What Bleeds, Belongs

Теперь на вилле все затаили дыхание — не от страха, а от ритуала. Приготовления начались еще до того, как солнце достигло зенита. Ганнибал двигался по кухне, как дирижер в соборе. Каждое движение было обдуманным, неторопливым и исполненным грации. На нем был темно-сливовый костюм-тройка, сшитый с такой точностью, что казалось, будто он сидит на нем как влитой. Жилет на шелковой подкладке. Рубашка под ним - кремовая, с мягким блеском, который переливался на свету, как фарфор. Галстук в оттенках мерло и шэдоу, завязанный с легкостью, на которую способны только десятилетия совершенства. Рукава были закатаны ровно настолько, чтобы были видны французские манжеты — нетронутые, безупречные, — в то время как его обнаженные предплечья работали в тишине. Мясо было свежее, только что купленное у частного мясника, и когда он нарезал его, оно слегка кровоточило. Телячье ребрышко, слегка мраморное, покрытое слоем жира цвета слоновой кости. Когда он резал, лезвие окрашивалось в нежно-розовый цвет, сталь сверкала в лучах верхнего света, словно шептала угрозу. Его руки — по—хирургически изящные - двигались без колебаний. Острие ножа проходило сквозь мышцы и перепонки, с благоговением отделяя каждую порцию. Затем: инжир, покрытый темными волдырями, с кожицей, которая вот-вот лопнет. Он аккуратно разрезал его пополам, обнажив блестящую мякоть внутри — россыпь семян, пропитанных бальзамическим уксусом и едва уловимым ароматом розмаринового дыма. Черный трюфель плавился в соусе, как тающий на огне сок. Рядом на сковороде - лесные грибы, собранные несколько дней назад. Смесь из мясных трубочек, лисичек и золотистых устричных шляпок, обжаренных в сливочном масле, и едва уловимого аромата сосны. В воздухе пахло землей и голодом. Уилл прислонился к дверному косяку у себя за спиной. Джинсы — темные, хорошо сидящие по фигуре, подвернутые один раз. Мягкая синяя рубашка на пуговицах, надетая с тихим вызовом: рукава небрежно закатаны до локтей, воротник расстёгнут. Галстука не было. Но рубашка местами липла – на груди, на изгибе спины – словно знала, кто за ней наблюдает. И он был в очках. Ганнибал видел их отражение в стали ножа, даже когда переворачивал котлеты в маринаде из цитрусовой цедры и измельченного можжевельника. Уилл вошел в комнату и взял со стола инжир. Понюхал. Кусать не стал. — Я всегда забываю, как это тревожно, когда ты так готовишь. Ты такой…спокойный. Почти добрый. Ганнибал с требовательной осторожностью опустил нож. — Я всегда добр к своим гостям. Даже когда собираюсь их убить. Прежде чем Уилл успел ответить, знакомый стук каблуков прервал момент. Вошла Чиё в чёрных брюках-сигаретах, с голыми щиколотками и в белоснежной шёлковой блузке, которая придавала ей одновременно строгий и безмятежный вид. Длинная изумрудная серьга свисала лишь с одного бока — словно акцент, а не аксессуар. — Вы двое просто утомительны, — сказала она, подходя к графину с водой на буфете. — Смотрите, слушайте, терпите. Уилл даже не обернулся. — И тебе доброго утра. — Я не говорила, что это неинтересно, — сладко сказала Чиё, наливая себе стакан. Затем взгляд на Уилла — острый, нежный, язвительный. — Вижу, ты принарядился. Кто-то должно быть, умирает. Уилл приподнял бровь. — Я думал, ты предпочитаешь меня в крови. — Да, конечно, — ответила она, отпивая. — Но ты неплохо моешься. С определённых ракурсов. Ганнибал тихонько хмыкнул в знак одобрения. — В самом деле. Уилл особенно поразителен, когда забывает, как пристально на него смотрят. Уилл проигнорировал это. Почти. Его руки нащупали край стойки. — Что в меню? — спросил он небрежно. Ганнибал не отрывал взгляда от половинок