За'кира Ве'лар

      Сознание вернулось к ней не вспышкой, а медленным, тягучим подъёмом со дна тёмного, холодного озера. Первое, что она ощутила — неестественный, стерильный холод. Он обжигал кожу. Воздух пах странно — резко, химически, без намёка на влажную землю, кровь или знакомую вонь подгорных грибов. За’кира Ве’лар открыла глаза. Ослепительный белый свет впился в её зрачки, заставив зажмуриться. Когда она смогла сфокусироваться, она увидела над собой матовую белую панель, излучающую ровный, безжалостный свет.       Она лежала на чём-то твёрдом и холодном. Не на камне. На ощупь это было похоже на отполированный металл. Она попыталась пошевелиться — и тут же ощутила странные помехи. К её коже были приклеены десятки маленьких, холодных, скользких кружков, от которых тянулись тонкие, цветные нити. Они вели к мерцающим ящикам с мигающими огоньками, которые издавали тихое, монотонное гудение.       Паника, острая и животная, ударила в виски. Где она? Что это за колдовство? Она рванулась, срывая с себя эти странные, липкие амулеты. Кожа под ними была красной, раздражённой, а некоторые отклеились с лёгкой болью, оставив после себя липкие следы. Она была абсолютно гола. Её мощное, мускулистое тело, испещрённое боевыми шрамами и ритуальными татуировками клана Ве’лар, было выставлено напоказ под этим бездушным белым светом. Доспехов и оружия не было. Её длинные, белые, почти серебристые волосы были распутаны и раскиданы вокруг головы как ореол. Чувствительные заострённые уши нервно подрагивали, улавливая незнакомые звуки — гул, щелчки, непонятные голоса за стеной. Она села, чувствуя лёгкое головокружение. Комната была маленькой, белой, без окон. Стены, пол, потолок — всё было выкрашено в этот стерильный, больничный цвет. Её пурпурная кожа, цвета спелой сливы, казалась чужеродным, грязным пятном в этой неестественной чистоте.       Дверь с лёгким шипением отъехала в сторону. В проёме стояло существо. Высокое, прямоходящее, но… уродливое. До смешного бледное, с приплюснутыми чертами лица и короткими, округлыми ушами. Человек. Он был облачён в длинный белый балахон, а его глаза за стеклянными линзами смотрели на неё с холодным, научным интересом. — А, субъект проснулся, — произнёс он на своём гортанном языке, который звучал для её ушей как грубый, животный рык. Он сделал шаг вперёд, в руке у него был какой-то блестящий металлический планшет. Для За’киры это было похоже на приближение хищника. Инстинкт, отточенный тысячами сражений, сработал мгновенно. Страх сменился чистой, неразбавленной яростью. Она была воином Дроу, и её первым импульсом была не защита, а нападение. Его бледная рука потянулась к ней — не для удара, а чтобы проверить датчик, коснуться её кожи. Это было его последней ошибкой.       Для За’киры это движение слилось с памятью о щупальцах подземных тварей, о когтях врагов в тёмных тоннелях. Инстинкт, отточенный тысячами сражений, сработал мгновенно. Страх был выжжен чистой, неразбавленной яростью. Её взгляд метнулся по сторонам, выискивая оружие. Любое оружие! Но вокруг был только холодный, полированный металл, мерцающие ящики с огоньками и тот самый столик с бесполезными белыми пластинами, испещрёнными чёрными значками. Ни клинка, ни камня, ни обломка. Но воин дроу никогда не бывает безоружен.       С тихим, яростным вскриком, больше похожим на шипение разъярённой кошки, За’кира рванулась вперёд. Её голая кожа скользнула по холодному металлу стола, мускулы спины и ног выдали чудовищное ускорение. Она сама стала оружием. Человек отшатнулся, его глаза за стеклянными линзами расширились от неожиданности. Он что-то крикнул — грубый, гортанный звук, — но было уже поздно. Её пальцы, сильные и ловкие, впились ему в горло не для того, чтобы схватить, а чтобы сокрушить. Большие пальцы с силой, которой нельзя было ожидать от её изящного тела, вдавились в его кадык. Раздался глухой, влажный хруст. Звук ломающегося яблока Адама. Его крик захлебнулся, превратившись в булькающий, хриплый звук. Глаза полезли на лоб, полные непонимания и животного ужаса. Он схватился за её руки, но его пальцы уже слабели. Кровь ручьём хлынула у него из носа и рта, забрызгав его безупречно белый халат и её собственную обнажённую грудь тёплыми, алыми каплями. Он рухнул на колени, а затем на пол, забившись в предсмертных судорогах, его планшет с грохотом отлетел в сторону.       За’кира стояла над ним, тяжело дыша. Её пурпурная кожа была испещрена алыми брызгами, на её лице застыла маска первобытной ярости и шока от содеянного. Она смотрела, как уходит жизнь из этого бледного, уродливого существа, и чувствовала лишь холодное, животное удовлетворение и прилив адреналина, пьянящий и оглушающий. Она только что убила своего тюремщика. Голыми руками. Первая кровь в этом новом, враждебном мире была пролита. И она пахла точно так же, как и в старом. Тихие, прерывистые звуки тревоги начали пищать из приборов. Где-то вдали завыла сирена. Она была гола, одна, в логове врага. И теперь о её пробуждении знали все. В её тёмных, почти чёрных глазах вспыхнул знакомый огонёк. Огонёк охотницы. Охота только началась.       Тихие, прерывистые звуки тревоги нарастали, превращаясь в пронзительный, оглушающий вой. Красные лампочки замигали под потолком, заливая стерильную белизну кровавым светом. Воздух снова зашипел — дверь попыталась закрыться, но наткнулась на бесформенную груду в проёме — на тело в белом халате, из которого ещё сочилась алая жизнь. Металлическая створка дёргалась, с лязгом ударяясь о неподвижную преграду, но не могла преодолеть её. Удача. Милость богини-паучихи, пусть и запоздалая.       За’кира не раздумывала ни секунды. Её инстинкты, заправленные страхом и яростью, уже взяли верх. Она перешагнула через тёплое ещё тело, её босые ноги в липкой крови отпечатались на холодном полу коридора. Коридор. Он был таким же ослепительно белым, безжалостно ярким и стерильным, как и комната-клетка. Но он был длинным, узким, уходящим вдаль и исчезающим за поворотами. И он был пуст.       Да, это напоминало пещеры. Давление замкнутого пространства, отсутствие неба, гулкие звуки собственных шагов, отражающиеся от стен. Но вместо влажной, живой темноты — мёртвый, искусственный свет. Вместо неровного камня — гладкие, холодные плиты под ногами. Вместо тишины — оглушительный рёв сирены. Она двинулась вперёд, прижимаясь спиной к стене, как делала это бесчисленное количество раз в туннелях, кишащих врагами. Её голое тело, испачканное кровью её первой жертвы, казалось кощунственно уязвимым в этой неестественной чистоте. Каждый мускул был напряжён, чувствительные уши ловили каждый звук, стараясь выделить его из общего хаотического гула. Где-то впереди послышались быстрые, тяжёлые шаги. Не один человек. Несколько. Приближались. За’кира замерла в тени аварийного светильника, сливаясь с ней, как её предки сливались с мраком подземья. Её дыхание стало беззвучным.       Из-за поворота вышли трое. Одеты так же, как и первый, в белые балахоны, но их лица были скрыты за прозрачными щитками, а в руках они держали не планшеты, а странные, коренастые устройства из чёрного пластика. Охранники. Они увидели распахнутую дверь и тело, застрявшее в проёме. Один из них что-то крикнул, его голос был искажён сиреной и, возможно, устройством на его лице. Они не сразу заметили её. Их внимание было приковано к мёртвому учёному. Это была их ошибка. За’кира действовала молча. Она не издала боевого кличка. Её атака была тихой, стремительной и беспощадной, как удар скорпиона.       Первый охранник даже не успел понять, что происходит. Она подскочила к нему сбоку, её мощные бедренные мышцы выдали чудовищное ускорение. Её рука со всей силы вонзилась ему в горло, но не кулаком — растопыренными пальцами, сложенными в «коготь», чтобы раздробить кадык и пережать дыхательное горло. Хруст был приглушён воем сирены. Пока он, захлёбываясь собственной кровью, падал, она уже рванула из его ослабевших пальцев то странное устройство. Оно было тяжёлым, неуклюжим. Она размахнулась и со всей силы ударила им второго охранника по голове, прямо по прозрачному щитку. Пластик треснул, звонко хлопнув. Человек закачался, оглушённый.       Третий наконец поднял своё устройство. Из его конца вырвался яркий голубой свет и трескучий разряд. Что-то жгучее и невидимое ударило За’киру в плечо. Всё её тело сковала мгновенная, сковывающая судорога. Она рухнула на колени, стиснув зубы, чтобы не закричать. Это было похоже на удар магией молнии, но без запаха озона и воли заклинателя — холодное, бездушное электричество. Оглушённый охранник шатался, пытаясь прийти в себя. Тот, что стрелял, двигался к ней, чтобы нанести второй разряд. Боль прочистила сознание, выжгла остатки страха, оставив только чистую, обезличивающую ненависть. Её пальцы нашли на полу рядом осколок от разбитого щитка. Длинный, острый, как стеклянный кинжал.       Когда охранник наклонился над ней, чтобы прижать электрод к её шее, она рванулась вперёда. Всё её тело было одним большим сведённым мускулом, но ярость дала ей силы. Она вонзила осколок ему в горло, прямо в щель между щитком и воротником балахона. Тёплая кровь хлынула ей на руки. Он захрипел, его глаза округлились от шока. Электрошокер выпал из его рук.       Она вырвала окровавленное стекло и, перекатившись через дергающееся тело, подобралась к оглушённому охраннику. Он наконец пришёл в себя, но слишком поздно. Её руки обхватили его голову — сильные, быстрые, знающие своё дело. Резкий, отточенный поворот — и тихий, влажный хруст позвоночника положил конец его жизни. Тишины не наступило. Сирена продолжала выть. Коридор был усеян тремя новыми телами, а воздух густо пах озоном, железом и свежими испражнениями. За’кира тяжело дышала, опираясь на колено. Её плечо ныло от ожога, по коже бегали остаточные мурашки. Она подняла окровавленное лицо, её тёмные глаза блестели в алом свете аварийных ламп.       Она была гола, ранена, одна в каменном желудке этого незнакомого мира. Но она была жива. И она была хищником. Подняв с пола один из электрошокеров, она двинулась дальше по коридору, оставляя за собой кровавый след и тишину смерти. Охота продолжалась. Коридор внезапно оборвался, упёршись в огромное, просторное помещение — зал, куда можно было бы целиком поместить половину её родного дома. Потолок уходил ввысь, и с него свисали странные металлические конструкции. Стены здесь были не белыми, а сплошь из стекла — тёмного, словно закопчённого дымом.       