What Bleeds, Belongs

Теперь было тихо. Не совсем тихо — воздух всё ещё дрожал от их дыхания, и где-то вдали, на горизонте, кричала птица, но тихо, как после бури, когда мир кажется выжженным дотла и совершенно, безвозвратно изменённым. Уилл не шевелился. Он оставался на месте — на коленях, склонив голову, прижавшись губами к размягчающемуся члену Ганнибала, не с отвратительным видом, не с безумием, а с тихим благоговением. Глаза его были закрыты. Ресницы дрожали. А затем он медленно выдохнул. Глубокий, дрожащий вдох, казалось, освободил его от всех последних мыслей. Его рот мягко приоткрылся. Отпустил. И он наклонился вперёд, прижавшись щекой к бедру Ганнибала, руки теперь расслаблены, расслаблены от освобождения и чего-то более мягкого — чего-то похожего на покой. Он промолчал. Не было нужды. И Ганнибал, дыша прерывисто, с затихшим в груди сердцем, не торопил его. Одна рука всё ещё лежала в кудрях Уилла, свободная и благоговейная. Другая медленно опустилась, неторопливо и безмолвно, скользнув под руку Уилла – не чтобы подтолкнуть, а чтобы поднять. — Тебе не следует лежать на полу, — сказал он голосом, словно дыхание над раскаленными углями. Уилл не ответил. Не было нужды. Он позволил поднять своё тело, медленно, словно его тянуло вверх каким-то древним тяготением. Его колени сдвинулись, руки уперлись в край кровати – дрожащие – пока его не оторвали от пола. И на него. На Ганнибала. Он рухнул без сопротивления – весь его вес обрушился на мужчину. Ноги раскинуты по сторонам, грудь прижата к рёбрам Ганнибала, бёдра расположены прямо над его собственными. Их члены – оба теперь мягкие, прижались друг к другу. Тепло всё ещё оставалось. Не возбуждение. Не совсем. Просто воспоминание. И Боже, это было близко. Дыхание Уилла прервалось на шее Ганнибала. Он зарылся лицом туда, прижался носом к коже, проникая глубже, словно что-то вынюхивая безопасное место. Он не говорил. Он не двигался. Руки Ганнибала медленно обняли его – не собственнически, не крепко. Ровно настолько, чтобы держать его рядом. Ровно настолько, чтобы сказать «Ты мой». Кровать прогнулась под их общим весом. Воздух вокруг них был тёплым, всё ещё пах солью, кожей и тем неповторимым ароматом секса, но он уже исчезал. Не исчез. Просто смягчился. Уилл вдохнул. И снова. Он прижал ухо к груди Ганнибала, словно хотел услышать, насколько сломлено его сердцебиение. — Всё ещё жив, — пробормотал он. Ганнибал улыбнулся, уткнувшись в волосы Уилла. — Не уверен, что мне суждено было это пережить. Уилл издал звук — что-то среднее между фырканьем и стоном — и слегка пошевелился. Движением его всё ещё чувствительный член прижался к животу Ганнибала. Легкая дрожь пробежала по их обоим. Но это была не необходимость. Это был просто контакт. Кожа. Присутствие. Отголосок чего-то святого. — Ты такой тёплый, — прошептал Уилл, едва выговаривая слова. — Как будто лежишь в огне, который не обжигает. Рука Ганнибала медленно скользнула вверх по спине Уилла – от позвоночника к затылку, а затем снова вниз. — Тогда не двигайся. — Не буду. Уилл прижался ближе. Одна его рука нашла край подушки, другая свободно обхватила ключицу Ганнибала, не держа, не сжимая. Он лежал на нём тяжёлым грузом – весь мягкий, с мышцами, налитыми сном, дыхание замедлилось, становясь более глубоким. Дикость прошлых минут улетучилась, но ненадолго. Она осталась под кожей, в дрожании пальцев Ганнибала, скользящих вверх и вниз по позвоночнику Уилла, в лёгком сжатии бедра Уилла вокруг его бедра. Ни одному из них не нужно было ничего говорить. Не было никакого «после». Ничего следующего. Только