Подчинение

— Вижу, вы не взволнованы. Жандарм оказался грузным, чисто выбритым мужчиной с проседью в волосах. Он занял стол Савояр, разложив по нему папки с личными делами, блокнот с заметками и курительные принадлежности. Савояр села на углу, её траурный чёрный шлем без смотровых щелей делал её похожей на зажмурившуюся сову. Я цепенел от страха. Дело, по которому меня вызвали в администрацию Города Радости, касалось и меня, и моих детей. Сложив на коленях руки, я склонил голову, не поднимая взгляда на жандарма, который так и не представился мне. — Я знаю, что мои дети не причастны к смерти господина Вана. Они выполнили свою работу и вернулись домой в положенный час. Жандарм пролистал записи, измятые и испачканные чернилами. Я смотрел на свои руки — пальцы подрагивали, и накладные когти издавали едва слышное дребезжание. В кабинете Савояр, в здании администрации, мне особенно отчётливо вспоминалось, что под моими украшениями больше нет ногтей. Сидящий передо мной человек на это и рассчитывал. — Медиум показал, что сенатора Вана, будущего губернатора, убил один из вас, Versipellis Vulgaris. Ваши дети также принадлежат к этому виду? — Да. — Вы или ваши дети разделяете радикальные взгляды? — Нет. Жандарм хмыкнул. Савояр шевельнулась, но я приподнял руку, прося её не вмешиваться. Она, представитель Города Радости перед Homo Sapiens, настояла на том, чтобы меня допрашивали в её присутствии, но пока что я мог отвечать и сам. — Вы проходили программу перевоспитания. Я молча склонил голову. Жандарм ждал моего ответа, и я сказал «да». — Назовите ваши преступления и срок программы. Вся эта информация, во-первых, была в моём досье, а во-вторых, не имела никакого отношения к делу. — Совершение побега от владельца, одиннадцать месяцев. — Вы забыли сказать, что сбегали трижды. И всё же вы вошли сюда на своих ногах, — неприятно усмехнулся мужчина. — Весьма мягкое наказание. — Прошу вашего прощения. «Заметьте, господин, что Ингенус не совершал насильственных преступлений и не проявлял агрессии к людям», — добавила Савояр. Жандарм поморщился и прочистил ухо мизинцем, никак более не отреагировав на её слова. — Наводит на мысли о том, что вы могли повлиять на детей. Вы знали Далмация Вана? — Он часто был моим гостем. Также он заказывал еду и прислугу для своих приёмов. — Вам известны его политические взгляды? — Разумеется. Он выступал за расширение контроля над нечеловеческими видами и распространение программ перевоспитания. Его сын был убит рабом из нашего вида. Савояр слегка повернула ко мне голову, и мне стало легче от её не-взгляда, обращённого на меня. Этот допрос возмущал её больше, чем меня. В конце концов, среди людей подобные ей автотрофы имели лучшую репутацию, нежели мой вид. Versipellis Vulgaris, оборотни обыкновенные, слишком превосходили своим числом Homo Sapiens, чтобы не вызывать у тех волнения за своё положение. — Вас это не беспокоило? — Моё дело — это поддерживать вверенный мне дом и воспитывать достойных граждан, господин. Я не могу судить о политике. Он что-то записал. Мне оставалось только надеяться, что в мою пользу. — Выходцы из программ перевоспитания часто питают обиду и злость к людям. Что вы можете сказать о себе? Мои руки издавали уже вполне отчётливое дребезжание. Очевидно, искать политических противников Вана здесь никто не собирался — куда проще приписать меня к радикалам и закрыть дело. Я попытался вдохнуть, чтобы ответить, что глубоко осознал свои ошибки, но воздуха больше не было. «…висцеральной индоктринации. Он физически не способен на то, в чём вы его подозреваете». «Ингенус». От прикосновения Савояр дурнота рассеялась, и я благодарно кивнул ей. Помедлив ещё немного, она убрала руку; после этого меня снова начала бить мелкая мучительная дрожь, которая всегда появлялась при мыслях о программе, но я уже снова мог слышать вопросы жандарма. — Что ж, могу допустить, что вы действительно глубоко осознали свои ошибки. Так ведь вас учат говорить? Но ваши дети не проходили программу. — Августа и Фёкла так же верны людям, как и я. Я могу поручиться за них жизнью. — Так и будет, вольноотпущенник Ингенус, — снова усмехнулся жандарм. — Древо познаётся по плодам его; всякое древо, не приносящее добрых плодов, срубят и бросят в огонь. А радикалы — это яд, яд, который травит и нас, и вас. Что ещё вы скажете? — Они скоро должны были заключить контракты, — сказал я. Льющийся из окна свет жёг меня, но сдвинуться в тень я не решался — наверняка это у меня бы и не получилось, до того я оцепенел. — С епископом Варра и с парламентарием из демократической партии. Они бы не стали перечёркивать своё будущее. Думать о том, что они могли бы совершить преступление, было так же болезненно, как вспоминать о программе или о вещах, от которых она отвращала. Человек ждал чего-то ещё. Помедлив, я облизнул губы и продолжил. — Я двадцать лет воспитываю переданных мне сирот. Ни одна из них не ступила на путь радикалов. Я прошёл индоктринацию и теперь я не могу согрешить против человека, но также я читал книги об истории вашего вида. — И что вы там начитали? Едва ли он верил, что я могу понимать прочитанное. Сейчас, впрочем, эта