Четыре слова про любовь

Четыре слова про любовь

Четыре слова про любовь

Четыре слова про любовь и я умру

Четыре слова про любовь

Четыре слова про любовь

Я не люблю тебя, тебя я не люблю

"Агата Кристи"

У тебя в номере Сегодня в 23:00 Нам нужно поговорить – Я не люблю тебя. Миша стоял у ростового зеркала и повторял сей заученную фразу в энный раз. Сейчас Коллинз как никогда был уверен в правильности своего решения. Но ни от чего в действительности не застрахован. Ведь стоит ему лишь увидать омуты очей – зеленые, живые, глубокие настолько, что тотчас утонет в них, без шанса на спасение, – слова обязательно грудой камней застрянут в горле. Нет. Он сможет. Слова соврать я без труда. Могу солгать тебе, милый. В дверь гостиничного номера учтиво постучали – громко отыграв незамысловатый "Собачий вальс", – и не дожидаясь какой-либо реакции, бодрой поступью вошли. Ну, конечно же, Падалеки. Кто еще так может, почти бесцеремонно. – В завтрашнее расписание мероприятия внесли пару-тройку изменений. Ознакомься. Бумагами, будто веером, весело помахивали в воздухе. – Положи на кровать, – рассеянно отмахнулся Миша. – Хорошо, – пробормотали лихо. И на ходу, окинув его до дрожи пристальным взором с ног до головы, Джаред лукаво ухмыльнулся. – Ролевые игры? Коллинз и вправду нервно дернулся. На нем и в самом деле до сих пор ангельский наряд. Весь. С плащом. Надобно было срочно переодеться. Футболка и джинсы. Ничего соблазнительно-розового. Ибо глупый, неуместный символизм им с Дженсеном совершенно ни к чему. – Нет! – резко. Холодно. – Хм… – последовало осторожное. – Ты разве не на свидание идешь к Дженсу? Миша хмыкнул. Два Джея – верные подружки, не таящие секретов друг от дружки. – Да. На последнее. Падалеки застыл соляной статуей. – Почему? Коллинз нахмурился. – На твой вопрос слишком много ответов. – И все же?.. – Потому что я устал. Потому что я давал ему шанс быть вместе после моего развода с Вик. Потому что мне надоели поцелуи украдкой. Потому что я всегда знал, что не буду себя ломать, чтобы находиться рядом с тем, кому не нужен целиком и полностью. Потому что я не желаю причинять боль еще и Эмили. Потому что… – Но ее все устраивает, – встрял Джаред. – Меня больше не устраивает, – выдал он, рыча. – Слушай, Миша, не руби с плеча. Все образуется. И без того нерадостное настроение Коллинза упало пуще прежнего. Пробило дно. Друг играл огромнейшее значение в его жизни, но иногда забота Падалеки… бесила аж до зубного скрежета. Джаред не понимал… Бесспорно не понимал того важного, что он и вправду очень-преочень устал. Слышать дыхание Дженсена, наблюдать за тем, как тот просыпается, и даже не успев открыть глаза, тянется за поцелуем. Видеть, как блаженно улыбается, получив свою чашку крепкого кофе. Как хрипло дышит, похотливо-нежно шепчет имя, его настоящее имя, когда они занимаются любовью… Как снова и снова уходит от него, оставляя в одиночестве. И с сильной болью в груди, которая спустя столько лет сделалась просто невыносимой. Посему – он соврет. Избавить себя от нее. От них. Всего четыре слова и все станет на свои места. Так, как и должно было быть с самого начала. С первой гребаной встречи. И плавать ему на всю эту запредельную химию между ними. Плевать на то, что жжет, давит и не отпускает. Отпустит. Рано или поздно отпустит. Время лучше лекарство. Оно излечит. – Джаред, я со всем разберусь сам, – и заместо того, чтобы наконец-то снять чертов галстук – затягивает узел на шее туже, стараясь передавить себе глотку, дабы лишние слова не сорвались с уст и не обидели друга. Не хватало еще сегодня в придачу потерять и Падалеки. – Как знаешь, Миша, – Джаред оставил его слушать тиканье больших часов на стене. Стартовал его последний отсчет. Ангельский прикид Коллинз так и не снял. Миша бесшумно покидает свой номер и направляется в номер Эклза. Пешком. С третьего этажа на седьмой. Сознательно или нет, однако же он пытается отсрочить этот момент, тянет время, словно дешевую мятную жвачку. Напряженно. Тонко. С почти слышимым треском. Коллинз приходит к назначенному месту, опоздав на полчаса. Дженсен вальяжно сидел на кровати напротив телевизора и со скучающим видом взирал на "Касабланку" Майкла Кертиса. Весьма иронично. Хотя, в чем-то по-своему Рик прав. Он будет жалеть, если останется. «Возможно не сегодня, возможно не завтра, но скоро и до конца своей жизни». Завидев его, Эклз вяло кивнул да щелкнул пультом, делая экран чернее черного. – Привет, Мит. – Здравствуй, Джей. – Ты хотел о чем-то поговорить? – Я уже не так уверен, как раньше. – Отчего же?.. То избегаешь меня… Остин. Чикаго. То вдруг предлагаешь встречу… Говори уж, что понапрасну молчать-то. – Эклз, ты же обо всем догадался сам… Зачем мотаешь нам обоим нервы? – Я хочу услышать это от тебя, – Дженсен как обычно смотрел на него прямо, с вызовом, гордо… Со всей своей любовью к нему. Да, именно этого взгляда он боялся. – Ладно. Если хочешь, я скажу. Я не люблю тебя. Лицо Эклза вмиг помрачнело. – Слова несколько иные. И все равно звучат также… Как прощание. Ты лжец, мой ангел. – Нет. – Да! – практически кричит Эклз, вскакивая с постели. – Тогда повтори мне то, что ты сейчас сказал! Коллинз смело сделал большой шаг вперед. Ближе. Нарушая граница личного пространства. Внимательно разглядывая каждую черточку любимого лица, твердо произнес: – Я не люблю тебя. Дженсен на минуту прикрыл изумруды глаз, а когда вновь открыл, Мише показалось, что из него вынули всю душу. Хотя утверждать сие было бы абсолютно неверно. Душу, как и сердце, у него забрали давным-давно. – Скажи это еще раз. – Я не люблю… – Еще раз!.. – Я не… Два взгляда скрестились точно острые шпаги дуэлянтов, не отпуская друг друга ни на секунду. Уверенно ведая простую истину, победителем тут может стать только один-единственный. – Еще! Дмитрий! Это приказ! Миша… Он не может. С Дженсеном было больно, очень больно. Но без него будет хуже. Без него будет никак. Миша остро почувствовал это сейчас. Он не пожалеет, если останется. Никогда. – Я люблю тебя, Дженсен. Как же я люблю тебя сильно.