Темнота и горячее сердце

— Мы ещё можем уйти. Фёкла остановилась, и мне пришлось остановиться тоже. Мы были почти на месте — я бывала в этом переулке почти каждую неделю с прошлого Рождества, а Фёкла стала сопровождать меня только в последние месяцы. За углом нам нужно было пройти сквозь прореху в ограде, спуститься к реке и войти в заднюю дверь юридического общества. Там всё и происходило. — Мне это всё не нравится, Густа, — продолжила она. Мимо нас прошёл патруль и мы привычно опустили взгляды, ожидая окрика и требования предъявить бумаги. Почему-то к Фёкле цеплялись даже больше, чем ко мне, хотя из нас двоих чистокровной была только я. Человеческие черты в ней были почти отталкивающими. — Если папа узнает, его это убьёт. — Наш мученик ничего не узнает, — сказала я, сразу же пожалев об этом. Наш отец — или скорее опекун — не заслуживал этого слова. Так называли тех, кого люди делали рабами своего режима. Несколько лет в лагерях, и из мыслящего свободного существа получался законопослушный гражданин, как это называли власти. Как человеческий пророк, мученики своей кровью смывали с нашей расы скверну. Их ненавидели и презирали все, и мы, и люди, и никакого количества их крови не хватит, чтобы это изменить. Фёкла смотрела на меня с укоризной, но я не стала брать слова обратно, хотя во рту, казалось, появился мерзкий привкус от сказанного. — Думаешь, он хотела бы, чтобы это продолжалось? До того, как его обработали — хотел бы? Фёкла покачала головой, но снова зашагала вперёд. Моя неродная сестра не оставила бы меня одну. Сходки проходили в архиве, и несколько раз мне удавалось попасть на них, но в этот раз там было темно и пусто. Меня это не смутило, и я спустилась на нижний уровень, к единственной горящей лампе. Под ней стояла тарелка с фруктами — шлёпнув Фёклу по руке, я выбрала из них яблоко. Таков был негласный пароль нашей ячейки, но наверху мне пришлось назвать ещё один: «Земля-два». — Рад видеть тебя и твою сестру, — голос Дьякона как всегда раздался неожиданно, заставив Фёклу подпрыгнуть на месте. Она метнула на меня красноречивый взгляд, но я проигнорировала её. — Мы ещё не начали — останешься на нашу службу? — Сегодня нас ждут дома, — ответила я, вслушиваясь в шуршание и поскрипывание, с которыми Дьякон перемещался в темноте. — Я хотела сообщить, что нас наняли прислуживать на ужине у сенатора. Может быть, это будет полезно вам. Фёкла больно сжала мою руку и я ущипнула её в ответ. — Это прекрасная новость, но твоя сестра недовольна. Как поживает ваш отец? — Он не знает, что мы здесь. — Это ему во благо. Сенатор не должен жить, но я не знаю, стоит ли просить вас о такой услуге. — Убийство — это не услуга, — сказала Фёкла прежде чем я ответила сама. — Оно наведёт на всех нас гнев людей — вас это не заботит? Я ущипнула её ещё раз, но она даже не оглянулась на меня. Схватив меня за руку, она собралась уйти, но я уперлась и не сдвинулась с места, хотя её напор застал меня врасплох. — Конечно, заботит, добрая Фёкла. Но иногда из худых семян произрастают добрые плоды. Гнев будет страшен, если его не погасить; этим займутся другие. Дьякон приблизился к нам, но его очертания всё так же скрывала темнота. Его голос при этом доносился из-за наших спин, и хотя я уже привыкла к этому, по моей коже побежали мурашки от жути, которую наводило это несоответствие. Наших лиц коснулось его дыхание — холодное, земляное. — У нас есть сёстры. Есть отец, соседи — за одного политика они все могут оказаться в лагере. Или на мясоперерабатывающем заводе. — Фёкла… — Ничего, Августа. Это разумные опасения. Всё же дело, за которое ты хочешь взяться, опасно. Никто не хочет стать кормом для собак, я согласен с Фёклой. Пожалуй, нам стоит распустить нашу ячейку, чтобы никто не пострадал. Отойдя от нас, Дьякон снова закружил между стеллажами. Фёкла пыталась поймать мой взгляд, но я не хотела смотреть в её человеческое лицо. Я не думала, что она решится спорить — из нас двоих она всегда была более покладистой. — Пускай сенатор живёт. Скоро он заступит на пост лорда-наместника, и по его указу ваши маленькие сёстры отправятся в летние лагеря. Ваш отец проходил более долгую программу, и мы все знаем, что