Иллюзия несовершенства

Солнечный свет заливал студию, пылинки танцевали в лучах, падающих из огромных окон. Хван Хёнджин и Ли Феликс отрабатывали новый танец, их движения были идеально синхронизированы — мощь и грация Хёнджина плавно перетекали в стремительную, отточенную пластику Феликса. Они смеялись, ловили дыхание, на лету подхватывая шутки друг друга, и со стороны казались двумя частями одного целого, яркими и неотразимыми. Ким Сынмин сидел в углу на диване, сжимая в руках два стаканчика с кофе. Он смотрел на них и чувствовал что-то тяжелое и холодное, медленно ползущее из глубины груди. Это была не ревность. Нет. Ревность — это про злость, про желание отнять. А он чувствовал лишь тихое, разъедающее восхищение, смешанное с горечью. Они так прекрасны вместе. Два солнца, освещающих комнату. — Минни, смотри! — Хёнджин, заметив его, сияющей улыбкой послал ему воздушный поцелуй, не сбиваясь с ритма. Сынмин улыбнулся в ответ, но почувствовал, как его собственная улыбка будто сделана из картона. Он поймал себя на мысли: «А смог бы я так станцевать с ним? Смотрелись бы мы так же органично?». Ответ, пришедший мгновенно, был безжалостным: «Нет». Позже, за ужином, Хёнджин с тем же блеском в глазах рассказывал, какую шутку выдал Феликс, и снова заливисто рассмеялся. И Сынмин засмеялся вместе с ним, но внутри что-то ёкнуло. Этот смех — звонкий, заразительный, — он звучал по-особенному, когда Хёнджин был с Феликсом. С Сынмином он смеялся иначе — тише, мягче, нежнее. И почему-то именно сейчас это показалось Сынмину признаком чего-то неутешительного. Будто с Феликсом Хёнджин мог быть собой на все сто — громким, ярким, бесшабашным. А с ним, Сынмином… Может, ему приходится сдерживаться? Быть тише? Скучнее? Он отогнал эти мысли прочь. Это же просто глупости. Хёнджин любит его. Он говорил это тысячу раз, доказывал это миллионом больших и маленьких поступков. Сынмин заставил себя вспомнить то утро, когда Хёнджин, не выспавшийся после ночной тренировки, приехал к нему через весь город только потому, что Сынмин в смс грустным смайликом написал, что соскучился. Он вспомнил, как Хёнджин хранил в кошельке смятый билетик из кинотеатра с их первого свидания. Уверенность, как хрустальная ваза, стояла на своем месте. Но первые, почти невидимые трещинки уже появились. Прошли недели. Трещины множились с каждым новым эпизодом. Совместное фото Хёнджина и Феликса в инстаграме, где они обнимались, подписанное сердечками и внутригрупповыми шутками. Их общие друзья, которые в шутку называли их «визуальным дуэтом». То, как легко они понимали друг друга с полуслова на общих собраниях. Сынмин начал ловить себя на том, что ищет подтверждения своим сомнениям. И мир, такой жестокий в своей логике, тут же их предоставлял. Его собственная неуверенность стала его линзой, через которую он видел только то, что боялся увидеть. Он перестал замечать, как Хёнджин искал его взгляд в любой комнате, наполненной людьми. Как его сияющие глаза тускнели, когда Сынмин отводил взгляд или отвечал односложно. Как каждое утро Хёнджин первым делом слал ему доброе сообщение. Как он запоминал все его маленькие предпочтения — «кофе без сахара, но с двойными сливками», «фильмы ужасов не смотреть, только комедии или душевное артхаусное кино», «спит только на левом боку». Сынмин был так поглощен поиском своих изъянов, что стал слеп к проявлениям любви. Ему казалось, что Хёнджин просто… терпит его. Что его любовь — это привычка, обязанность, а не тот ослепительный, всепоглощающий восторг, который, как виделось Сынмину, он испытывал рядом с Феликсом. Боль от этих мыслей стала постоянной спутницей. Она тихо сидела в груди, обостряясь в тишине ночи, когда Хёнджин спал рядом, безмятежный и прекрасный. Сынмин смотрел на него и думал: «Он заслуживает кого-то такого же яркого. Заслуживает того, чтобы смеяться так же громко и часто. Заслуживает идеальной картинки, а не меня, с моими вечными сомнениями и тихим нравом». Вера в любовь Хёнджина притупилась, оставив после себя лишь ноющую, изматывающую пустоту. И он принял решение. Единственно верное, как ему казалось. Чтобы освободить того, кого он любил больше жизни, от бремени своей неуверенности. ... Он пригласил Хёнджина к себе, сказав, что нужно поговорить. Готовил ужин, его руки дрожали, когда он резал овощи. Он выдумал причину. Глупую, нелепую, отдающую дешевой мелодрамой. «Я потерял чувства. Прости. Так бывает». Он повторял эту фразу про себя, боясь сбиться, боясь, что голос дрогнет. Хёнджин пришел с подарком — маленькой плюшевой игрушкой, потому что «она выглядела как Монки». Он был