это: Уилл. На Ганнибале. Держал. Ганнибал держал его. Тяжесть тела Уилла — тёплого, измученного, полностью отданного — давила на него, словно всё ещё разворачивающееся признание. Он не двигался. Он едва дышал. Он только чувствовал. Мягкую спутанность кудрей под подбородком. Пульс, слабо трепещущий на шее Уилла, упирающийся в ключицу. То, как пальцы Уилла едва заметно, неосознанно зарылись в волосы на его груди — словно какая-то часть его боялась ускользнуть. "Это," подумал Ганнибал, "то, чему я никогда не смогу дать названия." Не голод. Не похоть. Даже не любовь. Всегда были слова — для текстуры, для запаха, для узоров кожи, разума и крови — но не для этого: Невыносимой тишины обладания им. Он чувствовал сердце Уилла — всё ещё слишком быстрое. Он чувствовал член Уилла – не твёрдый, но живой, упирающийся ему в бедро с интимностью, которая сейчас не имела ничего общего с удовольствием. И он чувствовал, больше всего на свете, медленную тяжесть капитуляции. Не обморок. Не слабость. Просто…доверие. Оно окутало их теплом. Как пар, поднимающийся из ванны, когда вода уже давно остыла. И он закрыл глаза. Всего на мгновение. Он не спал. Пока нет. Но его тело расслабилось. Пальцы ослабили хватку. Одна рука снова нашла изгиб спины Уилла, лениво проведя по нему, словно запоминая дыхание. В конце концов, Уилл пошевелился. Не специально. Не для того, чтобы нарушить тишину. Просто медленное, автоматическое движение мужчины, ищущего больше тепла. Он поерзал на груди Ганнибала, уткнувшись носом ниже, его нога скользнула между его бёдер, колено уперлось в кровать. И, не говоря ни слова, Ганнибал потянулся за одеялом. Они двинулись вместе — медленно, словно под водой — переворачиваясь на бок, запутавшиеся и измученные, натягивая на себя одеяло, словно занавес над миром. Рука Уилла обняла его за талию. Его лицо нашло изгиб шеи Ганнибала. А потом — Тихий звук. Легкий ритм когтей по половицам. Дверь уже была приоткрыта. Мара. Ганнибал открыл глаза. Он видел её лишь силуэтом — тёмной тенью в тусклом голубом свете раннего рассвета. Она осторожно приблизилась, словно существо, вторгающееся во что-то святое. Остановилась у изножья кровати. Посмотрела. Подождала. Затем прыгнула. Матрас прогнулся под её тяжестью. Она дважды повернулась, устроилась у их ног и зарылась носом в складки одеяла. От неё исходило лёгкое дыхание — тёплое и простое. Она свернулась калачиком у основания ног Уилла, забирая свою долю их тепла. Ганнибал вздохнул. Но его бровь дрогнула, едва слышно. — Конечно, — прошептал он едва слышно. — Всегда найдётся свидетель. Уилл, уже дремавший, издал тихий звук. Что-то приятное. Что-то защитное. Его нога мягко коснулась Мары под одеялом. Она фыркнула в ответ, затем затихла. А потом снова было только дыхание. Теперь медленнее. Глубже. Двое мужчин и собака, связанные под одним одеялом, в постели, пахнущей потом, кожей и чем-то невыразимо безопасным. Ганнибал снова закрыл глаза. И на этот раз он отпустил. Сон нашёл их, сплетённых друг с другом. И обнял. **** Утро не наступило — оно раскрылось само собой. Как тёплый шёлк, скользящий по обнажённой коже. Как дыхание, разделённое под одеялом, всё ещё пропитанным ночной исповедью. Уилл медленно просыпался. Тело не болело — оно гудело. Каждый дюйм его тела сиял удовлетворением, которое не имело никакого отношения ко сну, а было связано исключительно с тем, как тщательно его разобрали и собрали заново. Он не открывал глаза. Ему не нужно было. Он точно знал, где находится. Укутанный теплом, на груди Ганнибала. Одна рука лежала на его рёбрах, другая запуталась между