инжира, которые он раскладывал, словно созвездия, на белом фарфоровом блюде. — Жареная телятина, глазурь из красного апельсина, лесные грибы, жареный радиккьо. Салат из чёрного инжира, горьких трав и съедобных цветов. На десерт — тушеные груши. И вино, конечно же, итальянское. Тёмное. Непристойное. — Непристойность звучит заманчиво, — сказала Чиё, уже на полпути в столовую. — Только не трать на них хороший фарфор. И хорошие ножи. Уилл проводил её взглядом, затем повернулся к Ганнибалу, и на его губах мелькнула лёгкая ухмылка. — Думаешь, они что-нибудь съедят? — Они съедят то, что я подам, — спокойно ответил Ганнибал, прижимая к тарелке последнюю веточку микротимьяна. — И при этом будут улыбаться. — Даже если заподозрят…? — Особенно если заподозрят. Уилл медленно кивнул. Его рука коснулась рукава Ганнибала, едва заметно. И затем контакт исчез — словно пар, рассеивающийся над пламенем. Снаружи солнце проникало в мрамор. Запах розмарина и телятины проник в коридор. И дом снова замер — но не покой. В предвкушении. — Уверен, стюард жаждет чего-то другого. Его тон был лёгким, насмешливым. Но его челюсти сжались чуть сильнее, чем следовало бы. Ганнибал не поднял глаз, но уголок его губ слегка изогнулся. — И что же это? Уилл пожал плечами. — Ты. Это слово прозвучало между ними резко и точно. Не отшутился. Просто оставил это. — Кажется, тебя это не волнует, — добавил Уилл, понизив голос. — Меня нет, — сказал Ганнибал. Затем помолчал. Поднял взгляд. — Но ты волнуешься. Уилл не стал отрицать. Ему это было не нужно. А Ганнибал? Ему он нравился такой — едва сдерживаемый, собственнический, почти честный. **** Раздался дверной звонок. Не громко. Не срочно. Всего один звонок — тихий, размеренный, словно звон какого-то торжественного события. Объявление. Не о гостей. О неизбежности. Снаружи по площади тянулись длинные тени. Флоренция погрузилась в золото. Вилла сияла изнутри. Ганнибал открыл дверь. Первым вошёл Винсент, больше известный как стюард. Блестящие волосы, слишком белые зубы и рубашка, сидящая как приглашение. Две верхние пуговицы расстёгнуты. Из-под них едва видна серебряная цепочка. Его взгляд скользнул по дому, а затем мгновенно остановился на Ганнибале. — Данте Мартинелли, — сказал он голосом, напоминавшим мурлыканье. — Вы сами открываете двери? Это опасно интимно. Он вошёл, не дожидаясь ответа. Позади него Маттео. Тёмная рубашка, рукава закатаны ровно настолько, чтобы обнажить тело, но не настолько. Его взгляд обвёл комнату, нашёл Уилла и замер. Уилл сначала не двигался. Он стоял у окна, держа одну руку в кармане, а другую — на ножке бокала, к которому так и не притронулся. Он ничего не сказал. Уилл сказал ещё меньше. Ганнибал отступил в сторону. — Добро пожаловать. Салон был залит мягким светом, мерцанием свечей и ароматом чего-то медленно приготовленного и изысканного. На заднем плане тихо играла музыка — на этот раз Равеля. Напряженная, сдержанная. Винсент тянулся ко всему этому с привычной лёгкостью. Он прошёл мимо Уилла, не взглянув на него, его внимание было приковано исключительно к Ганнибалу. — У тебя действительно есть вкус, — пробормотал он, разглядывая обстановку, графин, самого мужчину. — Старинный. Дорогой. Как и ты. Маттео тихо вошел и последовал за Винсентом только тогда, когда тот уже был на полпути в комнату. Он не подошел к Уиллу. Ему это было не нужно. Воздух между ними и так был полон невысказанных воспоминаний. Уилл наконец повернулся, ровно настолько, чтобы снова встретиться с ним взглядом. — Не думал, что ты придёшь. — Я думал…не стоит. Пауза. — Ты выглядишь…ну, ты выглядишь великолепно. — Я выгляжу как всегда. Пояснил Уилл. Ровно. Без улыбки. Маттео