И тут она их увидела. Людей. Много людей. Большинство — в тех же белых балахонах, с испуганными, озабоченными лицами, сгрудившиеся у каких-то мерцающих столов. И двое других — в чёрной, обтягивающей форме, с такими же устройствами в руках, как у тех, кого она только что оставила истекать кровью в коридоре. Охрана. Один из людей в чёрном заметил её первым. Его рука рванулась к устройству на поясе. Раздался предупреждающий крик. Десяток пар глаз уставился на неё. За’кира замерла на пороге, как дикий зверь, загнанный на свет факелов. Её окровавленное, голое тело, залитое алым светом сирены, напряжённые мышцы, оскал — она была воплощением кошмара, ворвавшегося в их стерильный мир. Она приготовилась к броску. К последней, яростной, безнадёжной схватке. Её пальцы сжали тяжёлый электрошокер, отобранный у одного из охранников. И тут её взгляд скользнул мимо них. Мимо людей, мимо мерцающих столов. Он упал на стеклянную стену. И застыл. За стеклом был не камень пещеры. Не тоннель. Не знакомый мрак подземья. Был... ад.       Бесконечное, ядовитое марево. Башни из металла и света, упирающиеся в закопчённое, багровое от какого-то неестественного заката небо. Они были такими высокими, что их вершины терялись в клубящихся облаках смога. Между ними сновали, словно светлячки, тысячи летающих повозок без лошадей, оставляя за собой светящиеся полосы. Всё гудело, ревело, мигало, сверкало — миллионы огней, кричащих, ползающих, мерцающих. Это было чудовищно. Грандиозно. Непостижимо.       Это был не город. Это был живой, дышащий механический Левиафан, и его размеры, его мощь, его чуждость ударили по её сознанию с такой силой, что физическая боль от электрошока показалась ей укусом насекомого. Её рука разжалась. Электрошокер с глухим стуком упал на пол. Она забыла про охрану. Про учёных. Про сирену. Про собственную наготу и кровь на коже. Она сделала шаг вперёд. Затем ещё один. Её взгляд был прикован к этому виду. Её рот был приоткрыт, в чёрных глазах не было ни ярости, ни страха — только абсолютное, всепоглощающее потрясение. Она шла, словно в трансе, прямо к гигантскому окну, не видя ничего вокруг. — Стой! — крикнул один из охранников, поднимая оружие. — Нет! Стой! — резко остановил его один из старших учёных, мужчина с сединой на висках и умными, быстрыми глазами за стёклами очков. Он вышел вперёд, медленно, осторожно, держа руки на виду, как перед диким зверем. — Не стреляйте! Смотрите на нее! Охрана замерла, но не опустила оружие.       За’кира не обращала на них внимания. Она дошла до самого стекла и упёрлась ладонями в холодную, идеально гладкую поверхность. Её дыхание запотело на стекле. Она смотрела вниз, на бездну, где копошились огни и двигались крошечные фигурки. Сверху доносился тяжёлый, ритмичный гул — и она подняла голову. Прямо над залом, почти касаясь стекла, медленно проплыла огромная, сигарообразная машина с мигающими огнями. Вертолёт. Тот самый, что должен был садиться на площадку за стеклянной дверью.       Её взгляд метнулся к выходу на эту площадку. Дверь была открыта, и оттуда врывался ветер, несущий с собой запах этого мира — гарь, металл, озон и что-то кислое, химическое.       Она стояла, прижавшись к стеклу, вся дрожа — не от страха, а от перегрузки. Её разум, воспитанный в вечном мраке пещер, в тишине, прерываемой лишь шепотом и звоном стали, не мог обработать это. Это было слишком. Слишком громко, слишком ярко, слишком огромно.       Учёные наблюдали за ней, заворожённые. Они видели не просто дикарку. Они видели существо из другого времени, другого мира, столкнувшееся лицом к лицу с будущим, которое для неё было чистой магией или чистым безумием. Она обернулась к ним. Её лицо было бледным под слоем крови и грязи. В её глазах читался не вопрос, а молчаливое, бездонное отчаяние и потерянность. И тогда она издала звук. Тихий, надломленный, похожий на стон раненого зверя. В нём была вся тоска по знакомому мраку, весь ужас перед этим металлическим чудовищем и полное, окончательное понимание своего одиночества. Она была заточена не в четырёх стенах. Весь этот безумный, бесконечный город был её тюрьмой. И побега из него не было.       Тишина в зале длилась всего несколько секунд. Её прервал тихий, сдавленный звук — всхлип, сорвавшийся с губ За’киры. По её испачканной щеке, смешиваясь с кровью и пылью, скатилась единственная, чистая слеза. Слеза абсолютной потери, тоски по дому, которого больше не существовало. Учёный с седыми висками увидел эту слезу. Его лицо смягчилось, в глазах мелькнула надежда, что существо перед ним всё же способно на эмоции, понятные ему. Он сделал ещё один осторожный шаг вперёд, его руки всё так же были подняты в жесте мира. — Успокойся… — начал он, и его голос звучал мягко, убаюкивающе. — Мы не причиним тебе зла. Мы хотим помочь.       Он не знал. Не знал расы Дроу. Не знал их ярости. Для них отчаяние — не повод сдаться. Это топливо. Это последний, всепоглощающий огонь, который сжигает всё на своём пути, включая самого себя. Загнанный в тупик дроу не плачет от бессилия. Он срывается с цепи.       За’кира резко вытерла тыльной стороной ладони предательскую слезу, размазав грязь и кровь по щеке. Исчезло потрясение, исчезла потерянность. В её чёрных, бездонных глазах вспыхнул знакомый, леденящий душу огонь чистой, не рассуждающий ненависти. Она метнула последний взгляд на безумный город за стеклом — не с тоской, а с вызовом. А затем её взгляд прицельно упал на открытую дверь на вертолётную площадку. На свободу. На воздух. На хоть какой-то шанс вырваться из этого стеклянного, металлического склепа. Учёный понял её намерение по едва заметному напряжению мышц на её ногах. Его глаза расширились. — Нет! Схватите её! — крикнул он, но было уже поздно. За’кира рванулась с места с тихим, яростным рыком. Она не побежала — она полетела, как тёмная стрела, низко пригнувшись к полу. Её голое, мускулистое тело стало оружием, пятна крови на коже — боевой раскраской. Люди в белых халатах замерли в столбняке. Охранники среагировали быстрее. Двое кинулись наперерез, пытаясь схватить её за руки.       Она не стала уворачиваться. Она приняла их атаку. Первый охранник успел ухватить её за запястье. Ответом стал не попытка вырваться, а молниеносный удар ребром свободной ладони ему в горло. Хруст был слышен даже над рёвом вертолёта. Он отлетел, захлёбываясь.       Второй попытался обхватить её сзади. Она позволила ему это сделать, и в тот миг, когда его руки сомкнулись на её талии, она резко откинула голову назад. Её затылок с силой пришелся ему прямо в переносицу. Раздался ещё один хруст, на этот раз — кости. Он завопил и отпустил её, схватившись за лицо, из которого хлестала кровь. Она не останавливалась. Её кулаки, локти, колени работали с смертоносной эффективностью. Она пробивалась к выходу сквозь толпу, оставляя за собой не попытки задержать, а тела с разбитыми носами, выбитыми зубами, переломанными рёбрами. Она не убивала — у неё не было на это времени. Она калечила, крушила, проламывала себе дорогу, движимая одной-единственной мыслью: наружу.       До выхода оставалось всего несколько метров. Ветер с площадки рвал её волосы, завывая в ушах обещанием свободы. За спиной стоял крик, гам, чьи-то приказы. И вот она — распахнутая дверь. Ночь. Запах дождя, смешанный с гарью. Рёв вертолётных лопастей, от которого дрожала под ногами металлическая площадка. За’кира выскочила наружу, её босые ступни ударились о холодный, мокрый металл. Она замерла на мгновение, ослеплённая ветром. Позади — логово врага. Впереди — безумный, незнакомый мир.       И сотня огней, уставившихся на неё с вертолёта и из окон небоскрёбов. За’кира стояла на краю. Ветер, пахнущий гарью и свободой, рвал её белые волосы, хлестал по окровавленной коже холодом. Глаза, ещё секунду назад полые ярости, теперь лихорадочно сканировали пространство, ища путь к бегству. Внизу бездна — море огней, уходящее в багровую мглу. Вверх уходили стены здания, гладкие, без единой зацепки. Побег был невозможен. Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, ударяясь о стены отчаяния.       И в этот миг её тело пронзила боль. Не резкая, режущая, как от клинка, а глухая, жгучая, сковывающая. Словно десятки ос одновременно впились в её плоть и выпустили в неё весь свой яд. Всё её существо сковала невыносимая судорога. Мышцы свело, зубы сжались так, что казалось, вот-вот треснет эмаль. Из её горла вырвался не крик, а хриплый, беззвучный стон. Это был не один удар. Это было сразу несколько. Синие электрические дуги затрещали на её спине, бёдрах, плече. Охранники, выстроившиеся в дверном проёме, стреляли без предупреждения, хладнокровно и метко.       Она рухнула на мокрый, холодный металл площадки. Тело дёргалось в конвульсиях, неподконтрольное ей. Сознание затуманилось, мир расплылся в каше из огней и теней. И тогда из-за спины на неё накатила тень. Охранник. Но не обычный. Его движения были слишком быстрыми, слишком резкими, слишком... точными. Механическими. Импланты в его ногах с глухим гуком вдавливали в металл площадки при каждом шаге. Он не бежал — он стремительно скользил, как хищник. Он не стал её хватать. Он с размаху, с расчётом, ударил её сапогом по спине чтобы прижать ее.       Удар был чудовищной силы. Боль, острая и тупая одновременно, пронзила её насквозь, пробив даже пелену электрического шока. Всё воздух вылетел из её лёгких. Она перестала дёргаться, просто застыв в немой агонии, не в состоянии даже чтобы дышать. Охранник с имплантами холодно, без всяких эмоций, придавил коленом к спине, скрутил ей руки за спиной. На смену ему уже бежали другие — с наручниками не из металла, а из какого-то толстого, белого полимера, который с шипением затянулся на её запястьях и лодыжках, почти впиваясь в кожу.       Она была обездвижена. Побеждена. Унижена. Из двери вышли врачи — уже не испуганные учёные, а люди в такой же стерильной форме, с холодными, профессиональными глазами. В руках у одного из них был шприц-пистолет с длинной, тонкой иглой.       Он даже не стал искать вену. Он просто приставил наконечник к её шее и нажал на спуск. Игла с лёгким шипом вошла в плоть. Сначала она ничего не почувствовала. Потом по венам разлилось холодное, тягучее чувство. Оно гасило боль от ударов, гасило судороги, гасило ярость. Оно гасило всё. Мир поплыл. Рёв вертолёта стал тихим, как шум прибоя где-то очень далеко. Яркие огни города расплылись в размытые, красивые пятна.       