таким же сияющим, каким всегда был рядом со Сынмином, и от этого у того перехватило дыхание. — Минни, пахнет так вкусно! — он потянулся обнять его, но Сынмин отстранился, сделав шаг назад. Лицо Хёнджина изменилось мгновенно. Улыбка исчезла, уступив место настороженности и первому проблеску боли. Он все понял без слов. — Что случилось? — голос его потерял свою теплоту, стал тихим и острым. Сынмин, не глядя на него, выпалил заученную фразу: - Я потерял к тебе чувства. Прости. Нам нужно расстаться. В комнате повисла гробовая тишина. Казалось, даже часы перестали тикать. Сынмин ждал криков, слез, вопросов «почему?». Но он не был готов к тому, что увидел. Хёнджин не заплакал. Он просто… сжался. Будто получил внезапный удар в солнечное сплетение. Его широкие плечи ссутулились, а во взгляде, устремленном на Сынмина, было не столько потрясение, сколько глубокая, всепоглощающая боль. Такая искренняя и оголенная, что Сынмину захотелось немедленно забрать свои слова обратно. — Что? — прошептал Хёнджин, и это было хуже любого крика. — Что ты сказал? — Я больше не люблю тебя, Хёнджин. Это конец. И тут произошло то, чего Сынмин никак не ожидал. Боль на лице Хёнджина медленно стала сменяться… недоверием. А потом — обидой. Его брови сдвинулись, взгляд стал пристальным, изучающим. — Врешь, — тихо, но очень четко произнес он. — Ты врешь мне прямо в лицо, Ким Сынмин. И делаешь это очень плохо. Теперь отшатнулся Сынмин. — Я… я не вру. Я просто… — Не надо! — голос Хёнджина окреп, в нем зазвучали стальные нотки, которых Сынмин никогда раньше не слышал. — Я знаю тебя. Знаю, как ты выглядишь, когда врешь. Ты избегаешь моего взгляда, твой голос становится плоским. И прямо сейчас ты не смотришь на меня. Почему? Почему ты действительно это делаешь? Сынмин почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он готов был к гневу, к слезам, но не к тому, что его раскусят в первую же минуту. Он молчал, не в силах вымолвить ни слова, глядя в пол. — Хорошо, — Хёнджин выдохнул, и его голос снова дрогнул от боли, но он заставил себя говорить дальше. — Допустим, ты прав. Допустим, ты действительно разлюбил меня. Но я имею право знать настоящую причину, а не эту... жалкую отмазку. Что я сделал не так? Я был слишком навязчив? Слишком глуп? Слишком невнимателен? Скажи мне. Я должен знать. Он подошел ближе, и Сынмин увидел, что его глаза блестят от непролитых слез. Но Хёнджин не плакал. Он сражался. Сражался за них, даже когда Сынмин уже все для себя решил. — Дело не в тебе, — прошептал Сынмин, сам едва сдерживаясь. — Это всё я. Во мне проблема. Поверь и просто отпусти. — Нет! — Хёнджин почти крикнул, и Сынмин вздрогнул. — Я не отпущу тебя с такой ерундой! Я люблю тебя, черт возьми! Я люблю тебя больше всего на свете, и ты просто приходишь и говоришь мне, что все кончено, без единой реальной причины? Нет. Так не бывает. Со мной так не поступают. И ты не такой. Что происходит, Сынмин? Скажи мне правду! Но Сынмин лишь качал головой, отступая к двери, чувствуя, как его стена рушится. Он не мог сказать правду. Не мог выложить перед ним всю ту кучу своих уродливых, жалких сомнений. Это было бы унизительно. — Прощай, Хёнджин, — он произнес это и захлопнул за собой дверь, оставив Хёнджина одного в центре комнаты с остывающим ужином и маленькой плюшевой игрушкой, которая больше никому не была нужна. С той стороны двери не донеслось ни звука. Ни криков, ни стука. Лишь оглушительная, звенящая тишина. Хёнджин не уходил. Он стоял по ту сторону, разбитый, униженный, с сердцем, разорванным на куски от несправедливости и боли, но отказывался верить в то, что только что услышал. Он знал своего Сынмина. И он знал, что всё это — ложь. ... Неделя прошла в тумане боли. Сынмин не отвечал на звонки и сообщения. Он пытался убедить себя, что поступил правильно, что теперь Хёнджин свободен и найдет того, кто будет достоин его света. Но с каждой минутой он чувствовал себя только хуже. Его сердце разрывалось от тоски, а голова гудела от осознания собственной глупости. Он вышел в магазин, надев маску и кепку, надеясь, что никто не узнает его. И конечно, судьба распорядилась иначе. Возле его дома, прислонившись к стене, стоял Хёнджин. Он выглядел ужасно: темные круги под глазами, осунувшееся лицо. Но в его глазах горела не угасающая решимость. — Я не уйду, пока ты не поговоришь со мной, — тихо сказал он, преграждая путь. — Я не спал. Не ел. Просто не мог. И я также перебрал в голове все возможные варианты, и единственное, что приходит мне на ум… это Феликс? Сынмин замер, и его реакция была красноречивее любых слов. Хёнджин горько усмехнулся. — Я понял это по тому, как ты смотрел на нас в тот день в студии. Боже, Сынмин, неужели ты мог подумать...? — его голос сорвался. — Феликс — мой друг. Мой брат. Он мне как родной. Да, мы хорошо сходимся характерами, нам весело. Но он — не ты. Никто не может быть тобой. Стыд, жгучий и всепоглощающий, хлынул на Сынмина. Он попытался отвернуться, но Хёнджин мягко, но настойчиво взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Говори. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Дай мне понять. И стена рухнула. Все те эмоции, которые Сынмин годами держал в себе, вырвались наружу. Он говорил, спотыкаясь на каждом слове, рыдая и задыхаясь. О своей неуверенности, о том, как ему казалось, что он — тусклая тень рядом с сиянием Хёнджина. О том, как больно было видеть его таким счастливым и громким с кем-то другим. О том, что он решил, будто Хёнджин заслуживает большего, лучше, ярче. Что он, Сынмин, лишь обуза, которая тянет его на дно. Он говорил и не мог остановиться, изливая всю ту грязь сомнений, что отравляла его изнутри. Он ждал, что Хёнджин рассердится, назовет его глупым, развернется и уйдет. Но Хёнджин слушал. Молча. Просто слушал, и его глаза наполнялись такой бездонной печалью и нежностью, что Сынмину стало еще больнее. Когда Сынмин закончил, повисла тишина. Хёнджин глубоко вздохнул. — Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я был настолько слеп. Прости, что не видел, через что ты проходишь. Прости, что своим поведением заставил тебя усомниться во мне. В нас. Это было последнее, чего ожидал Сынмин. Извинений. — Нет… это я должен извиняться. Я все выдумал в своей голове, я не доверял тебе, я… — Ты страдал, — мягко перебил его Хёнджин. — И вместо того, чтобы прийти ко мне, ты решил страдать в одиночку и сделать больно нам обоим. Это было ужасно глупо, Ким Сынмин. Он подошел ближе и взял его лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо на себя. — Но я понимаю. Я понимаю, почему. И теперь слушай меня очень внимательно. Запомни это раз и навсегда. — Его голос был твердым и полным такой безусловной любви, что Сынмину перехватило дыхание. — Ты — не недостающий пазл. Ты — сама картинка. Тот, без кого все теряет смысл. Да, с Феликсом мне весело. Но ты… Ты — мое спокойствие. Мой дом. Ты — тот, чей смех я жду весь день. Тот, чье присутствие меня успокаивает. Я смотрю на тебя и чувствую, что могу свернуть горы, просто чтобы снова увидеть твою улыбку. Я люблю тебя не за громкий смех, а за твою тишину, которая гармонирует с моим шумом. Я люблю тебя всего. И я ни на кого не променяю то, как ты смотришь на меня своими большими глазами, полными заботы. Ты для меня — весь мир. Он стирал большие, тяжелые слезы с щек Сынмина большими пальцами. — Мне не нужен никто другой. Мне нужен только ты. Со всеми твоими сомнениями, страхами и этой дурацкой, невероятной способностью видеть себя хуже, чем ты есть. Я люблю тебя. Только тебя. Понимаешь? Сынмин мог только кивать, рыдая и вцепляясь в его куртку, как тонущий за спасательный круг. Стыд все еще был там, но его уже вытесняло новое, забытое чувство — облегчение. И любовь. Такая мощная, что она сметала на своем пути все его страхи. — Мне так стыдно, — всхлипнул он. — За этот спектакль, за ту боль, что я причинил тебе… — Значит, давай больше никогда так не делать, — сказал Хёнджин, прижимая его к себе так крепко, будто хотел навсегда впитать его в себя. — Обещай мне. Обещай, что больше не будешь держать все в себе. Что придешь и скажешь мне, даже если тебе покажется, что проблема смешная. Даже если это будет просто: «Хёнджин, мне сегодня грустно, обними меня». Обещай. — Обещаю, — выдохнул Сынмин в его плечо. — А я обещаю быть внимательнее. Я научусь читать тебя, даже когда ты молчишь. Я буду каждый день, каждую минуту напоминать тебе, как ты прекрасен. И как я тебя люблю. Они стояли, обнявшись, посреди улицы, и прошлое напряжение наконец уступило место горькому, но очищающему пониманию. Боль еще была жива, но теперь у нее было лекарство — правда и взаимное обещание. Они шли домой, держась за руки, и Сынмин впервые за долгие месяцы посмотрел на их сплетенные пальцы не как на что-то временное, а как на нечто постоянное. Нерушимое. Хёнджин что-то болтал, и его смех снова был таким же — звонким и заливистым. Но теперь Сынмин слышал в нем не упрек, а музыку. Свою музыку. Музыку их любви, которая прошла через испытание и стала только сильнее. Они не нашли идеальную картинку. Они построили свой собственный, уникальный мир. Где есть место и громкому смеху, и тихой грусти, и главное — полному доверию.