кивнул, не настаивая. Винсент тем временем устроился поудобнее — в буквальном смысле. Он лениво опустился на диван, слегка присев, и его колено слегка коснулось колена Ганнибала. — Ты тоже готовишь, да? Скажи, что носишь фартук. Или вообще ничего. Ганнибал бросил на него спокойный взгляд. — Я предпочитаю поварской халат. Улыбка Винсента стала шире. — Держу пари, ты в нём выглядишь съедобно. Уилл издал звук. Это была не совсем насмешка. Он подошёл к бару и налил себе второй бокал, даже не пригубив первый. Маттео наблюдал за ним. — Ты изменился, — тихо сказал он. Уилл не обернулся. — Хорошо. Винсент потянулся за своим вином, и его пальцы коснулись пальцев Ганнибала, что выглядело случайным, но на самом деле таковым не было. — Вы двое, должно быть, просто кошмар на званых обедах, — сказал он, ухмыляясь. — Все это напряжение. Это...восхитительно. Уилл наконец обернулся. За стеклами очков его взгляд был острым. Его голос был ровным, как стекло. — Ты пробыл здесь всего пять минут. Я бы не стал торопиться. Винсент приподнял бровь. — Ой? Ты меня предупреждаешь? — Я просто предлагаю тебе держать свой аппетит...под контролем. Винсент слизнул каплю вина с нижней губы. — Ни за что. Через всю комнату Ганнибал наблюдал за Уиллом Только Уиллом. И уголок его рта изогнулся — ровно настолько, чтобы усилить ожог. Затем он поднялся. — Ужин подан. И все взгляды в комнате устремились на него. Как добыча, преследующая хищника в темноте. **** Столовая замерцала. Не светом — хотя свечи мерцали в хрустальных гранях, отбрасывая тёплые тени на льняное полотно, — а чем-то более плотным. Более насыщенным. Стол был накрыт так, словно это было приглашение, замаскированное под церемонию: четыре блюда, каждое из которых было расставлено с особой элегантностью. Серебро. Глубокие тарелки. Салфетки сложены плотными, острыми веерами. В центре, поблескивая, лежало жаркое. Сочное и темное, как будто его тушили в тайне. Ганнибал разделывал его сам, закатав рукава ровно настолько, чтобы была видна линия запястья. Нож двигался с благоговением. Каждый ломтик был чистым, щедрым, лишь слегка кровоточил на доске — как будто мясо давало на это согласие. Уилл сидел справа от него. Он не притрагивался к вину с тех пор, как появился Винсент. Но никто этого не заметил. Винсент — довольный, излучающий обаяние — без приглашения уселся рядом с Ганнибалом. Костюм был ему немного тесноват в груди. Его осанка была достаточно свободной, чтобы выдавать уверенность или готовность просить милостыню. — Это самое элегантное блюдо, которое я когда-либо пробовал, — сказал он, облизывая кончик вилки, словно хотел, чтобы это был язык. — И я говорю это как человек, на которого однажды вылили шампанское в гостиничном номере в Вене. Уилл не поднял головы. Но его голос проник в комнату, как холодный воздух. — Тебе следует написать мемуары. Винсент не растерялся. — Глава первая: «Горячий муж кормит меня». Ганнибал улыбнулся. Пальцы Уилла крепче сжали вилку. Маттео напротив него молчал. Сдержанно. Его стакан был почти полон. Но вот он поставил его. Неторопливо. И сказал – спокойно, почти непринужденно: — Иногда бархат просто прикрывает то, что совсем не остро. Ганнибал повернул голову ровно настолько, насколько нужно. Он был смел. Это уж точно. — Опыт, как правило, учит обратному, – ответил он – мягко, вежливо. Убийственно. Винсент театрально выдохнул. — Этот стол, – сказал он, откидываясь назад, – Как дуэль в замедленной съёмке. И мне это нравится. — Осторожнее, – сказал Уилл холодным, хирургическим тоном. — Некоторые дуэли всё равно заканчиваются телом на полу. Винсент лучезарно улыбнулся. — Обещаешь? Он слегка наклонился к Ганнибалу, и