А потом наступила тишина. И тёмная, бездонная пустота искусственного сна, куда не долетали ни звуки, ни боль, ни ужас этого нового мира. Сознание вернулось к ней медленно, тягуче, как всплытие со дна глубокого, чёрного озера. Первым делом она ощутила тяжесть. Не просто в конечностях, а во всём теле. За’кира попыталась пошевелиться — и не смогла.       Она открыла глаза. Та же комната. Тот же ослепительный, безжалостный белый свет с потолка. Но теперь её привязали к столу. Широкие ремни из плотного белого материала сдавили её грудь, живот, бёдра и лодыжки. Её руки были раскинуты в стороны и притянуты к краям стола. Она была полностью обездвижена.       Паника застучала в висках. Она рванулась, пытаясь высвободиться, но ремни даже не дрогнули. Стол лишь глухо заскрипел по полу. И тогда она увидела его.       Молодой человек в белом халате. С бледным, невыразительным лицом и глазами, увеличенными толстыми стёклами очков. Он сидел на табурете в углу комнаты и не сводил с неё пристального, немигающего взгляда. В его руках был блокнот и карандаш. Она замолчала, застигнутая врасплох этим безмолвным наблюдением. Он тут же наклонился к блокноту и что-то быстро записал. Раздалось тихое шуршание грифеля по бумаге. Он писал с какой-то маниакальной старательностью. — Кто ты? — хрипло выдохнула За’кира, её голос звучал грубо и непривычно громко. — Отпусти меня!       Лаборант поднял на неё глаза. Не на её лицо, а на её горло. Он внимательно посмотрел, как двигаются её голосовые связки, как напрягаются мышцы шеи. Затем его взгляд упал на её грудь, наблюдая за частым, поверхностным дыханием. И снова — быстрый наклон к блокноту. Шурш-шурш-шурш. Карандаш быстро царапал бумагу, фиксируя каждую мелочь. Её отчаяние начало медленно сменяться леденящей яростью. Это было хуже, чем если бы её пытали. Её игнорировали не как личность — её изучали. Как насекомое. Как образец. — Я сказала, отпусти! — она снова рванулась, пытаясь разорвать ремни. Мускулы на её руках и животе напряглись, кожа покраснела от усилия. Лаборант замер, его глаза расширились за стёклами очков с нескрываемым интересом. Он внимательно следил за тем, как напрягается её тело, как пульсируют вены на шее. Он даже привстал, чтобы лучше разглядеть, как натягиваются ремни. И снова — яростное шуршание в блокноте. Он записывал силу её сопротивления, физиологические реакции.       Она замолкла, тяжело дыша. Она поняла. Любая её реакция — речь, движение, ярость, страх — всё это было лишь данными для его проклятого блокнота. Он не видел в ней разумное существо. Он видел объект исследования. Она сжала зубы, уставившись в белый потолок, пытаясь взять себя в руки. Молчание. Она не даст ему больше ничего.       Но и это было замечено. Лаборант наклонил голову, наблюдая за её внезапной неподвижностью, за выражением её лица. Карандаш снова заплясал по бумаге. Он фиксировал её попытку самоконтроля. Внезапно раздался звук. Короткий, негромкий, высокий «пик». Как сигнал от какого-то прибора.       Лаборант мгновенно замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. Он аккуратно закрыл блокнот, положил карандаш, встал и, не удостоив её больше ни единым взглядом, направился к выходу.       Дверь за ним беззвучно закрылась. За’кира осталась одна. В полной, давящей тишине, нарушаемой лишь тихим гудением аппаратуры. Привязанная. Превращённая в набор реакций в чьём-то блокноте. И это было страшнее любой клетки.       Сон был тяжёлым и бессознательным, как погружение в смолу. За’кира не спала, она существовала в состоянии истощённого забытья, пока её тело медленно восстанавливалось после шока и ран. Её разбудил не звук, а движение.       Стол, к которому она была прикована, с глухим скрежетом механизмов пришёл в движение. Он начал наклоняться, поднимая её из горизонтального положения в вертикальное. Ремни впились в её тело, удерживая на месте. Сердце дико заколотилось в груди — новый вид пытки?       Перед ней стоял он. Тот же лаборант с бледным, невыразительным лицом и глазами за толстыми стёклами. В его руках был не блокнот, а плоский, блестящий чёрный прямоугольник — планшет. Она, конечно, не знала этого слова. Для неё это была просто ещё одна странная, магическая плитка из этого мира. Она смотрела на него, и в её взгляде уже не было прежней ярости. Была усталость, опустошение и глубокая, животная настороженность. Несколько дней полной изоляции, обездвиженности и молчаливого наблюдения сделали своё дело. Лаборант не сказал ни слова. Он просто повернул к ней планшет.       На тёмном экране сияло яркое, цветное, невероятно детализированное изображение. Яблоко. Красное, глянцевое, с каплей росы на боку и зелёным листочком. За’кира замерла. Её взгляд прилип к изображению. Это был кусочек чего-то знакомого, живого, настоящего в этом стерильном, искусственном аду. В её памяти всплыли образы… редкие, съедобные грибы сочных оттенков в предгорных лесах, чуть терпкие ягоды, которые она находила в детстве. В её глазах мелькнула не просто узнаваемость, а глубокая, тоскливая задумчивость. Голод по чему-то настоящему.       Лаборант внимательно наблюдал за ней. Его глаза сканировали её лицо, фиксируя малейшую микромимику — подрагивание века, лёгкое движение зрачков, едва заметное сжатие губ. Он был похож на хищную птицу, высматривающую добычу. Он понял, что реакция есть, но она невербальна. Он молча убрал планшет, взял свой верный блокнот и сделал несколько быстрых пометок. Субъект демонстрирует признаки визуального распознавания и ассоциативной памяти. Эмоциональный отклик: ностальгически-нейтральный. Затем он снова поднял планшет. Изображение сменилось. Озеро. Идеально гладкое, как зеркало, отражающее заснеженные горные пики и предзакатное небо. Нечто, чего она никогда не видела в своей жизни под землёй. На этот раз её реакция была иной. В её глазах отразился не голод, а чистое, бездонное изумление. Её брови чуть приподнялись, губы приоткрылись. Это было слишком грандиозно, слишком непостижимо для её сознания, воспитанного в тесных туннелях. Не страх, а благоговейный трепет перед неизвестным. Шурш-шурш-шурш. Карандаш снова заплясал по бумаге. Демонстрирует когнитивный диссонанс при виде непривычных крупномасштабных ландшафтов. Эмоциональный отклик: смесь любопытства и подавленности.       Он показал ей ещё несколько изображений. Огнедышащий дракон со старого свитка (её зрачки сузились, тело инстинктивно напряглось — реакция на угрозу). Абстрактная геометрическая фигура (полное отсутствие реакции, пустой взгляд). Детское лицо, улыбающееся (лёгкое, едва заметное смягчение вокруг глаз, быстро подавленное). После каждого изображения следовала одна и та же процедура: пристальное наблюдение и быстрая, яростная запись в блокнот.       Наконец, он закончил. Он посмотрел на неё в последний раз — не в лицо, а как бы сквозь неё, словно сверившись с невидимым чек-листом в своей голове. Затем он развернулся и вышел, оставив её одну в вертикальном положении, пристёгнутую к столу, с новыми образами, роящимися в её измученной голове. Дверь закрылась. Тишина снова поглотила её. Но теперь она была наполнена призраками яблок, озёр и улыбок. Это была новая, более изощрённая пытка — пытка памятью, тоской и непониманием.       Дни сливались воедино в белой, безвременной муке. Жажда и голод стали постоянными, ноющими спутниками, грызущими изнутри. Её кормили — через капельницу, вливая в вену безвкусную, холодную жидкость, которая лишь притупляла остроту голода, но не насыщала. Её тело, привыкшее к грубой, но настоящей пище подземья, слабело и требовало еды.       Когда лаборант вошёл, она даже не сразу открыла глаза. Слабость и апатия начали брать верх над яростью. Но потом она почуяла запах. Слабый, сладковатый, невероятно живой аромат. Он ударил в ноздри, заставив её желудок сжаться болезненной судорогой. Она открыла глаза. В руке у лаборанта было яблоко. То самое, с картинки. Настоящее. Его кожица лоснилась под ярким светом, отражая блики. Он молча положил его на столик прямо перед ней, так близко, что она могла разглядеть каждую точку на его кожуре. Затем он достал другой предмет — небольшой, чёрный, с металлической сеткой на конце. Микрофон. Для него — инструмент. Для её сознания, искалеченного веками в пещерах, это было похоже на наконечник короткого копья или дубинки. Угроза. Инструмент боли.       Он протянул этот «наконечник» к её лицу, но не стал бить. Он просто держал его перед её губами. Потом указал пальцем на яблоко. Потом снова на микрофон. Его действия были чёткими, ритуальными, лишёнными всякого смысла, кроме одного — он чего-то ждал. Она стиснула зубы, отводя взгляд. Нет. Она не будет с ним разговаривать. Она не станет выполнять его унизительные команды. Ярость, гордость — всё это бушевало в ней, но было приглушенно всепоглощающей, животной жажды. Лаборант не проявлял нетерпения. Он просто повторил жест. Яблоко. Микрофон. Молчание. Он был как бездушная машина.       Минуты тянулись мучительно долго. Запах яблока сводил её с ума. Слюна предательски наполняла рот. Она пыталась думать о чём-то другом, но её взгляд снова и снова возвращался к сочному плоду. Её желудок заурчал — громко, унизительно громко в тишине комнаты.       Лаборант не среагировал на звук. Он лишь поднял бровь, словно отметив интересный физиологический феномен, и снова указал на яблоко, а затем на микрофон. И в этот момент её воля дала трещину. Не из-за страха, не из-за угроз. Из-за простого, базового, невыносимого голода. Отчаяние подступило к горлу комом. Всё её существо, всё её гордое прошлое воительницы рухнуло перед примитивной need поесть. Она закрыла глаза, и её плечи задрожали от бессилия. Когда она снова открыла их, в них была лишь пустота и стыд.       Она посмотрела на яблоко, потом на безжалостное лицо лаборанта. Её губы дрогнули. Тихо, сдавленно, словно это слово вырывалось против её воли, прозвучал хриплый, надтреснутый звук на её родном языке: — «Келл'дар». Это значило «сладкий камень» — самое близкое по смыслу слово, которым её народ обозначал редкие съедобные плоды подземья. Лаборант замер. Не с радостью, не с торжеством. С чисто научным интересом. Его рука молниеносно рванулась к блокноту. Он что-то быстро записал, его глаза сверкали за стёклами очков. *«Субъект ассоциирует визуальный стимул S-734 с фонемой «Келл'дар». Установлена первичная вербальная ассоциация.»* Он убрал микрофон. Затем взял яблоко. Она смотрела на него, ожидая, что он сейчас протянет его ей. Глупая, наивная надежда.       