способность действительно изменила бы мне. Скребущий, назойливый страх, который внушила мне программа превоспитания сочетался со страхом за детей — за всех детей, которые прошли через мои руки. Обвинение в убийстве навлечёт беду не только на нас с Августой и Фёклой. — Я не верю, что мир можно улучшить силой. Я не хочу, чтобы мои дети и их дела были стёрты революцией. Я внушаю им те же взгляды. — Думаете только о своём виде. Не ожидал от вас ничего иного даже после перевоспитания. Сенатор Ван был убит антикварным ножом, чернёное лезвие длиной в восемь дюймов, красная рукоять из кожи Versipellis Vulgaris. Это главная улика, её память укажет на убийцу. Вы видели такое оружие? Я покачал головой. В моём доме уже прошёл обыск, и ножа там не нашли, но для жандарма это ничего не значило. Покопавшись в бумагах, он подвинул мне листок тонкой бумаги. Я подвинулся ближе, чтобы прочесть плохо пропечатанные слова, и невольно схватился за голову, с первых слов налившуюся тупой пульсирующей болью. — Вы видели такие листовки? — жандарму пришлось наклониться ко мне и кричать мне в лицо, чтобы я услышал его. — Узнаёте их? Не отворачиваться, читайте! Сегодня — Далмаций Ван. Завтра — губернатор. Послезавтра президент. Убей человека, спаси себя. Спаси своего брата. Спаси поколения после тебя. Я глубоко осознал свои ошибки. Homo Sapiens должны уйти. Проводи их в последний путь. Я глубоко осознал свои ошибки и раскаиваюсь в них. «Прекратите пытать моих людей!» Савояр оттолкнула меня от стола, и я отвернулся, закрываясь руками от слепящего света и серой листовки. Жандарм сел, стряхнув мои волосы с ладони. — Ни вы, госпожа Савояр, ни он не являетесь людьми. Вольноотпущенник Ингенус, сегодня я поверю вам. Если вы узнаете что-то, касающееся этого дела, явка с повинной может облегчить вашу судьбу. Помните, что вы полностью ответственны за плоды вашего труда. Савояр помогла мне выйти. В приёмной навстречу нам поднялся бледный Лисипп, чьи дети также прислуживали Вану на его последнем ужине, но Савояр велела ему ждать, пока она не вернётся. «Я сожалею». Я сел прямо на ступеньки администрации, ещё не вполне осознавая происходящее. Жандарм говорил о том, что я мог ходить после программы — сейчас нижняя половина тела едва ли слушалась меня. — Я глубоко осознал свои ошибки, — машинально пробормотал я и осёкся, когда понял, что говорю. — Ничего. «Я знаю, что твои руки не могли вырастить убийц. Он поймёт, что ищет не тех. Но если это всё же…». — Да, Савояр. Что мне останется? Едва ли я смогу не передать их правосудию. Я поднялся на ноги с её помощью и кивнул ей на прощание. Город Радости жил своей жизнью вокруг нас, не потревоженный присутствием властей. Если бы речь шла об их виде, люди бы назвали это место резервацией. Мало кто из нас жил в человеческих районах — здесь было проще. А люди приходили к нам поесть в наших заведениях, купить наши изделия. Заняться сексом. Купить откровение или благословение, или временное забытье. Бросить своих детей-полукровок на чьём-то пороге. Кто-то думал, что от людей все беды, но если человечество появилось в нашем мире, значит, для чего-то нужно и оно. Я глубоко осознал свои ошибки и раскаялся в них. У школы Августы не было, и я остановился, тяжело опираясь на раскладную трость. Скоро из выкрашенных в синий дверей вышла Луция, прижимая к груди исчёрканные бумаги. Я устало улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ. Из всех моих детей она больше всех походила на мою родную дочь, если бы та у меня была. Невысокая, черноволосая, она выглядела как я до программы. Я мог только надеяться, что она никогда в неё не попадёт. Ещё немного, и я заключу контракт за неё. Луции нравилось рисовать, уже несколько лет я подыскивал для неё подходящего хозяина, и, если всё будет хорошо, к совершеннолетию она получит свободу и уедет далеко от Города Радости. Если с меня и с девочек снимут обвинения. — Тебе больно? — спросил она, и я покачал головой. Боль была постоянным моим спутником, тем более ожидаемым после допроса. — Позвать врача? — Я отлежусь. Почему Августа не пришла за тобой? Луция пожала плечами, и я понял, что Августа не забирала её с уроков уже давно. Боль за глазами усилилась, и я невольно сжал её руку сильнее. Если повторять про себя мантру о раскаянии, можно дотянуть до дома. Я первым шагнул в полумрак гостиной и оттолкнул от себя Луцию, ещё даже не успев присмотреться к тому, что увидел. Кажется, она упала — я захлопнул дверь перед ней, не оглядываясь. Августа и Фёкла. Виноватые, будто их застали за мастурбацией, обе со смятыми серыми листками, отпечатанными в плохой типографии. Фёкла явно думала, что спрятанная за спину рука не наведёт меня на мысль о ноже. Боль стала ослепительной и жаркой, как огонь костра. Она убьёт меня, если я так и буду стоять перед ними. Ноги сами сделали шаг к двери, к администрации и кабинету Савояр; дети смотрели на меня с отчаянием и страхом, но без вины. Моя рука рефлекторно потянулась к ручке и снова упала, провернув рычажок замка — уже по моей воле. По её остаткам, которые быстро слизывал огонь индоктринации. Что дальше? — Что же вы наделали, девочки.