изгиб его улыбки был таким же острым, как лезвие, все еще лежащее рядом с мясом. — Ты как картина. Мне даже всё равно, в какой технике — просто…чёрт, ты — искусство. Губы Уилла дрогнули. Улыбки не было. Предупреждение. — Ты не в его вкусе, — пробормотал он в бокал с вином, тихо, но слышно. — Да ладно тебе, — промурлыкал Винсент, театрально слизывая каплю с большого пальца. — Я обаятельный. Гибкий. И у меня отменный вкус. Его рука, лежавшая рядом с рукой Ганнибала, была наклонена, костяшки пальцев задели рукав доктора. — И меня пригласили, если ты помнишь. Так почему же я здесь, если я не в его вкусе… Уилл напрягся. Свет отразился от оправы его очков, превратив линзы в маленькие золотые зеркальца. Винсент наклонился ближе к Ганнибалу. — Если хочешь, чтобы я остановился, Данте, тебе достаточно лишь сказать слово. Он не стал возражать. И затем — как раз когда костяшки пальцев Уилла, сжимавшие вилку, побелели — он добавил мягко и страстно: — Но держу пари, ты этого не сделаешь. Ганнибал положил салфетку на стол. Изящно. Окончательно. — Винсент, — любезно сказал он, — боюсь, Уильям не любит делиться. — Мне всё равно. Мне правда, всё равно, — прошептал Винсент. Взгляд Уилла теперь был прикован к нему. Прямо в упор. И что-то за ними уже не просто забавлялось. Маттео тихо прочистил горло, словно пытался обезвредить бомбу ножом для масла. — Думаю, мы все знаем, — осторожно произнёс он, — что приглашение было…многослойным. Уилл метнул на него взгляд, и Маттео встретил его взгляд. Его голос смягчился. — Я просто говорю. Раз уж мы здесь…нам стоит хотя бы быть честными. Ганнибал посмотрел на него. Мягко. С любопытством. Его тон был идеально взвешенным. — И что, Маттео, подразумевает эта честность? Взгляд Маттео метнулся в сторону Уилла — ровно настолько, чтобы это имело значение. — Ну, — сказал он ровным голосом, — Скажем так, не каждый день приглашаешь на ужин мужчину, который однажды совершенно ясно сказал мне: «Я не хочу, чтобы ты меня трахал. Я хочу, чтобы это сделал он». Уилл вдохнул через нос. Но слова уже вырвались наружу. Высказались. Повисли в воздухе, словно пар. Винсент моргнул, слегка нахмурившись, пытаясь собрать воедино. Его взгляд метался между Уиллом и Ганнибалом, затем задержался на Уилле. — Ты имеешь в виду…вы тогда не спали вместе? Уилл посмотрел на него безжизненно. — Нет. Винсент тихо, с улыбкой усмехнулся. — Хм. — Затем прошептал. — Так вот почему мы здесь. Ганнибал улыбнулся. Словно наблюдая за студентом, наконец пришедшим к правильному выводу. — Правда? — тихо спросил он. Винсент откинулся назад, бросив взгляд на Маттео, затем на Уилла. — Ну. То есть. Теперь я понял. Он медленно улыбнулся, с приторным многозначительным видом. — Ты сам этого хотел. Тебе просто…нужен был небольшой толчок. Вот такая вечеринка. Повисшая тишина была…странной. Выражение лица Уилла не изменилось. Но что-то в его взгляде изменилось. Он небрежно откинулся назад, положив руку на спинку стула. — Мы не обязаны рассказывать тебе о нашей сексуальной жизни. Винсент приподнял брови. — О, так она есть? Он перевел взгляд с одного на другого, словно сравнивая мазки кисти на картине. — У вас есть эта энергия „пятилетней выдержки“. Напряжение, отсутствие контакта. Такая, когда один из вас спит на диване и притворяется, что во всём виновата собака. Улыбка Ганнибала была очень спокойной. Как начало работы метеорологической системы. — Ты слишком много на себя берешь, Винсент. Винсент пожал плечами. — Хорошо. Разве можно меня в этом винить? Он взглянул на Уилла, затем слегка наклонился к Ганнибалу — Он явно в ярости. А ты просто сидишь здесь. Улыбаешься. Тон Ганнибала не изменился. — Мне