Одиночество

Сколько себя помнил Эграссель, после смерти своей матери Тейрассы, он всегда был один. Неважно, сколькими бы эльфами или другими существами он себя окружал, — златовласый эльф всё равно чувствовал одиночество. Ему было одиноко, когда все Первые собирались и общались, часто между собой, но если его вовлекали в разговор или он сам в него вступал, то чувство одиночества немного притуплялось. Всем сердцем он дорожил каждым из них: Вальдхаром, своим другом детства, и Лололошкой — в особенности. Он был рад, когда они подружились и у них появились общие темы для разговора. Но червячок ревности и страха одиночества словно следовал по пятам. Эграссель боялся, что его оставят, покинут, как его матушка, а следом и отец. Как бы он ни врал себе, что Тадмавриэль его любит и заботится всё так же, правда никуда не уходила. И видя всё это собственными глазами, и слыша острым слухом, которым наделены все эльфы, Эграссель всё понимал. Его оставили. О нём больше не беспокоились и не любили, как раньше. А может, отец никогда и не любил его по-настоящему, может, это были лишь плоды воображения сына Тадмавриэля. Кто знает? *** Вот они все снова собрались, и Эграссель высказал свою идею по спасению отца. К сожалению, его близкая подруга — Туилин — оскорбилась на его отношение к отцу, которого он почему-то скрыл, а сам наслаждался лучами славы, по ее мнению. Да и Лололошка, всегда бывший тем ещё авантюристом, усмотрел в этом спасении что-то опасное... Почему же его лучший друг подверг сомнению план Эграсселя? Это мало-помалу съедало эльфа изнутри, хотя наяву все видели лишь слегка растерянного Первого, который вскоре всё так же улыбался своим друзьям. Как же он тогда ошибался. А его ошибка стоила многого. Многого для самого Эграсселя. Если бы он тогда послушался Лололошку... Он не стал бы гнить в своём главном страхе - в одиночестве. В первый год заточения, во второй... И много тысячелетий он считал, что сделал всё верно, когда его заточили, а Архей, их родной мир, закрыли завесой. Всего его мысли были заняты тем, как Первые распространяют Искру и заветы Первой Матери.  И лишь Тадмавриэль, единственный, что лишь сильнее досаждал своими разговорами. Он мог видеть Архей чужими глазами, через зараженных. Но в такие моменты он отключался и не разговаривал с сыном. Впрочем он и так это делал в редких случаях, когда Эграссель начинал проговаривать все вслух.  *** —Интересно как там Вальд, Ло.. И другие Первые — мечтательно, но все с той же грустью, пробормотал эльф. Он уже много времени рассуждал насчёт того, как все идёт после его заточения.  —Скорее всего они вместе покоряют новые миры.. Эх..  —И ты в это веришь? — ехидно прозвучал Отец. —Они тебя бросили. Бросили, понимаешь? Этот твой полу-эльф даже не задумывался о том, как тебя спасти, уже прошёл, который век, а от твоих друзей нет ни весточки. Ты им не был нужен.  Эграссель это лишь проигнорировал. Но его папа попал в болевую точку, словно по свежей ране солью прошелся.  Закусив нижнюю губу, что и без этого уже была искусана, несмотря на регенерацию. Глаза,цвета зеленой листвы, забегали. Глаз не мог нигде зацепиться, ни за его скинт, ни за заражённый, ни за место их, с Тадмавриэлем, заточение.  В голове сразу мелькают созданные им же сюжеты, как Лололошка и Вальдхар весело проводят без него время, как говорят, что хорошо без Эграсселя, никто не мешает веселиться, напоминая про долг..  Такого никогда не было, но мысли эльфа нельзя было остановить.  Сердце разрывалось от тревоги. Сжимаясь, неприятно отдавало в груди, к горлу подступал противный комок.  Хотелось прям сейчас же выплюнуть свои внутренности, будто именно они и являлись этим комком. Больше всего отвращало ощущение биения сердца, чей звук отдавался в ушах.  Тошнота не отступала, но и не переходила рвоту, оставаясь неприятным и отвратительным ощущением в горле.  Дышать было трудно, на грудную клетку будто повесили несколько десятков килограмм различных тяжестей.  Тяжесть была и в обычные дни, но в такие моменты лишь становилась более явной и не замечать становилось все труднее.  Эграссель дышал через раз, задерживая дыхание на несколько секунд, стараясь успокоиться.  *** Это же было на благо Вселенной! Раз его ошибка была столь велика, то и цена за неё —  высока, и равна главному страху.  Он стал ненавидеть собственное оправдание глупости. Стал ненавидеть то, что заплатил из-за ошибки. Но всё это лишь доводило до чувства тошноты, отвращения к самому себе, из-за собственного поступка. И позже он нашёл маленькое решение во сне, где мог придумывать различные сюжеты, прогонять множество счастливых моментов и событий. Но всё так же ощущал одиночество. И Отец этому способствовал.  Фразочка то тут, фразочка то там, направленная на злословие компании Первых. Все эти слова попадали в нужные части постепенно сводя Эграсселя с ума.  Он не мог уже продолжать говорить и защищать своих друзей.  Он стал сомневаться в них. А дорожили ли они им, если так просто бросили?  Страх одиночества, словно пиявка, давно присосавшаяся к нему, не желала отпускать. Сначала завладело его сердцем, а после и разумом, словно растекалась по венам эльфа. Он поддался этой пиявке. В воспоминаниях он стал отмечать то, как Лололошка больше общался с другими Первыми, как ставил его планы под сомнения. Как Фалинда чаще общалась с Гуахом, хотя раньше и на метр к нему не желала подходить.  Как в последнюю встречу именно через Гуаха она попросила передать информацию.  Эграссель начал подозревать, что просто стал противен им. Что они и не были друзьями, что после знакомства друг с другом — они так и ждали случая, что уберет Несущего Свет из их жизней.  И так многие века, пока он просто не устал. Он извел свой организм своими страхами и тревогами, тем, как переворачивал свои воспоминания под гнетом одиночества ища все моменты, которых не было. И он просто уснул.  Ему ничего не снилось и тогда настало спокойное, для души эльфа, время. Он не думал ни о чем, просто спал. И под конец этого сна он считал, что так и умрет он один в этом злосчастном скинте, возможно под смех Тадмавриэля, но точно не рядом с другом. Просто от своего решения, уснет и не проснется более. *** Смерть он встретил не один, пусть даже и от своего лучшего друга, который его не помнил. От этого становилось немного легче. Легче настолько, чтобы умереть с улыбкой на устах. Хоть в душе он и оставался маленьким эльфом в кромешной тьме, где боялся всего, а больше всего — одиночества.