бёдер Ганнибала, а лицо было так близко к коже, что он чувствовал соленый вкус его тела в каждом вздохе. А под одеялом, укрывшись в сгибе его колен, Мара всем своим весом прижималась к ним, словно она никогда не знала времени, когда они были не её. Это было невыносимо хорошо. Уилл слегка пошевелился, ровно настолько, чтобы уткнуться носом в шею Ганнибала. Его нос коснулся кожи, пахнущей сном, сексом и тем невозможным ароматом, который принадлежал только ему – тёмным, насыщенным, чуть пряным. Он медленно вдохнул. Глубоко. Словно хранитель чего-то священного. — Ты пахнешь ночью, — пробормотал он Ганнибалу в шею. В ответ раздался тихий смешок. — Ты очень тщательно это изучил. — Надо бы мне это поместить в бутылочку, — пробормотал Уилл всё ещё хриплым после сна голосом. — Нанести на пульсирующие точки. К чёрту одеколон. Рука Ганнибала – эта невероятно твёрдая, невероятно добрая рука – скользнула вверх по его позвоночнику и опустилась на затылок, пальцы зарылись в локоны. Приковав. Поклонившись. — Кажется, я никогда не видел тебя таким мягким, — сказал он, молчалив от удивления. Уилл вздохнул и медленно поцеловал Ганнибала чуть ниже подбородка, с открытым ртом. — Это потому, что ты никогда меня так не портил. Ещё одно движение — Уилл всё глубже погружается в его тело, погружаясь в каждый сантиметр контакта. Он был полон доверия. Согревал его. Настолько интимно, что чуть не сломался. Мара тихонько фыркнула из-под одеяла, устраиваясь поудобнее, не поднимая головы. Её лапы нежно прижимались к голени Уилла. — Она оставалась со мной всю ночь, — прошептал Уилл. — Знаю, — ответил Ганнибал, не опуская глаз. — Она свила гнездо у моих ног, а потом зарылась под одеяло, словно имела на это право. — Она имеет на это право, — сказал Уилл, лениво проводя пальцами по центру груди Ганнибала. — Она — моя семья. Ганнибал не ответил — не вслух. Но его рука чуть крепче обняла Уилла за талию. — Я собирался встать, — наконец сказал он. — Сварить кофе. Покормить её. Смотри, переживёшь утро. Уилл издал тихий, обиженный звук. — Не сможешь. Я использую тебя. — Для чего? — Для всего. По лицу Ганнибала медленно расплылась улыбка, невидимая. — Ты необычайно ласковый, — сказал он. — Я необычайно доволен. Они лежали так ещё немного. Кожа к коже. Вдох в вдох. Всё двигалось, кроме золотистого света, медленно ползшего по стенам, и размеренного подъёма и опускания двух мужчин, которые перестали притворяться, что не созданы для этого. Уилл наконец пошевелился ровно настолько, чтобы поднять голову. Его глаза всё ещё были полуприкрыты, губы мягкие, а кудри – просто великолепная катастрофа. Он долго смотрел на Ганнибала, затем наклонился и поцеловал его – не жадно, не требовательно. Просто поцелуй со вкусом утра и истины. Поцелуй затянулся. Не потому, что пытался что-то доказать, а потому, что в этом не было необходимости. Он был тихим. Уверенным. Из тех поцелуев, которые не требуют большего, но оставляют всё открытым. Уилл отстранился ровно настолько, чтобы дышать в губы Ганнибала. Затем он снова устроился, прижавшись лбом к ключице, его тело сжалось в бескостном комфорте человека, наконец-то остановившегося. — Я не двигаюсь, – пробормотал он. — Это стало ясно, когда ты прижался к моей груди, словно довольный питон. Уилл тихонько усмехнулся и прижался ещё глубже. — Тогда считай, что тебя сжали. — Ты довольно тёплый. — Это потому, что ты выебал всю мою кровь на поверхность. Пауза. Рука Уилла скользнула по рёбрам Ганнибала и нашла место чуть ниже его сердца. — Такое чувство, будто всё внутри меня наконец…успокоилось, — сказал он