он в полном порядке. А если они — или вы, или ваши соседи — привлечёте к себе внимание, то тоже отправитесь учиться быть правильными гражданами. Подчинение ещё никого не спасало, добрая Фёкла. — Я могу всё сделать сама, — сказала я. Потные пальцы сестры всё так же сжимали моё запястье, но я стояла крепко и не позволяла ей утянуть меня за собой. — Если она не хочет… — Так не получится, Августа. Фёкла может попытаться защитить тебя, как сумеет, и это нарушит наши планы — если вы пришли вместе, то и заниматься нашим знакомым тоже нужно вместе. — Нас не отпустят, — едва слышно прошептала сестра. Её хватка слегка ослабла, и я вырвала руку. Я и не собиралась уходить. — Неужели я не убедил тебя? Неужели ты хочешь, чтобы человеческая зараза так и отравляла наш мир? — голос Дьякона — того, кто говорил за него, но его словами — звучал печально. — Неужели опасность, которой подвергнутся твои близкие, кажется тебе значительнее, чем то, что наступит дальше? Люди истребят и поглотят нас, и нет никого, кто был бы достаточно хорош для них. — Фёкла, — прошептала я. Она колебалась; уже несколько месяцев я то и дело роняла эти мысли в наших разговорах. — Сколько ещё должна страдать наш отец? — Сколько ещё пострадает? Фёкла оглянулась на выход, посмотрела на меня с тем же затравленным видом, с каким я когда-то увидела её впервые. Потом её взгляд погас и плечи опустились, и я оглянулась на Дьякона, снова стоящего у границы света и тени. — Мы защитим вас, — мягко сказал он. — По крайней мере, расследование до вас не доберётся. Он шагнул вперёд и уже я схватила Фёклу за руку. Я давно догадалась, кем он был, но едва ли Фёкла была готова к этому. — В знак уважения и благодарности я покажусь вам, мои храбрые воины, — сказал голос из темноты. Свет очертил длинное лицо, запавшие маленькие глаза, выступающие зубы, не прикрытые верхней губой. Нас почти коснулись белые вибриссы, покрывающие тяжёлую голову. Фёкла затаила дыхание и я ободряюще сжала её руку. Бессмертный. Он стоял перед нами в том виде, в каком существовали его предки до прихода людей — мягкие складки лысой полупрозрачной шкуры, вытянутое тело, похожее на крысиное, только очень большое, больше нас двоих. Ни одежды, ни накладных губ, чтобы прикрыть резцы, ни шлема или маски. Раньше бессмертные жили большими семьями, но я знала, что Дьякон — или Дьяконисса — был здесь один. Ответ, куда делись его родичи, был очевиден. — Вам передадут оружие, — сказал он, не открывая рта. Скорее это произнёс его глашатай, который так и не вышел на свет. — Останьтесь с человеком наедине и убейте. Оружие заберите с собой. Сегодняшняя встреча — это семя нового мира. Наши дети пожнут его плоды. — Мне не нравится этот новый мир, — сказала Фёкла, когда мы вышли из архива и возвращались домой окольными путями. Нам нужно было забрать младших из школы, но мы едва ли успевали, даже если бы поторопились и шли по главным улицам. — Ничего хорошего из него не получится. Я промолчала. Главное, что она будет со мной в решающий момент — Дьякон с самого начала говорил, что никому не позволит работать в одиночку. Теперь я смогу принести пользу. — Пообещай, что это будет в первый и в последний раз, — попросила она. — Что больше мы не придём сюда. Густа, если нас поймают — если поймают кого угодно из ячейки — то всех нас накажут. И папу, и выпускниц, и младших. Всех. Даже тех, кто уехал, понимаешь? Пообещай мне, что мы не вернёмся. «Говоришь как мученица», хотелось сказать мне, но я прикусила язык, вспомнив о папе. Больше это слово не казалось таким удачным. Вся эта идея с революцией тоже, нытьё Фёклы было заразнее, чем проповеди Дьякона. Я долго молчала, шагая по залитым недавним дождём переулкам. Фёкла тоже ничего не говорила и только перехватывала поудобнее завёрнутый в листовки нож, который несла под одеждой. Мне вдруг снова вспомнилась колония Дьякона, его бессмертная семья. Он стал революционером после того, как её не стало, или её не стало, потому что он стал революционером? Налетевший ветер принёс запах с мясоперерабатывающего завода; наверняка там работали с каким-нибудь неразумным скотом, но к горлу всё равно подступил комок. От страха или от жалости? — Я обещаю.