нравится смотреть, как горит мой муж. Уилл бросил на него взгляд. Словно предупреждающий, наполовину с чем-то другим. И Винсент… …Винсент наклонился ближе и облизнул край бокала, явно наслаждаясь. — Ну, — сказал он, сверкнув улыбкой, — Я сразу понял, что это будет секс вчетвером. И честно говоря, я не в обиде. Маттео поднял бровь. — Не очень-то тонко, да? — Тонкость — удел трусов, — ответил Винсент. Затем, обращаясь к Ганнибалу. — Но я буду играть по любым правилам, которые ты захочешь, Данте. Просто укажи мне верное направление. Он снова наклонился. Теперь он почти нависал над столом. Свет свечи превратил его лицо в нечто гладкое и золотистое. Руки Уилла были слишком неподвижны. Ганнибал не отрывал от него взгляда. Он слегка наклонил голову. — Есть правила, — сказал он. — И я уверен, мы их выполним. Воздух сгустился. Он стал настолько густым, что его можно было пить. Уилл поставил стакан. Наконец-то. Но его взгляд был не на Винсенте. Он был прикован к Ганнибалу. И он обжигал. — Одно правило, — произнёс Уилл, и его голос был подобен кремню о камень. — Никаких поцелуев. Винсент наклонил голову. — Только рот или…? Взгляд Уилла не дрогнул. — Где угодно. Рот, горло, грудь. Неважно. Пауза. А потом — Винсент ухмыльнулся. Открыто. Зловеще. — О. Он откинулся на спинку стула, слегка потянувшись, как кот в солнечном луче. — Вау. Это…тщательно. Уилл не ответил. В этом не было необходимости. Винсент продолжал, ничего не мог с собой поделать. — Итак, давай проясним: никаких поцелуев в губы, в шею, вообще никуда. Его улыбка стала шире, обнажив острые зубы от удовольствия. — Что по сути означает что? Никакого секса? Маттео выглядел так, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Глаза Винсента заблестели. — Это и есть идея? Только четверо людей…очень крепкие групповые объятия? Взгляд Уилла был таким холодным, что можно было вспылить. Винсент прижал руку к груди, изображая обиду. — Боже мой. Ты серьезно? — Он повернулся к Ганнибалу, сверкнув глазами. — Он всегда такой властный? Ганнибал не торопился. Когда он ответил, его голос был ровным, но резким. — Он редко бывает таким откровенным. Уилл сглотнул. Затем Ганнибал небрежно добавил: — Но я не вижу причин полностью ограничивать его рот. Уилл моргнул. Ганнибал не смотрел на него. Пока нет. — Губы, — продолжил он, — Это интимно. Личное. Отмечать их следует сдержанно. Он потянулся за стаканом. Сделал глоток. — А остальное? Теперь он посмотрел на Уилла — спокойно, уверенно, хирургически точно. — Оставляю это на усмотрение. Улыбка Винсента расцвела, медленно и восторженно. — Вот это уже больше похоже на правду. Пальцы Уилла сжали подлокотник. Он говорил категорично. Никаких поцелуев. Он провёл черту жаром собственной ревности, собственничеством, которое больше не хотел скрывать. А Ганнибал — мягко улыбнулся и пошевелил им. Не яростно. Не небрежно. Элегантно. Что только усугубило ситуацию. Потому что Ганнибал не спорил. Он не стал возражать Уиллу. Он переосмыслил его — словно картину, слишком сырую для галереи, переосмысленную для публичного обозрения. И Уилл сидел там, сгорая от всей этой вежливости. Он чувствовал это — кожей, до корней зубов. Эта интуитивная, беспомощная, знакомая вещь: то, как Ганнибал проникал в него языком и заставлял чувствовать то, что он отказывался говорить. Дело было не только в Винсенте. Больше нет. Все дело было в прикосновении губ Маттео к его губам. Речь шла о том единственном моменте стыда, которого он не желал. И теперь Ганнибал превратил его в правило. Вырезал его на столе. Отказался считать рот священным. Потому что Маттео уже нарушил его. И каким-то образом, несмотря на вино, представление и