почти про себя. — Как будто кто-то влил меня обратно в мою кожу. Ганнибал слегка повернул голову, коснувшись губами виска Уилла. — Тогда позволь мне подержать тебя в нём ещё немного. После этого они не разговаривали. Им это было и не нужно. Тишина между ними была плотной, полной понимания. Не тяжёлой. Не резкой. Просто полной. Уилл дрейфовал. Его пальцы лениво перебирали волосы на груди Ганнибала. Ноги всё ещё переплетались с ногами Ганнибала – словно любое движение могло снять заклинание, сковывавшее их, тело к телу, биение сердца к биению сердца. Под одеялом Мара снова поправилась, на этот раз глубоко вздохнув – теперь одна лапа упиралась в бедро Уилла, словно напоминая ему: мы – стая. — Я никогда не собирался делить постель с таким количеством шерсти. Но, похоже, я сдался более буйным тварям, чем планировал. Уилл улыбнулся, уткнувшись ему в кожу. — Тебе это нравится. — Я это терплю, — с идеальной фальшивой строгостью сказал Ганнибал. Уилл не ответил, но его рука напряглась ещё сильнее. Его нос снова нашёл ложбинку на горле Ганнибала, вдыхая его запах, словно выполняя привычный ритуал. — От тебя пахнет безопасностью, — промолчал он. — Ты пахнешь так, будто я здесь, словно мне возможно, не придётся исчезать завтра, послезавтра или вообще когда-либо. — Как пахнет, Уилл? — тихо спросил Ганнибал, словно не запомнил ответ. Уилл промолчал. Но Ганнибал почувствовал: дыхание, задержавшееся на долю секунды дольше обычного. То, как большой палец Уилла провёл по его груди, один раз, потом ещё раз — медленнее, более осознанно. Не праздное прикосновение, а как якорь. Его ноги не двигались. Тело не ослабляло хватку. И эта тишина — эта тишина — была громче любого шёпота. — Ты не каталогизируешь запахи, — пробормотал Ганнибал. — Ты измеряешь постоянство. Дыхание Уилла перехватило — совсем чуть-чуть. — Ты спрашиваешь себя, — продолжил Ганнибал тихим и ровным голосом, — сколько это может длиться. Позволят ли тебе это иметь. Должны ли будут за это платить. Уилл не поднял головы. Но его рука замерла. — И ты уже решил, — почти мягко сказал Ганнибал. — Ты предпочтёшь остаться. Даже если это будет тебе дорого стоить. Теперь Уилл двинулся — совсем немного, ровно настолько, чтобы уткнуться лбом глубже в изгиб… — Перестань меня читать, придурок, — пробормотал он, слова звучали приглушённо, но в его голосе уже мелькнула тень улыбки. Ганнибал тихо и довольно усмехнулся. — Мне не нужно тебя читать. Ты вещаешь, как церковные колокола. Уилл тихо вздохнул и позволил руке скользнуть выше, кончиками пальцев коснувшись впадины между ключиц Ганнибала. — Ну раз ты, похоже, уже всё знаешь, я не буду тратить время на то, чтобы рассказывать тебе, как ты пахнешь, — сухо сказал он. — В любом случае, я бы очень хотел это услышать, — ответил Ганнибал, позабавленный. — Я могу интерпретировать твои запахи, Уилл, но я не могу определить, как мой запах живёт в твоём теле. Уилл промолчал. Вместо этого он снова вдохнул – медленно, размеренно – прижавшись носом к тёплой коже чуть ниже уха Ганнибала. Его губы коснулись её на выдохе, и последовавший за этим вздох был не словами, а благоговением. Затем, низким и хриплым, голосом, ещё тёплым от сна и надтреснутым прошлой ночью, он сказал: — От тебя пахнет солью, железом и чем-то обгоревшим под шёлком. Пауза. Ганнибал не перебивал. Уилл продолжил, уже медленнее – скорее признание, чем описание. — От тебя пахнет бумагой, перевёрнутой в тёплой комнате. Как кожей, слишком долго пролежавшей на солнце. Как тепло, запертое в хлопковых простынях, и сосновым дымом на старом камне. От тебя пахнет контролем – но человеком. Дышащим. Диким, если я надавлю достаточно сильно. Грудь Ганнибала медленно и скованно поднялась. Большой палец Уилла провёл дорожку вдоль рёбер, даже не осторожно, а лениво. Его губы зависли прямо над кожей Ганнибала. — Я никогда не чувствовал ничего похожего на тебя. Я не смог бы воссоздать его, даже если бы попытался. Это не одеколон. Это не мыло. Это просто…ты. Как будто твоё тело изобрело свой собственный язык, и вся моя чёртова система учится на нём говорить. Пальцы Ганнибала в волосах Уилла замерли. Не собственнически. Не застыли. Просто прислушивались. Уилл прошептал: — Это пахнет голодом. Но таким, который ждёт. Наблюдает. Острые зубы за бархатом. Ещё один вдох — теперь глубокий. Глубже, чем прежде. — Я мог бы выследить тебя по нему. В темноте. В воде. Одними лишь руками. Ганнибал позволил этому впитаться. Так прекрасно, что даже больно. — Я чувствую твой запах, — пробормотал Уилл, прижавшись лбом к его щеке. — В ложбинке за языком. В бёдрах. В этой боли прямо под кожей, которая говорит: прошлой ночью тебя разлучили. И не нежно. Он тихо рассмеялся – хрипло, беззащитно, до невозможности довольно. — Меня никогда так не брали. Никогда. Ты меня не трахал. Ты меня переписал. Не знаю, благодарить тебя или спрашивать, позволишь ли ты мне когда-нибудь прийти в себя. — Прийти в себя, — спокойно сказал Ганнибал, его тёплое дыхание обдавало висок Уилла, — было бы пустой тратой времени. Уилл закрыл глаза. В груди раздался тихий гул – отчасти удовлетворение, отчасти капитуляция. — Всё в этой комнате пахнет нами, – прошептал он. — Кровать. Простыни. Занавески. Моя чёртова кожа. Он наклонил голову, говоря в ложбинку на горле Ганнибала. — Я хочу, чтобы это застыло. Как масло на дереве. Как соль на коже. Я хочу, чтобы это осталось. Даже после того, как мы уедем. За окном шептал город: утренние скутеры, далёкое радио, птицы, поющие из-за бугенвиллей. Но внутри виллы всё было тихо. Тело Уилла снова замерло. Он не спал. Просто был тихим. Просто довольным, каким-то непостижимым для себя. А затем, почти небрежно: — Чиё была права. Ганнибал пошевелился под ним, слегка нахмурив брови. — О чём? Уилл ответил не сразу. Он просто лежал – тяжёлый, довольный, обвиваясь вокруг Ганнибала, как плющ обвивает камень. А затем, тихо: — Она сказала…если мужчина, которого я люблю, исчезнет на три месяца и вернётся ко мне живым, я не встану с постели несколько дней. Ганнибал замер совершенно неподвижно. Но это был не шок — это был трепет. Не от самих слов, а от того, что Уилл их произнес. Что он не спрятал их под сарказмом или молчанием, не сделал их безопаснее, замаскировав. Он просто…позволил им быть правдой. И Ганнибал, который лучше всех понимал, насколько редок и священно это подношение, ответил не ответом, а движением. Медленно, неторопливо он перевернулся — перекатился на бок, увлекая Уилла за собой. Одна рука обхватила его спину, другая легла на подбородок Уилла, поддерживая его, обрамляя. Он наклонился к нему, впитывая в себя то, что принадлежало ему. Изгиб рта Уилла, всё ещё полуприпухший от сна и секса. Ленивая тяжесть ресниц. Дикая, захватывающая дух мягкость мужчины, который раскрепостился – и не боялся остаться таким. Уилл посмотрел на него, не удивлённый – просто выжидающий. Позволяя себя увидеть. Ганнибал изучал его ещё мгновение, проведя большим пальцем по лёгкой щетине на щеке Уилла. Затем он наклонился и поцеловал его. Не легкомысленно. Это был не утренний поцелуй, не поцелуй в знак благодарности и не случайный жест под нагретым солнцем одеялом. Это было медленно. Глубоко. Собственнически. Одно