Вместо этого он подошёл к стене, и с потолка спустилась механическая рука на гибком шланге — безжизненная, блестящая, увенчанная зажимом. Лаборант аккуратно закрепил яблоко в этом зажиме. Рука плавно приблизилась к её лицу, остановившись в сантиметре от её губ. Она могла чувствовать его запах, но не могла дотянуться, чтобы укусить. Механизм был бездушным и идеальным. Никакого риска. Никакого настоящего контакта. Только тогда механическая рука повернулась, поднеся яблоко так, чтобы она могла откусить от него.       И она откусила. С жадностью, со стыдом, с горькими слезами, которые текли по её щекам и смешивались со сладким соком на её губах. Это была не еда. Это была плата за её сломленную гордость. И это было самым вкусным и самым отвратительным, что она когда-либо пробовала в своей жизни. А лаборант всё это время стоял и вёл записи, фиксируя процесс потребления пищи субъектом после вербального стимула.       На следующий день, когда дверь открылась и в комнату вошёл лаборант, За’кира уже не смотрела на него с прежней яростью. В её взгляде читалась усталая покорность, смешанная с горьким осознанием своей зависимости. Она поняла правила его бессмысленной, унизительной игры. Молчание = голод. Подчинение = пища. Он нёс в одной руке то самое яблоко — новый, соблазнительный, ярко-красный плод. В другой — свой блестящий планшет.       Он молча установил яблоко на столик, на то же самое место. За’кира невольно проглотила слюну, её желудок отозвался предательским сжатием. Она уже чувствовала его вкус на губах — вкус унижения и выживания. Затем он поднял планшет. Первое изображение — то самое озеро с зеркальной гладью и горами.       Она напряглась, вглядываясь в изображение. Её ум, отточенный для выживания в подземных туннелях, искал знакомые очертания, хоть какую-то зацепку. Подземные реки? Нет. Затопленные пещеры? Нет. Это было что-то совершенно иное, чужеродное, масштабное. Её сознание не находило ассоциаций. Она молчала, лишь растерянно хмурясь, и в её глазах читалось искреннее непонимание. Лаборант наблюдал за ней несколько секунд, его лицо оставалось невозмутимым. Он не стал настаивать. Просто молча провёл пальцем по экрану.       Появилось новое изображение — кинжал с изогнутым клинком, похожий на те, что использовали её сородичи. Облегчение и что-то похожее на узнавание мелькнуло в её взгляде. Она выдохнула слово, которое было для неё таким же естественным, как дыхание: — «Ссарн». Шурш-шурш-шурш. Карандаш заскользил по бумаге. Следующее изображение — груда камней. — «Гхар» — выдохнула она почти сразу, её голос был тихим, но чётким. Дерево с раскидистой кроной. Она замешкалась. Деревья в подземельях были редкими, чахлыми, похожими на гигантские грибы. Это было незнакомо, но общие черты угадывались. — ...Дирн? — произнесла она неуверенно, искажая слово, которое слышала лишь в старых легендах о поверхности. Огонь. Языки пламени лизали экран. — «Венд» — это слово вырвалось у неё с лёгким придыханием, почти инстинктивно, и она невольно отшатнулась, как бы чувствуя его жар.       Лаборант методично сменял изображения, и она, стиснув зубы, выдавала ему обрывки своего языка, своего мира. Каждое произнесённое слово отдавалось в её душе горьким эхом — она предавала саму себя, свой народ, свою историю ради куска пищи. Наконец, он закончил. Он посмотрел на яблоко на столе, потом на неё. Ни слова одобрения, ни намёка на удовлетворение. Он просто взял яблоко, подошёл к стене и закрепил его в холодных металлических «пальцах» механической руки.       Он развернулся и вышел, оставив её одну с механизмом. Рука плавно подплыла к её лицу, замерла, предлагая ей оплату за её сотрудничество. И только когда дверь закрылась за ним, слёзы, которые она сдерживала, хлынули ручьём. Они текли по её щекам, смешиваясь со сладким соком яблока, которое она откусывала механически, почти не чувствуя вкуса. Она не просто ела. Она хоронила частичку себя с каждым кусочком. Её воля, её гордость, её идентичность — всё это медленно разменивалось на еду в этой белой, бездушной комнате. Она ела и плакала, привязанная к столу, один на один с безжалостной машиной и грузом своего молчаливого соглашения.       Дверь открылась с привычным беззвучным шипением. За’кира, уже наученная горьким опытом, инстинктивно напряглась, её взгляд сразу упал на руки лаборанта, выискивая заветное яблоко. Но его руки были пусты. Ни еды, ни планшета. Только его вечный блокнот и карандаш.       Он вошёл и остановился напротив неё. Его бесстрастный взгляд скользнул по её привязанному телу. Он не просто смотрел — он оценивал. Молчание затянулось, стало густым, тяжёлым. И тогда он заговорил.       Звук, который раздался из его губ, был грубым, гортанным, лишённым всякой естественной мелодичности. Словно механизм, пытающийся подражать живому голосу. Но слова… слова были её. Звуки, которые она не слышала с тех пор, как покинула пещеры. Которые должны были звучать только в устах её сородичей, в шепоте подземных ветров, в тишине святилищ. — «Вел'харн тла уссв?» — прозвучало в мёртвой тишине комнаты. («Как твоё имя?») Ужас, который охватил За’киру, был немым и леденящим. Это был не страх боли или угрозы. Это был глубокий, экзистенциальный ужас нарушения самого порядка вещей. Как если бы камень внезапно заговорил, а солнце взошло на западе. В этом стерильном, бездушном месте, где всё было чужим, прозвучало нечто абсолютно, невозможным образом её. Это было противоестественно. Это сводило с ума.       Её глаза, широко распахнутые, выражали не просто испуг, а полную потерю опоры под ногами. Её мир, и без того перевёрнутый с ног на голову, рухнул окончательно. Он видел её реакцию. Его глаза сузились с холодным интересом. Он занёс карандаш над блокнотом, но не стал ничего записывать. Вместо этого он повторил вопрос, на этот раз чётче, артикулируя каждый звук с нечеловеческой точностью: — «Вел'харн тла уссв?» Он требовал ответа. Он вскрывал её последний бастион не грубой силой, а этим жутким, неестественным знанием.       Прошло несколько секунд. Она пыталась сжать губы, но они не слушались. Всё её существо было парализовано этим сюрреалистическим кошмаром. И тогда из её груди вырвался звук. Тихий, сдавленный, почти шёпот, полный не веры, а потрясения. Её имя. — «За’кира». Лаборант медленно, с максимальной точностью, записал это в свой блокнот. «Субъект идентифицировал себя вербально в ответ на прямой запрос на целевом языке. Фонетика соответствует предварительным образцам. Наблюдается сильная эмоциональная лабильность.»       Он поднял на неё взгляд. Но, вопреки привычному ритуалу, он не ушёл. Он сделал шаг вперёд. Его бесстрастные глаза изучали её лицо, залитое слезами, которое она даже не чувствовала. Он наблюдал за последствиями своего эксперимента. За тем, как дрожит её нижняя губа, как бьётся жилка на шее.       Он поднял карандаш — и на этот раз не к блокноту, а к её лицу. Она замерла, ожидая боли, удара. Но он лишь холодным кончиком грифеля, без всякого усилия, прикоснулся к слезе, скатившейся по её щеке. Он посмотрел на влажное пятно на острие карандаша, затем снова на её глаза, как бы сверяя физическую реакцию с наблюдаемой эмоцией. Затем он так же медленно опустил руку и сделал новую запись в блокноте. «Слёзная жидкость выделяется в ответ на вербальный стимул. Субъект демонстрирует признаки острого психологического стресса.»       Он оставался стоять там, в метре от неё, молчаливый и неумолимый, продолжая наблюдать. Он стал частью пытки — не активной, а пассивной. Своим присутствием, своим знанием, своим молчаливым, немигающим взглядом он растягивал этот жуткий, сюрреалистичный момент, вбивая в её сознание простую истину: даже её слёзы, её самый сокровенный ужас, были всего лишь данными для его блокнота.       И для него это не было жестокостью. Это было наукой Тишина в комнате была густой, тягучей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием За’киры и тихим скрипом карандаша в руке лаборанта. Он закончил делать пометку о её слезах и поднял на неё свой бесстрастный взгляд. — «Жиль уссв?» — прозвучал его второй вопрос, всё так же гортанно, но с пугающей чёткостью. («Кто ты?»)       Он ждал не просто имени. Он ждал определения. Её сути. Но вместо того чтобы подчиниться, За’кира нашла в глубине своего отчаяния последние остатки ярости. Её голос, хриплый от слёз и беспомощности, вырвался наружу, полный горькой, животной злобы: — «А'лар ве хар эсс мал досст?! Вел'харн дус сил тла квар'есст?!» («Что это за место?! Зачем вы пытаете меня?!») Она не ответила на его вопрос. Она задала свои. В её глазах горел огонь, который не могли погасить даже слёзы. Лаборант не моргнул. Не проявил ни раздражения, ни гнева. Он просто плавно отступил на шаг назад, как бы давая пространство её вспышке. Его движения были расчетливыми, как у хирурга.       Он выдержал паузу, позволив её словам повиснуть в воздухе и затихнуть. Затем он снова заговорил. Его голос не изменился — всё тот же ровный, лишённый эмоций тон, но слова, которые он произнёс, были обманчиво уступчивыми. — «Нус кья лат а'лар ве хар эсс мал досст кьял, — произнёс он медленно, подбирая слова. — «Дос ли ве квар'есст тла. Нус кья ли кьял ве а'лар тла дос ли а сён ис тла кьял, дус если тла квар асс ну, ве мо ис а'лар ве хар эсс мал досст кьял фен. Так отвечай же мне. Кто ты?» («Я не могу сказать тебе сейчас, что это за место, — произнёс он медленно, подбирая слова. — Или зачем. Но я смогу сказать тебе это, если ты будешь помогать мне, этот момент настанет быстрее. Так ответь же мне. Кто ты?») Это была не правда. Это был расчёт. Он предлагал ей сделку, зная, что у неё нет выбора. Он видел её потребность понять, её need осмыслить этот кошмар. И он использовал это, манипулируя ею с леденящей эффективностью. Он снова поднял карандаш над блокнотом, готовый записать её ответ. Его взгляд был тяжёлым и неумолимым. Он дал ей крошечную, иллюзорную надежду — и теперь требовал плату.       И За’кира, раздавленная, загнанная в угол, с ненавистью и отчаянием в сердце, снова открыла рот, чтобы произнести то, что он хотел услышать. Чтобы купить себе ещё немного времени, ещё одну крупицу ложного обещания в этом мире, где даже её родной язык стал орудием пытки.       Тишина повисла в комнате после её слов. Слова, вырванные из самой глубины её унижения. «Я эльф расы дроу. Я воин своего племени. Я сражалась, защищая свой дом.» Они прозвучали не как гордое заявление, а как надгробная эпитафия, произнесённая сквозь слёзы по ней самой. Лаборант не проявил никаких эмоций. Ни восхищения, ни жалости. Он просто методично, с присущей ему дотошностью, записал её ответ в блокнот. Карандаш скользил по бумаге, фиксируя не боль и отчаяние, а ценную лингвистическую и культурную data. Затем он поднял на неё взгляд. Его губы, тонкие и бледные, сложились в нечто, что у других существ могло бы сойти за формальную вежливость. Он произнёс одно-единственное слово на её языке, звучащее неестественно и отчуждённо из его уст: — «Кюр ». («Спасибо»).       