план, эта крошечная, культурная жестокость — ранила сильнее всего остального. Он сглотнул. Один раз. С трудом. И на мгновение он представил это: губы Винсента на горле Ганнибала. На его груди. На его губах. Боль была мгновенной. Физической. Словно железо, сжимающее лёгкие. Он смотрел перед собой, стиснув зубы, руки дрожали лишь благодаря силе самообладания. А Ганнибал? Он отпил вина. Спокойный. Непоколебимый. Победоносный. — Если бы у меня был такой муж? Пожалуйста. Мы бы сидели на кухонном столе до завтрака. Мы бы принимали душ до обеда. Мы бы сидели над пианино до ужина… Уилл с грохотом опустил бокал. Тихий звон, слишком сдержанный, чтобы быть громким. Но убийственный в своей точности. Винсент моргнул, а затем улыбнулся шире. — Ооо. Понятно. Ты тоже ничего не получишь. Маттео поморщился. И Ганнибал — наконец-то, наконец-то — улыбнулся. Он всегда усмехается. Он знал, как Уилл сейчас взволнован комментариями того стюарда. — Тебе это нравится? Ганнибал не моргнул. — Очень. Что-то в лице Уилла треснуло — ровно настолько, чтобы под холодной оболочкой вспыхнул жар. Винсент, ничего не замечавший, широко улыбнулся. — О, я ещё даже не начал. Винсент скользнул взглядом по Маттео, а затем снова по Уиллу. — Итак…просто для ясности. Какова его роль в этом? — Он кивнул в сторону Маттео. — Украшение? Резерв? Маттео поднял бровь, не то чтобы удивленно. Но и не слишком удивленно. Уилл выдохнул через нос. — Его пригласили. Винсент ухмыльнулся. — Верно. Но ты же не хочешь, чтобы он кого-то целовал, правда? Голос Маттео был тихим, но резал напряжение, словно скальпель. — Зависит от того, кто спрашивает. За этим Уилл бросил на него острый взгляд. Но прежде чем кто-либо успел ответить, Ганнибал заговорил — тихо, но с несомненной точностью. — Он уже поцеловал Уильяма... Наступила тишина, но не отсутствие звука. Это была тишина напряжения, сжимающегося в тугой клубок. Дыхание замерло в общем недоверии. Два сердца вдруг забились слишком громко. Казалось, даже стены слушали, тишина была плотной и золотистой, как мгновение перед тем, как лопнет струна скрипки. Маттео замер. Улыбка Винсента дрогнула. А Уилл...Уилл не двигался. Но воздух вокруг него изменился, наполнившись подтекстом. Чувством собственника. Угрозой, которая обтягивала вежливость, словно шёлк. — Правда? — промурлыкал он, широко раскрыв глаза от притворного восторга. Винсент наклонился, подперев подбородок костяшками пальцев с ленивой наглостью человека, точно знающего, куда лить яд. — Так, чтобы прояснить правила… — Он поднял руку, театрально отбивая пальцами. — Тебе разрешено целовать Данте. Много раз. Очевидно, потому что он твой муж. Ладно, ладно. А мне…нельзя целовать Данте. Вообще. Он небрежно указал на Маттео, его улыбка была натянутой. — Но он может засунуть язык тебе в глотку, словно заявляет о своих правах сквоттера? Он склонил голову набок. — Увлекательная иерархия. Почти римская. — Всё было не так, — резко ответил Уилл. — О, конечно, — легкомысленно ответил Винсент. — Но, ну же. Ты великолепен, Уилл. Немного чопорный — ну, не в моём вкусе, но…ну. Явно целуешься. И тут Маттео заговорил тихо, но твёрдо. — Он нечто большее. Винсент удивлённо обернулся. Маттео продолжил, не сводя глаз с Уилла. — Он прекрасен. И не потому, что он осторожен, умен или зол. А потому что, когда он отпускает, он сжигает всё дотла. Все должны бояться его желания. Челюсть Уилла сжалась. И Ганнибал наконец-то посмотрел на него. Просто взгляд. Смертоносный в своей точности. Властный, словно говорящий: «мой». Но затем Маттео — всё ещё спокойный — заговорил. — Он был со мной. Ганнибал повернулся, и Маттео встретился с ним взглядом. — Были моменты, – тихо