенного — лишь лёгкое движение под одеялом, тихий шорох ткани. Его рука выскользнула из-под одеяла, нащупала предплечье Ганнибала и сжала его. Не с силой. С намерением. — Тебе не нужно уходить, — пробормотал он, не глядя на него. Голос его был хриплым от дыхания, шёпота, стонов. Грубым, как и его мысли. Ганнибал ответил не сразу. Но остался. Посмотрел на пальцы, державшие его. Затем на Уилла, чьи глаза наконец встретились с его: усталые, широко раскрытые, полные сияния. — Я знаю, — тихо сказал Ганнибал. Уилл не отпустил. Вместо этого он слегка потянул — едва ли инстинктивно. Словно напоминая себе, что это ещё не конец. Ганнибал лёг рядом с ним, медленно, размеренно, не говоря ни слова. Уилл не отстранился – не совсем. Лишь настолько, чтобы они соприкоснулись. Лишь настолько, чтобы понять, что он не один в этой темноте.