Это «спасибо» прозвучало как последнее, самое горькое оскорбление. Он благодарил её за то, что она выдала ему кусочек своей души. Развернувшись, он вышел. Дверь закрылась за ним, оставив её одну с грузом её слов и жгучим стыдом.       Она закрыла глаза, пытаясь сдержать новые слёзы. Она предала свою память. Она назвала себя воином, в то время как лежала связанная, плача и отвечая на вопросы тюремщика. И тогда раздался знакомый лёгкий гул. Она вздрогнула, ожидая нового унижения. Механическая рука спустилась с потолка. Но в её зажиме было не яблоко. Это был кусок мяса. Приличный, с него капал жир, и от него исходил дымок и дивный, животный, несравнимый ни с чем аромат жареной плоти. Настоящей пищи. Той, что пахла костром, битвой, домом. За’кира замерла, её ноздри расширились, вдыхая этот божественный запах. Голод, всегда тихо грызущий её изнутри, проснулся с яростью. Рука плавно поднесла мясо к её лицу. Она могла видеть поджаристую корочку, волокна.       Она колеблясь секунду, всё ещё охваченная стыдом. Но инстинкт, голод, жажда выжить — всё это оказалось сильнее. Она наклонилась и откусила. Вкус взорвался у неё во рту. Богатый, солёный, жирный. Не приторная сладость яблока, а что-то существенное, настоящее. Что-то, что напоминало о пирах после удачной охоты, о добыче, поделённой у общего костра.       Она ела жадно, почти не жуя, чувствуя, как сила по капле возвращается в её тело. Слёзы текли по её щекам, но теперь они были другого рода — слёзы отчаяния, смешанные с животной радостью от утолённого голода. Это была самая сложная пытка. Её не ломали болью. Её покупали. И этот кусок мяса, такой желанный и такой вкусный, был первой, самой горькой платой. Она понимала это на каком-то глубоком, инстинктивном уровне. И всё равно ела, ненавидя себя за эту слабость ещё сильнее.       Когда рука убралась обратно в потолок, оставив после себя лишь жирный след на её губах и пустоту внутри, она поняла, что продалась. И цена была назначена. Дверь открылась. За’кира уже не смотрела с немым ожиданием яблока или мяса. Её взгляд был тусклым, отрешённым, привыкшим к ритуалу унижения. Лаборант вошёл. В его руках, как всегда, был блокнот. Он остановился на привычном расстоянии, но вместо того чтобы молча оценивать её или показывать картинки, он заговорил. И на этот раз это не были отдельные, вырванные из контекста фразы.       Его голос по-прежнему звучал механически, лишённо мелодики, но слова… слова были сложными, предложения — цельными. Он говорил на её языке с пугающей, нечеловеческой грамотностью. — «Тла хар ис а нув мал досст фен тла, — начал он, и каждое слово било по её сознанию like молот. — «Весс ис кьял'дос «лаборатория». Тла нус кьял ве мал досст, дус весс ис тла нув реальность. Нус кья а'лар тла мо, дус нус ве исст кюр асс ве тла квар асс ну фен кооперировать.» («Ты находишься в новом для тебя месте. Оно называется «лаборатория». Тебе это незнакомо, но это твоя новая реальность. Я бы объяснил тебе больше, но мы должны быть уверены, что ты готова с нами сотрудничать.»)       Он не просто сообщал факты. Он вводил новые, чужеродные понятия («лаборатория», «реальность», «кооперировать»), вплетая их в грамматику её родного языка. Это было насилие. Это было осквернение. Это было самым полным проникновением в её суть, какое только можно было представить.       За’кира застыла. Её широко распахнутые глаза были полны не ужаса, как в прошлый раз, а чего-то более глубокого и страшного — полного краха картины мира. Если раньше его знание её языка было жуткой аномалией, то теперь это стало данностью. Неоспоримым фактом её новой «реальности», как он это и назвал. Он не просто выучил её слова. Он понимал их. Он мог строить из них ловушки.       Он наблюдал за ней, его бесстрастный взгляд фиксировал малейшую дрожь ресниц, изменение ритма дыхания. Он видел, как её ум, острый и аналитический, вопреки воле пытается осмыслить сказанное. Цепляется за знакомые грамматические конструкции, чтобы понять чужеродный смысл. Она не ответила. Не кричала. Не пыталась рвать ремни. Она просто слушала, и в её глазах происходила тихая, страшная работа. Принятие. Принятие того, что этот бледный, бездушный тюремщик теперь является единственным живым источником информации о её положении. Что её язык, её последнее достояние, теперь стал мостом к её поработителям. Он выдержал паузу, дав ей переварить это. Затем он медленно поднял карандаш и сделал в блокноте новую запись. Не о её словах, а о её реакции. «Субъект демонстрирует когнитивную обработку сложной вербальной информации на целевом языке. Эмоциональный ответ: подавленное принятие. Готовность к вербальному взаимодействию повышается.»       Он не стал ждать ответа, который она не могла дать. Он сделал своё дело — посеял семя. Семя надежды на объяснения и семя страха перед тем, что эти объяснения могут принести.       Развернувшись, он вышел, оставив её одну с новым, самым страшным тюремщиком — её собственным родным языком, обращённым против неё. Сон отступил не резко, а медленно, как отлив. Сознание За’киры возвращалось к ней постепенно, и первым, что она ощутила, была… непривычная мягкость под спиной. Не холодный, жёсткий металл стола, а нечто податливое, упругое.       Она лежала. Просто лежала, а не была пристёгнута. Её веки дрогнули, потом медленно открылись. Она не сразу осмелилась пошевелиться, ожидая подвоха, жгучего удара тока или грубых рук, хватающих её. Но ничего не происходило. Только тихое гудение аппаратуры. Осторожно, с недоверием, она попыталась повернуть голову. Ничего. Никакого сопротивления. Она приподняла руку — та же самая, что ещё вчера была скована ремнём.       Она могла двигать ею свободно. Сердце её учащённо забилось, но уже не от страха, а от странной, щемящей надежды, которую она тут же попыталась подавить. Это ловушка. Должно быть, это ловушка. Она села на кровати. Движение далось ей легко, мышцы, хоть и ослабевшие, слушались. Она оглядела себя. И замерла.       Её тело было облачено во что-то… новое. Цельный комбинезон из тонкой, упругой ткани тёмно-серого, почти графитового цвета. Материал был не похож ни на что, что она знала: не кожа, не ткань, не металлическая сетка. Он идеально облегал её фигуру, подчёркивая каждую мышцу, каждую линию, как вторая кожа. Он был невероятно лёгким, почти невесомым, но на ощупь — прочным, плотным, как самая качественная мягкая броня из шкуры подземного зверя, только в разы тоньше и удобнее. Она провела ладонью по своему бедру. Ткань была гладкой, почти скользкой, но приятно тёплой. Она сжала пальцами рукав — материал слегка подался, а затем упруго вернулся в форму, не оставляя заломов.       Это был не просто кусок ткани. Это было созданное нечто. Технология, столь же продвинутая и непостижимая, как всё в этом месте, но впервые направленная не на причинение боли, а на… что? Защиту? Уют? Или это была просто более изощрённая форма контроля, новая клетка, просто более комфортная? Она сидела на кровати, смотря на свои руки, одетые в этот странный, чуждый наряд. Чувство было двойственным. Физически ей было непривычно комфортно. Но mentally это было perhaps самое жуткое, что с ней происходило. Её лишили всего, что у неё было, а теперь дали это. Не объясняя, не спрашивая. Просто поменяли правила.       Она была свободна от ремней. Но была ли она свободна по-настоящему? Или её новая одежда была всего лишь другим видом смирительной рубашки, невидимой, но от того не менее прочной? Дверь оставалась закрытой. Она была одна в своей новой, мягкой тюрьме, одетая в подарок от своих тюремщиков, и не знала, что ей делать с этой обманчивой, пугающей свободой.       Тишину разрезало беззвучное шипение двери. За’кира вздрогнула, пальцы инстинктивно сжались в комки серой ткани на её бёдрах. Она не рванулась с койки, не приняла боевую стойку. Лишь спина выпрямилась, став жестким, готовым к удару прутом, а взгляд, тусклый и отрешённый, поднялся на вошедшего. Он. Все тот же. Бледная маска за стёклами очков, белый халат, пахнущий озоном и чем-то металлическим. В руках — планшет, этот чёрный прямоугольный скарабей, впитывающий её стыд.       Он остановился в шаге от неё, не пытаясь сократить дистанцию. Его глаза, увеличенные линзами, скользнули по её фигуре, облачённой в tech-комбинезон, будто считывая данные. Он оценивал посадку. Удобство. Эффективность. Затем его губы, тонкие и бескровные, приоткрылись. Звук, который извергся из них, был всё таким же гортанным, лишённым души, но безупречно точным в произношении древних элуарских щелчков и придыханий. — «А’ну д’эртх», — произнёс он. («Добрый день». Дословно: «Тёмного дня» — традиционное приветствие дроу, для которых любой день был тёмным). Сердце За’киры сжалось в ледяной ком. Это было не просто приветствие. Это была демонстрация власти. Он не просто знал слова — он знал контекст. Он надевал её культуру, как этот комбинезон, — идеально подгоняя по фигуре, но выворачивая наизнанку.       Внутри всё закипело. Гордый воин, потомственная убийца из Дома Ве’лар рванулся на поверхность, требуя действия. Броситься. Вцепиться в это бледное горло. Умереть, но не терпеть этого надругательства. Но её тело не дрогнуло. Мускулы, привыкшие к молниеносным сокращениям, откликнулись лишь мелкой дрожью, скрытой под тканью. Она ощутила слабость в конечностях, призрачный, но навязчивый голод, напоминавший о цене мяса. Она вспомнила ремни, боль, унизительную беспомощность.       И её ярость, не найдя выхода, обернулась внутрь, выжигая всё на своём пути стыдом. Она предавала себя. Снова и снова. Лаборант стоял. Молча. Он не повторил приветствие. Он просто ждал, как машина ждёт ввода данных. Его терпение было самым раздражающим орудием. Разум её лихорадочно искал выход там, где его не было. Для её же блага. Эта мысль, чужая, навязанная, прозвучала в её голове его безжизненным голосом. Сотрудничество — пища. Подчинение — отсутствие боли. Это была простая, животная арифметика выживания, против которой её гордость была бессильна. Воздух вышел из её лёгких тихим, сдавленным свистом. Она опустила взгляд, разжимая пальцы на комбинезоне. Когда она снова подняла глаза, в них не было ничего. Ни ярости, ни страха. Лишь пустота — последнее убежище.       