сказал он, – Когда он смотрел на меня так, будто не знал, как хотеть без чувства вины. Как будто он считал, что ему не дозволено нуждаться…в чём-то мягком. А я думаю, он хотел мягкости. Может быть, хотя бы раз. Уилл застыл, лицо Ганнибала оставалось неподвижным – но что-то внутри него не дрогнуло. Не гнев. Пока нет. Но что-то древнее. Холодное. Готовое. Маттео не улыбнулся. Он не пытался победить. — Мне кажется, это приглашение, – сказал Маттео, не отрывая глаз от Уилла, – было тихим криком. О ласке. О прикосновении, которое не требовало кровопролития. О чём-то, что не обжигало. Он посмотрел на Ганнибала. — Не думаю, что ты когда-либо давал ему это. Тишина. Никто не двигался. Пульс Уилла бился как барабан. Рука Ганнибала едва сжала ножку бокала. Нет. Нет, ни единого, чёрт возьми, слова из этого не было правдой. Мягкость? Как будто мягкость когда-либо была тем, чего он хотел. Как будто его кожа не трепетала под тяжестью рук Ганнибала. Как будто его горло не ныло от желания услышать приказ, а не ласку. Как будто он не молил — не о пощаде, а о разрушении. Ему не нужна была нежность. Ему нужна была серьёзность. Изысканная жестокость, когда тебя видят — целиком и полностью — и всё равно берут в плен. Ганнибал не отказал ему в мягкости. Он предложил ему правду. Тёмную, жгучую и губительную. И Уилл этого хотел. Хочет до сих пор. Так сильно, что обжёг зубы. Маттео не слышал крика. Он не понял, что это был за крик. Но Ганнибал это понял. Ганнибал был криком. А Уилл — Уилл никогда ничего так не хотел, как снова оказаться из-за этого погубленным. Ганнибал поднялся со стула — плавно, медленно, размеренно. Он не повысил голос. В этом не было необходимости. Но комната дрогнула – словно лёгкие, расширяющиеся перед криком. Как доля секунды перед тем, как молния ударит в кость. Уилл встал. Слишком быстро. Слишком грубо. Слишком напряжённо. Стул резко заскрежетал по полу. Это должно было нарушить этот момент. Но не нарушило. Они стояли лицом друг к другу – близко – но не соприкасаясь. Глаза Уилла потемнели. Широко раскрытые. Губы слегка приоткрылись. Пальцы его подергивались, словно разрываясь между желанием что-то оттолкнуть и желанием потянуть. — Не надо, — пробормотал он. — Не делай этого. Губы Ганнибала тронула лёгкая улыбка. Не жестокая. Не добрая. Неизбежная. Он наклонил голову, словно лев, оценивающий то, чем уже владеет. — Не волнуйся, — тихо сказал он. Ганнибал подошёл ближе. Медленно. Уверенно. Он не прикасался к Уиллу напрямую. В этом не было необходимости. Он позволил жару сделать это за него. Его рука покоилась на спинке стула Уилла — как бы небрежно. Утверждая. И тут он начал говорить. — Я восхищаюсь твоими усилиями, Маттео, — сказал он, словно пробуя на вкус это имя. — В самом деле. Благородная попытка перевести отсутствие в смысл. И всё же… Он искоса взглянул на Уилла. И колени Уилла чуть не подогнулись. — То, что ты называешь мягкостью…было смятением. Временной потерей ориентации у того, кто ещё не осознал, что любовь, настоящая любовь, не бывает нежной. У Уилла перехватило дыхание. Всё его тело застыло на месте — кроме глаз. Они были прикованы к Ганнибалу. — Уильям никогда не просил меня быть нежным. Теперь тишина. Острое, как лезвие, скользнуло по коже. Уилл облизал губы. Во рту пересохло. Винсент выглядел так, будто вот-вот окончательно потеряет самообладание. А потом Ганнибал наклонился вперёд – через плечо Уилла. Его рот приблизился к уху Уилла. Голос стал тише, словно что-то противозаконное. — Он не хотел, чтобы его держали. Он хотел, чтобы его имели. Глаза Уилла затрепетали. Пульс сбился. Ганнибал видел это. Почти чувствовал на вкус. — И он никогда не