Шалость удалась

Isabel LaRosa – Older;

Elvis Drew – Make Me Feel;

      Пальцы отбивали незамысловатый ритм по рулю под тихую мелодию, фары машин подсвечивали сколькие улицы города. За его плечами — трудный рабочий день, впереди — дом, где его ждёт настоящее сокровище. Ты. Мысль о тебе придавала Зейну силы, заставляла торопиться домой, чтобы вновь увидеть твоё лицо, поцеловать сладкие губы и крепко прижать к своей груди, мысленно возводя над вами купол любви, за пределами которого всё остальное обращается в ничто.       Припарковавшись, Зейн с теплотой отметил горящий в гостиной приглушённый свет. Его ждут. От простой, отчасти глупой мысли в душе разрослось настоящее древо, расцветая в лёгких, бережно оплетая рёбра и рвущееся наружу распустившимися бутонами. Ладонь на миг дрогнула над дверной ручкой, губы тронула лёгкая улыбка — и дом впустил его в свои объятия.       — Я дома.       Его окутал тонкий аромат женских духов, смешанный с его собственным, растворённым в лёгкой влажности в воздухе: видимо, ты принимала душ.       Зейн огляделся: озадаченно, с надломленной ноткой разочарования — не застал ту картину, которую обычно доводилось видеть по возвращении. Никакой тебя в домашней одежде с озорным блеском в глазах, интересующейся, как прошёл его рабочий день. Ответ — подозрительная тишина. Он сбросил с себя пальто и, подняв взгляд, замер, будто корни древа приковали его ноги к полу, а взгляд — к тебе. Зейн сбивчиво моргнул, боясь, что перед ним наваждение, иллюзия, морок — всё, что угодно, только не реальность. Но ты не исчезала, не растворялась в воздухе, становясь только ближе. На тебе — одно белое полотенце, соблазнительное очерчивающее грудь; на тебе — капельки воды, скатившие в ямки на ключицах, на тебе — сосредоточился его мир, смысл существования; на тебе — его взгляд, долгий, изучающий, полный благоговения. Ты приближалась медленно, не отводя игривого взгляда от его лица, абсолютно удовлетворённая его реакцией.       Пальто с глухим шорохом опустилось к твоим ногам.       Пальцы Зейна мягко скользнули по щеке, опустились к шее и затерялись в волосах на затылке. Его касания — нежность и умиротворение; его руки — мягкие и властные — такие, что могут удержать жизнь на кончиках пальцев и касаться так, будто бояться ранить воздух. В ясных зелёных глазах — любопытство с чем-то тёмным, вызывающим внизу живота приятное напряжение.       Ты притянула его ближе и прошептала прямо в губы:       — Я соскучилась.       Выдох — его горячее дыхание опалило нежную кожу, заставляя тянуться к нему навстречу, как цветы тянутся к зимнему солнцу. Зейн порывисто завладел твоими губами, требовательно сминая их, растворяя капли усталости в истоме, что дарила ему только ты. Одно резкое движение — ты в его уверенных руках, твои ладони на мужских плечах. Углубляя поцелуй, он перешагнул через пальто, унося тебя в гостиную на нетвёрдых ногах. Губы жадные, по-собственнически прокладывали путь к шее, плечам и ключицам. Влажные поцелуи чередовались с дразнящими укусами, сдавленным стоном в твою кожу, судорожным вдохом, ускоренным пульсом, опьяняя тебя, подчиняя себе твоё тело, заставляя желать его ещё больше. Но разве это возможно?       Ноги коснулись пола, губы — друг друга. Ты дрожала от нетерпения, от ослабляющего тело и разум желания, раскалённая до предела и беспамятства. Пальцы беспорядочно пытались расправиться с пуговицами на его рубашке, но тщетно. Зейн тихо усмехнулся, чуть отстранился, с хитрой улыбкой глядя тебе в глаза, и, задерживаясь взглядом на покрасневших щеках и губах, расстегнул рубашку. Он хорошо знал, какой эффект на тебя производит его полуобнажённое тело, будь то халат или расстёгнутая рубашка. Немного растрёпанности, немного хаоса, немного… его.       Ты дрожала от возбуждения, зрение затуманилось, фокусируясь исключительно на лице Зейна, красивом, идеальном, смотрящим на тебя так внимательно и так пристально, словно пытался пробраться под кожу. Уже стоило привыкнуть, но ты не могла не вспоминать его другим — холодным, отчуждённым, невозмутимым и сдержанным в действиях и чувствах. И видеть его разгоряченным, жаждущим, открытым, полным любви и ласки, которую теперь было кому дарить — самое сладкое из наград.       Напоминала себе: вы уже больше не друзья, не приятели, не пациентка и доктор. Теперь «он» и «ты» неразрывны. Вы связаны.       И твоё лицо затерялось в его груди. Хотелось не только брать, но и отдавать ему всё, что только сможешь. Ладонь опустилась к его брюкам, с удовлетворением нащупывая выраженную эрекцию. Медленно, растягивая мгновения соприкосновения тела к телу, ты опустилась перед ним на колени, ослабляя ремень его брюк. Украдкой подглядела из-под ресниц — губы Зейна приоткрыты, а глаза потемнели, наблюдая за тобой. Мужская ладонь с нежностью огладила твой подбородок, когда его головка легла на горячий язык. Твой рот втянул её, срывая с губ неподвластный ему стон — в твоей памяти надолго осел этот звук. Зейн опустил взгляд и покачал головой от одолевших эмоций — их было неописуемо много, ослепительно ярко, чересчур. Твои плавные движения, твой взгляд, жар рта — пред тобой он раб безвольный, его воля в тебе, мысли растворились — тебе подчинились.       