Её собственный голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом, будто ржавый механизм, который давно не использовали. — «А’ну д’эртх», — проскрипела она в ответ. Это было не приветствие. Это была капитуляция. Лаборант не кивнул, не улыбнулся. Его лицо осталось непроницаемым. Но его глаза на мгновение метнулись к планшету. Большой палец скользнул по экрану. Щёлк. Неслышный звук фиксации данных. — «Комбинезон. Он приемлем?» — спросил он на её языке, его голос был ровным, лишённым какого-либо намёка на заботу. Это был чисто технический вопрос. «Соответствует ли субъект параметрам комфорта?»       Его взгляд скользнул по её рукам, по тому месту, где она только что сминала ткань, ища признаки дискомфорта, раздражения, аллергической реакции. Любые данные. За’кира молчала, глотая ком унижения. Он подарил ей новую клетку и спрашивал, удобны ли прутья.       Слово вышло негромко, сорвалось с губ против её воли, словно выдох, о котором тут же пожалели. — «Удобно», — прошептала она на родном наречии, опустив взгляд на свои колени. Это был не ответ ему. Это была констатация факта самой себе, горькое признание того, что тюремная роба, подаренная тюремщиком, и впрямь сидит идеально. Это удобство было хуже колючей власяницы. Оно примиряло с неволей. Лаборант не потребовал повторить громче. Его острый, натренированный слух уловил шёпот. Он не прокомментировал. Вместо этого он щёлкнул пальцами. Звук был сухим, резким, лишённым всякой эмоциональной окраски — не одобрение, а сигнал. — «Хорошо», — отозвался его голос, и в этом идеально произнесённом слове на её языке слышался лишь холодный удовлетворительный отчёт: «Параметр комфорта подтверждён субъектом».       Затем он произнёс следующую фразу, и она прозвучала как приказ, завёрнутый в ложную заботу: — «Позавтракай. Тебе нужно восстановиться». Прежде чем она успела что-либо осознать, дверь снова шипнула открылась. Вошёл другой человек — такой же бледный, безликий, в стерильном костюме, но без халата. Его движения были механическими, взгляд пустым, устремлённым в никуда. Он толкал перед собой небольшую тележку на тихих резиновых колёсах. На тележке стояла тарелка. Простая, белая, керамическая. На ней аккуратно разложены ломтики жареного мяса, от которых поднимался лёгкий, дразнящий пар, и несколько ярких, незнакомых ей овощей, тушёных в каком-то соусе. Запах ударил в ноздри — жирный, насыщенный, животный. Тот самый запах, за который она заплатила куском своей души.       Человек-призрак подкатил тележку к койке, развернулся и вышел, не взглянув на неё ни разу. Лаборант, всё это время стоявший неподвижно, повернулся и последовал за ним без единого слова. Дверь закрылась. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Её нарушал запах. И её наполнял стыд.       За’кира сидела, не двигаясь, уставившись на тарелку. Её желудок предательски сжался, слюна наполнила рот. Это была не просто еда. Это была плата. Награда за покорность. За слово «удобно». За молчаливое принятие новой роли — роли «субъекта», «подопытного», «говорящего животного».       Она ненавидела этот запах. Ненавидела себя за то, что хотела его. Ненавидела их за этот расчёт, за эту идеальную, бездушную систему поощрений и наказаний. Она медленно поднялась с койки. Ноги подкосились, и она качнулась, опершись рукой о холодную стену. Графитовый комбинезон скользнул по поверхности, не издав ни звука. Шаг. Ещё шаг. Она подошла к тележке. Рука дрогнула, зависла над тарелкой. Пальцы сжались в кулак. Она хотела швырнуть её об стену, разбить, увидеть, как соус брызнет на стерильную белизну, как куски мяса упадут на пол — грязные, несъедобные. Совершить хоть какой-то акт неповиновения.       Но её тело, её измученное, преданное ею же тело, восстало против разума. Слабость зашумела в ушах. Силы, чтобы сражаться, не было. Силы, чтобы уничтожить эту еду, тоже не было. Оставалась только сила, чтобы принять эту новую порцию унижения. Она разжала пальцы. Взяла кусок мяса. Он был тёплым, почти горячим. Сок выступил на её пальцах, запах стал ещё навязчивее.       Она откусила. Жевала медленно, механически, не чувствуя вкуса, чувствуя только пепел стыда на языке. Каждый глоток был горьким. Каждый кусок — напоминанием о том, что её воля, её гордость дроу, имеет свою цену. И цена эта — жареное мясо с овощами на белой тарелке.       Она ела стоя, уставившись в стену, не видя ничего, кроме собственного отражения в глянцевой поверхности — бледного существа в сером комбинезоне, с пустым взглядом и полным ртом пищи, которую она не заслуживала. Охота закончилась. Теперь была только кормёжка.       Часы в этом месте текли иначе. Их нельзя было измерить движением солнца или сменой стражей. Их можно было измерить лишь ритмом собственного сердца и гулом системы, вентилирующей воздух. Прошло несколько таких безвременных циклов. За’кира сидела на койке, ощущая призрачную сытость как новую форму голода — голода по чему-то, что не было едой.       Шипение двери уже не заставляло её вздрагивать. Лишь вызывало тяжёлый, холодный ком внизу живота. Она подняла глаза. Он. Снова. Белый халат, планшет, стеклянный взгляд. Он не стал тратить время на ритуал приветствия. Его глаза, быстрые и всевидящие, оценили пустую тарелку на тележке, её позу, малейшие изменения в выражении лица. Он видел сытость. Видел ослабление непосредственной физической потребности. И перешёл к следующему этапу. — «Тла весс ил’тар хортха фен ил’стану?» — спросил он своим бесстрастным, идеально откалиброванным голосом. («Ты хочешь выйти из комнаты?») Вопрос повис в воздухе, словно электрический разряд. За’кира замерла. Всё её существо, всё её сломленное «я» сжалось в один напряжённый клубок. Выход? Из этой белой, мягкой коробки? Туда, за дверь? В тот длинный, яркий, стерильный коридор, уставленный телами? К тому огромному стеклу, за которым рычал и сверкал металлический ад? Страх, острый и животный, ударил по ней. Но вместе с ним — нечто другое. Крошечная, ядовитая искра. Надежда.       Её взгляд, до этого пустой и устремлённый в никуда, метнулся к двери, затем к его лицу. В нём мелькнуло недоверие, страх, но и жадное, предательское любопытство. Возможно?.. Она даже не успела раскрыть рот, чтобы прошептать свой сломленный, осторожный ответ. Лаборант уже всё увидел. Он поймал этот мельчайший импульс в её глазах, микродвижение зрачков, едва заметный вздох. Данные были получены и обработаны. Щёлк. Он щёлкнул пальцами.       Дверь с тихим шипением отъехала в сторону, обнажив безжалостно яркий, уходящий вдаль коридор. — «Т’риэль. Вун джаллю», — произнёс он, разворачиваясь и делая шаг за порог. Его голос не выражал ни одобрения, ни приглашения. Это была констатация факта. («Тогда. Давай пройдёмся». Дословно: «Тогда. Мы идём»). И он вышел. Не оглядываясь. Не проверяя, последует ли она. Его уверенность была абсолютной. Он знал, что она придёт. Её любопытство, её отчаяние, её измотанность — всё это были нити, за которые он дёргал с виртуозностью машины. За’кира застыла на краю койки. Сердце колотилось где-то в горле. Разум кричал об опасности, о ловушке. Но ноги сами поступи приподняли её с упругой поверхности. Возможно… возможно я ошибалось, — пронеслось в голове обманчивой, сладкой отравой. Возможно, это и вправду не тюрьма. Возможно, это… что-то другое. Место исцеления? Изучения? Мысль была настолько чужеродной, настолько желанной, что она на мгновение затмила весь ужас последних дней.       Один шаг. Другой. Босые ступни ступили на холодный пол комнаты, а затем — на ещё более холодный полированный пол коридора. Графитовый комбинезон не грел, лишь плотно облегал тело, словно второе, более прохладное, кожа. Она вышла. Впервые добровольно. Впервые не сражаясь, не убегая, не истекая кровью. Коридор был пуст и безмолвен, залит ядовито-белым светом. Следы её недавней кровавой резни исчезли, сметенные той же безжалостной стерильностью. Лаборант шёл впереди, не оборачиваясь, его шаги отмеряли ровный, неторопливый ритм.       Она последовала за ним, как призрак, плетясь в нескольких шагах сзади, её чувствительные уши ловили каждый отдалённый гул, каждый щелчок невидимых механизмов. Она была снаружи своей клетки. Но мир вокруг был не менее чужим, не менее враждебным. И её проводник вёл её вглубь этой безысходности, а не из неё. Надежда таяла с каждым шагом, оставляя после себя лишь леденящее осознание: её выпустили на прогулку. Как животное из зоопарка. И поводок был невидим, но от этого не менее прочен.       Они шли по бесконечному, сияющему коридору. Её босые ступни были немыми свидетельницами её положения, прилипая к холодному, идеально чистому полу. Каждый шаг отдавался эхом в её душе — шаг к чему-то новому, шаг в неизвестность. Лаборант не оглядывался, его спина была немым укором её недавней ярости, теперь усмирённой и запуганной.       Он подвёл её к массивному раздвижному проёму. Дверь бесшумно растворилась, и её обдало потоком нового воздуха. Он был другим — не стерильным медицинским, а несущим слабые, чуждые запахи: что-то маслянистое, сладковатый аромат обработанной пищи, лёгкий фон озона и… голоса. Приглушённые, спокойные, лишённые всякой агрессии. Она замерла на пороге, вжавшись в косяк.       Зал. Огромный, залитый мягким, тёплым светом, исходящим от самих стен. Столы, стулья, даже какие-то растения в кадках, которые выглядели слишком идеально, чтобы быть настоящими. И люди. Десятки людей в таких же простых, немарких комбинезонах, разных оттенков серого и синего. Они сидели, ели, тихо разговаривали. Никто не кричал. Никто не дрался.       Когда она вошла вслед за лаборантом, несколько пар глаз поднялось на них. Взгляды были пустыми, усталыми, любопытными, но в них не было ни капли той вражды или страха, которые она видела раньше в охранниках. Она была для них просто… новым объектом. Ещё одним «субъектом». Их внимание задержалось на ней на секунду, а затем вернулось к своим подносам и тихим беседам. Это было хуже, чем ненависть. Это было равнодушие. Лаборант, не оборачиваясь, прошёл между столиками и опустился на один из свободных стульев у пустого стола. Его движения были экономичными, лишёнными намёка на эмоцию. Он положил планшет на столешницу. — «Присаживайся», — произнёс он на её языке. Это не было приглашением. Это была инструкция.       