просил о ласке. Он просил о голоде. О зубах. О таком сексе, который рушит молитву. Из горла Винсента вырвался сдавленный звук. Маттео сидел неподвижно, не отрывая взгляда от Уилла. Но Уилл…Уилл был на грани развала. Каждое слово словно пальцы сжимало ему горло. Ему хотелось кричать. Ему хотелось стонать. Ему хотелось упасть на колени. Его рот открылся — но не раздалось ни звука. Только шёпот. — Боже… Это вырвалось из него, как признание. Как обморок. А Ганнибал? Он улыбнулся. Мягко. Зловеще. Преданно. — Всё, что он писал. Всё, что он говорил. Всё, что он делал, — не было даже намёком на привязанность. Его голос снова понизился. Шелк натянулся по лезвию ножа. — Это было заявление. О праве собственности. О подчинении — да, но не кому-либо. Только мне. Уилл заскулил. Это было некрасиво. Это было грязно. И Ганнибал не закончил. Он медленно выпрямился, обведя взглядом комнату, а затем снова остановился на Уилле, который выглядел разбитым. Прямой. Отчаянный. Глаза остекленели.   — И я, – сказал он, и за его сдержанностью сквозило что-то дикое, — намерен заявить права на то, что принадлежит мне. Их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. А воздух между ними? Гуще крови.. У Уилла перехватило дыхание. Его взгляд опустился на рот Ганнибала, а затем взметнулся вверх, острый от желания, ярости, нужды. Голос был тихим шёпотом. Она предназначалась не кому-то, а человеку, который только что обнажил всю свою душу перед двумя незнакомцами. — Чёрт… Пауза. — Ты…хоть понимаешь, что ты только что со мной сделал? Ганнибал и глазом не моргнул. Он не улыбнулся. Он просто смотрел на Уилла — словно уже пробовал его на вкус. — Да, — сказал он. Одно слово. И оно чуть не сломало Уилла пополам. Их тела оставались неподвижными. Но внутри них всё кричало. Мышцы. Пульс. Голод. Руки Уилла сжались в кулаки, жаждая прикосновения. Ганнибал слегка наклонил голову – так медленно, что это обожгло. Затем… Два пальца. На рубашке Уилла. Поправляя воротник, который не нуждался в поправке. Жест, ничего не значащий для других. Но для Уилла? Это было похоже на собственничество. Он сглотнул. Его голос стал ещё тише: — Я так хочу тебя поцеловать. — И все же ты этого не сделаешь, — ответил Ганнибал, спокойный, жестокий и восхищенный одновременно. Маттео молчал. Но его руки были неподвижны. Губы плотно сжаты. Винсент же, напротив, выглядел готовым вспыхнуть. Он откинулся на спинку стула, открыто наблюдая. — То есть, — пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо еще, — Если так выглядит отсутствие секса, то что черт возьми, происходит, когда он им занимается? Ни один из них не ответил. Потому что в тот момент…Они не слушали. Они горели. Бок о бок. Десять тысяч вольт, погребённые под тишиной. Война между кожей и тишиной. И обещание — уверенность — что скоро…их ничто не будет удерживать. Ганнибал наклонил голову. Он всё видел. Блеск в глазах Уилла. Изгиб его рук. Сдержанность, натянутая, как проволока под кожей. Он улыбнулся. На этот раз, несомненно. Затем повернулся к остальным. Его голос был вежливым, размеренным. Обманчиво мягким. — Полагаю, пора переходить к десерту. Винсент почти простонал. — Боже, да. Он уже стоял — раскрасневшийся, нетерпеливый, приводящий себя в порядок. Маттео поднялся медленнее, в его взгляде мелькнул вопрос. Но Ганнибал не стал ждать. Он повернулся к коридору и изящно положил руку на поясницу Уилла. Легкое руководство. Легкий намек на претензии. Уилл последовал. Напряженный. Молчаливый. Но его кровь бурлила. Казалось, что каждый дюйм кожи, к которому прикасался Ганнибал, вот-вот воспламенится. И что еще хуже — каждый дюйм, к которому Ганнибал не прикасался, болел.