из тех редких, осознанных движений – когда губы не просто встречаются, а учатся. Когда дыхание украдкой возвращается с интересом. Рука Уилла поднялась, скользнув в волосы Ганнибала, и его бёдра бессознательно двинулись. Просто желая большего. Ганнибал прижался ближе, бедро скользнуло между бедер Уилла, его теплая ладонь теперь лежала на шее Уилла, пальцы растопырены и неподвижны. Их поцелуй прервался лишь тогда, когда Уиллу понадобился воздух — он задыхался, прижавшись лбом к лбу Ганнибала. — Ты… — пробормотал он. Но он не закончил. Не было нужды. Потому что Ганнибал уже снова целовал его — и на этот раз Уилл без колебаний открыл рот. Приглашая его. Притягивая ближе. Их руки уже двигались — сначала медленно, исследуя, но затем быстро набирая обороты. Уилл слегка стянул простыню вниз ступней, обнажая кожу, к которой ему нужно было прикоснуться. Рука Ганнибала скользнула вниз к его талии, притягивая его ближе, пока они не соприкоснулись — жар к жару, дыхание к дыханию. И потом… Внезапный стук у их ног. Что-то маленькое. Что-то решительное. Затем безошибочно узнаваемый звук лап, пробирающихся вверх между простынями, конечностями и полуспутанными одеялами. Уилл первым прервал поцелуй — моргая, ошеломлённый — как раз вовремя, чтобы увидеть, как мокрый чёрный нос уверенно пробирается между их животами. Мара. С правом существа, никогда не ставившего под сомнение своё место во вселенной, она изогнулась вперёд и втиснулась между ними, словно мохнатый клин домашнего саботажа. Сначала нос. Затем плечи. Затем, после одного упрямого толчка задними лапами — вся она. Уилл расхохотался. Ганнибал отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на незваного гостя сверху вниз, приподняв одну бровь в глубоком оскорблении. — Ты не серьёзно? Мара в ответ коротко фыркнула – тёплое собачье дыхание ударило прямо Ганнибалу в грудь – и тут же плюхнулась на бок, положив голову Уиллу на рёбра, а заднюю лапу – на его бедро. Она зевнула, моргнула и успокоилась. — Она серьёзно, — сказал Уилл, ухмыляясь. — Смертельно. — Я был занят одним делом, Уилл. — Ты был занят, — сказал Уилл хриплым от сна и самодовольства голосом. — Ты собирался тащить меня на следующей неделе. Он наклонил голову ровно настолько, чтобы взглянуть на пушистую преграду, облегающую его рёбра. — Теперь ты ведёшь переговоры с двенадцатью килограммами пуха и без каких-либо ограничений. Ганнибал бросил острый взгляд на существо, раскинувшееся рядом с Уиллом. — У неё нет чувства времени. — У неё идеальное чувство времени. Она знает, когда должно произойти что-то хорошее. — Она собака. — Она моя собака, — пробормотал Уилл, поглаживая Мару по уху, словно это всё решило. Ганнибал выдохнул — не то вздох, не то рычание — и посмотрел на неё сверху вниз. Тёплое, живое препятствие. Слишком мягкое, чтобы его убрать, слишком преданное, чтобы его ругать. — Ты поощряешь это, — тихо сказал он с обвинением. Уилл посмотрел на него — та же кривая улыбка вернулась, ленивая, лучезарная и до невозможности довольная. — Думаю, она просто напоминает тебе, — сказал он, — что я не один тебя ждал. Ганнибал смотрел на неё долгим, прищуренным взглядом…а затем, к удивлению Уилла, улыбнулся. Это была та редкая улыбка — мягкая. Без углов. И медленно он откинулся назад. — Хорошо, — пробормотал он. — Но в следующий раз она будет спать в ногах. Уилл улыбается, и тёплая, полная воздуха кровать снова затихла — если не считать редких собачьих вздохов и не такого уж секретного переплетения пальцев под одеялом. Потому что позже у них будет больше. Но сейчас они были стаей.