Она сделала несколько осторожных шагов вперёд. Её руки инстинктивно скрестились на груди, не в защите, а в попытке защититься, стать меньше. Она чувствовала себя диким зверем, выпущенным в салон, полный прирученных, смирных созданий. Каждый мускул был напряжён, ожидая подвоха. Она подошла к столу и медленно, будто боясь раздавить хрупкий стул, опустилась напротив него. Сидеть на стуле, за столом… это было так чудовищно нормально, так противоестественно в её ситуации.       Она посмотрела на него через стол. Его бесстрастное лицо было обрамлено мягким светом зала, делая его почти… человечным. Иллюзия была опасной. — «Где мы?» — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло и громко в этой приглушённой атмосфере.       Лаборант не ответил сразу. Он провёл пальцами по гладкой поверхности стола, будто рисуя невидимый узор. Под его прикосновением загорались слабые голубоватые символы, которых она раньше не видела. — «Это место называется «зал отдыха»», — сказал он, его голос был ровным, как дикторский, зачитывающий справку. — «Здесь можно покушать, поговорить, или просто отдохнуть».       Отдохнуть. Слово казалось абсурдным, насмешкой. Пока он говорил, с потолка, абсолютно бесшумно, спустилась тонкая механическая рука на гибком сочленении. Она держала поднос. На подносе лежала порция чего-то зелёного и влажного, с вкраплениями ярких цветов — салат. Рука поставила поднос аккурат перед ней на стол и так же бесшумно скрылась в потолке. За’кира невольно отпрянула, её плечи дёрнулись. Никто в зале даже не посмотрел на это. Для них это было обыденностью. Лаборант наблюдал за её реакцией, его глаза фиксировали испуг, напряжение. — «Хочешь есть?» — спросил он, указывая взглядом на салат.       Вопрос повис в воздухе. Это была не еда, поданная за послушание. Это было предложение. Участие в ритуале этой странной, искусственной нормальности. Поесть в «зале отдыха». Как все. Она посмотрела на свежие, хрустящие листья, на капли влаги на них. Это выглядело аппетитно. Настояще. Но её горло сжалось. Принять это — значило принять всё остальное. Принять, что это её новая реальность. Зал отдыха. Салаты. Столы. И тихие, покорные люди вокруг.       Молчание затянулось. Она смотрела на салат, а затем на его бесстрастное лицо. Еда пахла свежестью, землёй, которой она не чувствовала тысячелетия. Этот запах был слаще и опаснее запаха жареного мяса. Он пах не подачкой, а… нормальностью. И именно это было самым пугающим.       Её пальцы, всё ещё сплетённые на груди, медленно разжались. Она кивнула, один резкий, короткий кивок, больше похожий на судорогу. Не доверяя своему голосу. Она взяла вилку — странный, легкий предмет с тремя тонкими зубцами. Движения её были неуверенными, скованными. Она наколола бледно-зелёный лист, поднесла ко рту. Хруст оглушительно громко отозвался в её чутких ушах. Вкус был ярким, водянистым, чуждым.       Она ела медленно, механически, чувствуя, как каждый кусок падает в желудок, наполненный тревогой.       Лаборант наблюдал. Он не ел. Он поднёс к губам небольшую чёрную чашку, из которой поднимался лёгкий пар и исходил горьковатый, терпкий запах. Он сделал небольшой глоток, и его лицо не дрогнуло. Казалось, даже это он делал для сбора данных — «реакция на кофеин у субъекта-наблюдателя».       Он поставил чашку. Звук фарфора о пластик был тихим, но чётким в почтительной тишине, установившейся между ними. — «Я понимаю, как всё это выглядит для тебя», — произнёс он на её языке, и в его голосе впервые появился намёк на что-то, отдалённо напоминающее… эмпатию? Нет. Скорее, интеллектуальное признание факта. — «Но мы правда не хотим тебе вреда». Она не подняла глаз, уставившись в тарелку с салатом. Эти слова были гладкими, отполированными, как галька. И такими же холодными.       Он сделал паузу, давая им осесть. Потом продолжил, его голос приобрёл оттенок научной констатации, словно он зачитывал отчёт. — «Ты сказала, что ты эльф. Мы проверили информацию. И твой вид… исчез тысячи лет назад». Вилка в её руке замерла на полпути ко рту. Не из-за слов «исчез». Она и сама это понимала, глядя на ад за стеклом. А из-за фразы «мы проверили информацию». Это значило, что они где-то нашли эти данные. Что её народ, её мир — не стёрты полностью.       Они стали историей. Артефактом. Предметом изучения. Он видел её реакцию. Видел, как застыли мышцы её руки. — «Я приложил много усилий, чтобы выучить твой язык», — сказал он, и в этом не было хвастовства, лишь констатация затраченного ресурса. — «Только так я смогу объяснить тебе всё, что здесь происходит».       И затем, заключительный, самый опасный крючок. Идеально заточенный и поданный с ледяным спокойствием: — «И когда ты будешь готова, я отвечу на все твои вопросы». Он не предлагал свободу. Он не предлагал вернуть её домой. Он предлагал объяснения. Знание. Понимание. Для существа, вырванного из своего времени, оглушённого и потерянного, это было сокровищем. И он знал это.       Он отпил ещё глоток своего чёрного напитка, давая ей переварить не салат, а его слова. За’кира медленно опустила вилку. Она больше не могла есть. Внутри всё сжалось. Ненависть и недоверие боролись с всепоглощающей, жгучей жажды понять. Он предлагал карту этого ада. И чтобы получить её, нужно было всего лишь… поверить. Принять его правила. Сдать последние остатки сопротивления.       Она сидела, уставившись в тарелку с наполовину съеденным салатом, и впервые за всё время её глаза наполнились не яростью и не слезами, а тихим, леденящим ужасом от осознания, что её могут сломать не болью, а правдой.       Тишина повисла между ними, густая и натянутая, как струна. Он не давил. Он просто сидел, попивая свой горький напиток, позволяя семенам, что он бросил в трещины её сознания, прорастать. Он наблюдал, как её взгляд, устремлённый в пустоту, становится не таким остекленевшим, в нём появляется глубина — мучительная, болезненная работа мысли.       Через минуту, отмеренную с идеальной точностью, он поставил чашку. — «Помнишь дорогу до своей комнаты? Сможешь дойти?» — спросил он. Его голос был лишён испытательного тона. Это был чисто практический вопрос, но в нём заключалась бездна смысла. Он отпускал её. Доверял ей найти дорогу назад. В её клетку. Это был тест на послушание, замаскированный под доверие.       Она медленно подняла на него глаза. В её тёмных, почти чёрных зрачках плескалась буря из страха, недоверия и той самой ядовитой надежды. Она кивнула. Снова тот же резкий, скупой кивок. Да. Она помнила. Этот белый, бесконечный лабиринт врезался в память кровавыми воспоминаниями. — «Тогда я пойду доделывать свою работу, а ты отдыхай», — произнёс он, поднимаясь. Его движения были плавными, лишёнными всякой угрозы. Он просто уходил. Оставляя её здесь. Одну. Среди этих тихих, безликих людей и призрачной иллюзии выбора.       Он не оглянулся. Его белый халат скрылся в проёме двери, и она снова шипнула закрылась. За’кира осталась сидеть. Ошеломлённая. Парализованная. Вокруг тихо гудели разговоры, скреблись вилки по тарелкам. Никто не смотрел на неё. Она была невидимкой. Свободной и одновременно заключённой в самый изощрённый капкан — капкан нормальности.       Её пальцы снова потянулись к вилке. Она медленно, почти автоматически, поднесла ко рту очередную порцию салата. Листья хрустели, но вкус был словно ватным. Её ум отказывался обрабатывать ощущения. Он был занят другим. «...твой вид исчез тысячи лет назад...» «...я отвечу на все твои вопросы...» «...отдыхай...»       Она доела салат до последнего листика. Не из-за голода. Из-за необходимости сделать что-то нормальное, что-то, что удержало бы её от того, чтобы сжаться в комок под столом и завыть от ужаса и бессилия. Перед ней стояла пустая тарелка. Символ её нового существования. Аккуратная, чистая, безвкусная.       Она медленно поднялась. Ноги немного дрожали. Она обвела взглядом зал. Никто не обратил на неё внимания. Она сделала первый шаг. Затем другой. Она шла к выходу, и её босые ступни отдавались глухим стуком в её собственных ушах, заглушая тихий гул зала. Она шла по коридору, и белые стены, казалось, смыкались за ней, ведя её обратно. Не потому что вели, а потому что другого пути у неё не было. Он знал это. Она теперь тоже это знала.       Она дошла до своей комнаты. Дверь бесшумно открылась перед ней, почуяв её приближение, и так же бесшумно закрылась, когда она переступила порог. Она стояла посреди своей клетки. В комбинезоне. Сытая. Непривязанная. И от этого осознания её вдруг пронзила такая тоска, такая леденящая пустота, что она медленно опустилась на колени на холодный пол, обхватила себя руками и замерла, не в силах издать ни звука.       Он дал ей еду. Дал ей прогулку. Дал ей надежду на ответы. И он отнял у неё всё, что у неё оставалось — её ярость. Следующий цикл света в потолке начался так же беззвучно, как и предыдущие. За’кира уже не металась по клетке. Она сидела на койке, спиной к стене, и смотрела на свои руки, облачённые в серый техно-текстиль. Ожидание стало новой формой пытки — менее острой, но более гнетущей.       Шипение двери заставило её лишь поднять взгляд. Он стоял на пороге, такой же неизменный. — «Хочешь выйти? Пройтись», — спросил он, и это прозвучало не как вопрос, а как риторическое утверждение. Он знал ответ. Она знала, что он знает.       Она молча кивнула и поднялась. Ритуал повторялся. Но сегодня, выйдя в коридор, он повернул не в сторону того зала с призраками, а в противоположную. Её ступни на мгновение прилипли к полу. Незнакомое направление. Новый страх, свежий и острый. Но она сделала шаг. И ещё один. Следовать за ним стало её новой, унизительной ролью.       Коридор сужался, потолок стал ниже. Стены сменили белый глянец на матовый тёмно-серый металл. Воздух стал другим — он вибрировал, в нём чувствовался лёгкий сквозняк и чуждый, химический запах, который щекотал ноздри и отдавал металлом на языке. Впереди показалась ещё одна дверь, но не раздвижная, а массивная, герметичная, с тяжёлым штурвалом по центру. Лаборант приложил ладонь к панели сбоку. Раздался щелчок, и механизмы с глухим стуном повернули штурвал. Дверь отъехала в сторону. И тогда её ударило.       Не свет. Не звук. А пространство. Бесконечное, оглушительное, давящее пространство. Она замерла на пороге, вжавшись в косяк, сердце бешено заколотилось. Перед ней была смотровая площадка, огороженная прозрачным, но ощутимо твёрдым барьером. И за ним… За ним не было стен. Не было потолка. Только необъятное, грязно-багровое небо, прошитое молниями смога, и бескрайнее море света, металла и движущихся точек внизу. Ветер, настоящий, живой ветер, рвал её волосы и комбинезон, принося с собой какофонию запахов: гарь, озон, кислотную сладость выхлопов, пыль и что-то незнакомое, почти органическое. Гул мегаполиса был физическим давлением на барабанные перепонки — низкочастотный рокот, в который вплетались сирены, рёв двигателей и далёкие, нечитаемые крики.       