Подавляя дрожь в ногах, Зейн, сражённый ощущениями, ведомый твоим вызывающим взглядом, опустил ладонь на твой затылок, несмело надавливая. Бёдра неосознанно двинулись навстречу, а ты — назло остаткам его самообладания — с готовностью взяла его глубже, до самого горла. Зейн не решался пошевелиться — ты тоже, привыкая к твёрдости; отстранилась, вбирая воздух, но лишь для того, чтобы снова сблизиться, снова примкнуть к его горячей плоти, как одержимая, снова услышать его стон и тяжёлое дыхание, снова увидеть его расслабленным. Твоим. Всецело твоим.       Становилось невыносимо хорошо, сердце Зейна бешено колотилось в исступлении, движения и мысли — только о тебе, слишком неподконтрольные, слишком грязные, слишком манящие для того, чтобы воплотить их в жизнь.       — Стой, – сорвалось с его губ полушёпотом, – постой. Иди ко мне, прошу тебя.       Ты покорно остановилась, с раскрасневшимися щеками, опухшими губами, растянутыми в самой соблазнительной улыбке. И он продал бы душу дьяволу, чтобы снова и снова видеть тебя такой. Зейн притянул тебя для глубокого поцелуя, опускаясь на диван. Ты охотно заняла положение сверху, гладя ладонями широкую грудь. Он решительными движениями освободил тебя от полотенца, открывая своему взору безупречное тело. Лицо уткнулось в грудь, вдыхая запах кожи и геля для душа, язык очень скоро нашёл сосок, а ладонь, пересчитывав рёбра, мягко сжала вторую грудь. Ты выгнулась от нахлынувшей волны удовольствия, подставляя грудь вперёд, нуждаясь в его ласках. Свободная ладонь Зейна опустилась на бедро, сжав резко, грубо, требовательно прижимая тебя промежностью к себе, членом упираясь в твои мокрые складки. Ты застонала от контраста — нежность и чуткость приправлялась остервенелой потребностью в близости с тобой.       Поддавшись ему, ты опустилась, впуская его в себя слишком резко, слишком глубоко. Не только в тело — в душу, в сердце, в мысли. Зейн оторвался от твоей груди — и обе ладони легли на ягодицы, насаживая на себя, сминая и побуждая мышцы крепче обволакивать его член. Ты не могла не любоваться им, глядя на него сверху-вниз, не могла насладиться ощущение полноты внутри себя, когда он входил вовнутрь; не могла не стонать от того, что только тебе позволено узнать такого Зейна.       Его взгляд блуждал по твоему выгибающемуся в его руках телу, подпрыгивающей груди; по лицу — в глазах сиял дерзкий огонь вместе с тихой мольбой: не останавливайся, бери; вновь скользнул вниз, где ваши тела находили друг друга в сладкой истоме, где проходила грань между целым и раздельным. Грань, которую не хотелось разрывать. Ты смахнула волосы на одну сторону и прижалась ближе, оставляя смазанный поцелуй на виске, позволяя ему двигаться в темпе, доставляющем вам обоим запредельное наслаждение.       Стоны, шлепки о кожу, всхлипы, мольбы не прекращать, учащённое сердцебиение и дыхание, пот и дождь за окном, дождь во всём мире, пока вы делите одно тело и одни мысли — друг о друге. Зейн медленно вышел и снова — так же медленно — вернулся, раз за разом, подводя тебя к высшей степени удовольствия. Чувствуя, как сжимаешь его, как зубы впиваются в его плечо в попытке заглушить протяжной стон, как пальцы впиваются в спину, оставляя царапины. А он и не против — раззадориваешь, но он и сам уже на пределе. Толчки стали ритмичнее, входя в тебя под определённым углом, он точно знал, что делает и не намеревался останавливаться или замедляться. Ты застонала громче, бёдра двигались в такт толчкам Зейна, одурманенная приближением оргазма. Крепкие руки сжали бёдра, усиливая трение — и перед глазами всё поплыло.       — Зейн…       Вздрогнув, ты вмиг резко напряглась — и ослабла в его руках, обезумевшая, совершенная в своём исступлении. Обострившиеся чувства кричали: Зейн близок. Ты ярче ощущала, какой он твёрдый и напряжённый; казалось, ты можешь распознать каждую взбухшую венку, каждое подёргивание, и от этого кружилась голова. Ты плотно сжала его, так сладко всхлипывая в плечо, такой чувствительной стала даже к обычным касаниям, что Зейн не выдержал. Его брови свелись к переносице в гримасе удовольствия: несколько толчков, непроизвольных, рваных, отдающих, возносящих выше поднебесной — и он тонет в том же омуте, в который погрузил и тебя, успевая только выскользнуть, несмотря на протестующий стон. Ему, как и тебе, страшно хотелось остаться внутри до самого конца.       Обессиленные, вы надолго задерживаетесь в объятиях, несмотря на горячие капли между вашей кожей, переводя дыхание и едва справляясь с собственным телом. Глаза слипались, мыслей словно и не существовало. Только вы этой ночью — и никого больше.       — Я так тебя люблю, – выдохнул он в твою макушку, вдыхая аромат жасмина.       Ты устало улыбнулась, оглядев его профиль лица, скулы, твою любимую горбинку на носу. Ладонь хотела было потянуться, чтобы мягко очертить её, но ты остановила себя: позже.       — А я люблю тебя, Зейн.       Прикрыла глаза, как самая довольная в мире кошка.       Ведь твоя шалость удалась.