Это был не вид из окна. Это было погружение. Её вырвало из замкнутого пространства и швырнуло в эпицентр чудовищного, живого механизма. За’кира отшатнулась, её тело напряглось, готовое к бегству. Глаза, широко распахнутые, не могли сфокусироваться, хватая то блики на башнях, то движение летающих аппаратов, то бездну внизу. Инстинкты, выработанные в тесных туннелях, кричали об опасности, о падении, о невозможности такого масштаба. Лаборант не тянул её. Не подталкивал. Он вышел на площадку и встал у перил, повернувшись к городу спиной. Он смотрел на неё. Его белый халат трепетал на ветру. Он ждал. Он давал ей время на то, чтобы её психика перемолола этот шок. Он изучал её реакцию так же, как изучал её слёзы — с холодным, научным интересом. Прошли секунды. Минуты. Её дыхание, сначала перехваченное, стало глубже. Она не осмеливалась сделать шаг вперёд, но уже и не пятилась. Она просто стояла, впитывая это всем существом — каждым порывом кожи, каждым волоском на затылке, каждым нервным окончанием.       И затем, медленно, словно против своей воли, она сделала шаг. Ещё один. Она вышла из укрытия дверного проёма на открытую площадку. Ветер сразу обнял её, холодный и требовательный. Звук обрушился с новой силой. Она непроизвольно прижала руки к груди, но не от страха, а пытаясь удержать в себе этот вихрь ощущений.       Лаборант, видя, что первый шок прошёл, медленно повернулся. Он не смотрел на неё. Он повернулся лицом к городу, к этому металлическому Левиафану, и раскинул руку в немом жесте, словно говоря: «Смотри. Это оно. Это — сейчас». Он стоял, безмолвный проводник в апокалипсис, позволяя ей впитывать ужас и величие мира, который стал её новой реальностью. Он не предлагал утешений. Он просто констатировал факт своим молчаливым присутствием. Факт того, что бежать некуда. Что её прошлое мертво. И что единственный, кто может хоть как-то объяснить ей это безумие, — это он.       Ветер свистел в ушах, завывая между стальными фермами площадки. За’кира стояла, вцепившись пальцами в холодный, гладкий барьер. Графитовый комбинезон не защищал от леденящей пустоты, разверзшейся перед ней и внутри неё. Она чувствовала головокружение, её желудок сжимался от высоты и масштаба. Его голос прозвучал негромко, но с той же чёткой, безжизненной артикуляцией, пробиваясь сквозь городской гул. Он не кричал. Он просто констатировал, и каждое слово падало в её сознание, как камень в бездонный колодец. — «Мы не знаем точное время, но примерно три, может четыре тысячи лет прошло с твоего времени до сегодняшнего дня».       Тысячи лет. Воздух перехватило в груди. Числа не имели смысла. Это была абстракция, слишком огромная, чтобы её осмыслить. Это была вечность. За это время могла высохнуть подземная река, рассыпаться в пыль гора, исчезнуть солнце и звёзды. И её народ. Её дом. Всё. Она невольно обхватила себя руками, пытаясь сдержать внутреннюю дрожь. Ветер теперь казался ледяным, выдувающим из неё последние остатки тепла.       Он продолжал, его голос был ровным, как дикторский, зачитывающий отчёт о катастрофе. — «Тебя нашли в земле, когда производили раскопки для очередной стройки». В земле. Не в величественной гробнице. Не в зале предков. В земле. Как артефакт. Как помеху для стройки. Унижение было таким же острым, как и ужас. Её последним пристанищем была яма на пути у этих существ к их очередному металлическому улью. Он сделал паузу, позволив ей переварить это. Его глаза за стёклами очков видели, как побелели её костяшки на сжатых руках, как замедлилось её дыхание. — «Это Найт-сити. Город людей». Он произнёс это с лёгким ударением, словно представляя её новому хозяину. Вот твой мир. Он принадлежит им. И она — всего лишь незваный, выкопанный из-под земли гость. И заключительный аккорд, объясняющий всё и не оставляющий никакой надежды: — «Мир сильно изменился с твоего времени. Сейчас всем правит наука. Технологии». Он не сказал «магия», «боги», «сила рода». Он сказал «наука» и «технологии». Те самые силы, что держали её в клетке, что оживили механическую руку, что подняли эти башни к небу. Силы, абсолютно чуждые и всесильные в этом новом мире. Силы, против которых её клинки и ярость были бесполезны.       За’кира не закричала. Не заплакала. Она просто стояла, прижавшись лбом к прохладному барьеру, глядя в тошнотворную бездну города. Его слова отзывались в ней глухим эхом, выжигая последние островки сопротивления. Он не угрожал. Он просто рассказывал. И это было страшнее любой пытки. Тысячи лет. Раскопки. Город людей. Наука. Технологии.       Она закрыла глаза, но это не помогло. Она всё так же чувствовала вибрацию мегаполиса через барьер, слышала его рёв, вдыхала его ядовитое дыхание. Он подарил ей не прогулку. Он подарил ей приговор. Огласил его спокойным, ровным голосом на её родном языке. И теперь молча ждал, наблюдая, как рушатся последние стены её старого мира, оставляя её один на один с холодным, технологичным кошмаром настоящего.       Её мир сузился до вибрации холодного барьера под лбом и оглушительного гула в ушах. Тысячи лет. Пыль. Власть машин. Слова лаборанта висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые. Она чувствовала, как её идентичность, и без того потрёпанная, рассыпается в прах, уносимый ветром Найт-Сити.       И тогда его голос прозвучал снова. Тот же ровный, откалиброванный тон, но с новой, чужеродной нотой. С нотой… псевдо-утешения. — «Ты здесь не чужая, а они тебе не враги». Ложь была настолько вопиющей, что её глаза сами распахнулись. Не враги? Существа, что выкопали её, как кость, заперли в клетке, изучали, ломали голодом и манипуляциями? Они определение врага. Он видел её взгляд, полный немого ужаса и непонимания, и продолжил, как будто зачитывая прописные истины. — «Здесь живут много людей. Многие из них необычны».       Он сделал лёгкий жест рукой в сторону города, этого бескрайнего муравейника. Смотри, сколько тут таких же уродцев, как ты. Ты не особенная. Это не было утешением. Это было приравнивание её к стаду, стирание последних следов её уникальности, её наследия дроу. Затем его голос приобрёл лёгкий, почти мечтательный оттенок. Самый опасный из всех. — «Так что ты тоже будешь здесь своей. Может, даже сможешь стать наёмником, у тебя явно к этому есть талант».       В этот момент уголки его губ дрогнули. Это не была улыбка человека. Это был механический гримас, симуляция одобрения, рассчитанный на подсознание. Он видел её ярость, её навыки убийцы, и он… одобрял их. Он видел в них не угрозу, а потенциал. Потенциал для использования. И заключительный аккорд, самый циничный: — «Поставишь себе пару усилений, и тогда точно станешь своей».       Усилений. Киберимплантов. Вставить в её плоть, в её священное тело, куски металла и кремния. Осквернить себя технологией, что правила этим миром. Стать гибридом, монстром, чтобы «стать своей». Чтобы соответствовать. Её тошнило. Слюна во рту стала густой и горькой.       Он давал ей не надежду. Он предлагал ей сделку с дьяволом. Предать своё тело, свою сущность, окончательно и бесповоротно, в обмен на место в самом низу этой новой пищевой цепи. Стать наёмником. Орудием. Псом на побегушках у людей.       И чтобы принять эту сделку, нужно было сделать последний шаг: — «Но тебе нужно выучить их язык». Отказаться от последнего клочка себя. От языка, на котором пели колыбельные её предки, на котором произносили боевые кличи. Выучить этот гортанный, грубый рык, на котором отдавали приказы её тюремщики.       Он стоял и ждал. Он не давил. Он просто бросил эту мысль в её разум, как семя в благодатную почву отчаяния. Он знал, что оно прорастёт. Что голод, страх и всепоглощающее одиночество сделают за него всю работу. За’кира оторвалась от барьера. Её лицо было пепельно-серым, даже сквозь природный лиловый оттенок кожи. Она больше не смотрела на город. Она смотрела сквозь него, в никуда.       Он повернулся и молча пошёл назад, к двери. Он знал, что на сегодня доза реальности была исчерпана. Он оставил её на смотровой площадке одну — крошечную, затерянную фигурку на фоне безумного мира будущего, с ядовитым семенем надежды на интеграцию, медленно отравляющим её изнутри.       Месяцы в Найт-Сити не лечат. Они стирают. Они шлифуют острые углы боли и ярости, превращая их в гладкие, холодные камни принятия. Для За’киры Ве’лар это не было капитуляцией. Это была тактическая перегруппировка. Погибнуть — было неприемлемо для воина дроу. Бежать — было некуда. Оставался единственный вариант: адаптироваться. Выжить. И выжить означало играть по их правилам, пока не появится шанс диктовать свои. Её комната перестала быть клеткой. Она стала казармой. Утилитарным пространством для сна, анализа и планирования. На столе, рядом с подносом с едой (теперь ей приносили и мясо, и странные синтетические батончики, которые она ела без удовольствия, но с пониманием их необходимости), лежал лингва-чип. Маленькое, блестящее устройство, которое она прикладывала к виску каждое утро, пока чужая речь не начала складываться в обрывочные, а затем и во всё более чёткие смыслы. Язык людей был грубым, примитивным, лишённым изящных щелчков и придыханий элуарского. Она учила его с холодной, безрадостной determination, как учат устройство вражеской ловушки. И была цена. Самая высокая.       Она сама пришла к нему. К Лаборанту. Стояла перед ним с прямой спиной, но опущенным взглядом. — «Я хочу имплант», — выдохнула она на ломаном, но уже понятном ему языке. — «Оружие. Скрытое». Он не улыбнулся. Не кивнул. Он лишь поднял на неё свой бесстрастный взгляд и ответил на её родном языке, словно проверяя, не забыла ли она: — «Чтобы стать своей?»       Она не ответила. Молчание было её единственным оружием. Процедура была быстрой и безболезненной благодаря анестезии. Но когда препараты отступили, она чувствовала это постоянно. Инородное тело. Холодок сплава под кожей левого предплечья. Лёгкий, едва уловимый гул, когда она концентрировалась. Скрытый складной клинок. Изящный, смертоносный, технологичный. Осквернение плоти во имя выживания. Она смотрела на свою руку и чувствовала тошнотворную смесь отвращения и благодарности.       Теперь её выпускали. Без сопровождения. Первый раз, выйдя на улицу не на смотровую площадку, а через главные ворота комплекса, её чуть не снёс ревом и светом налетевший грузовик. Запахи ударили в нос — не фильтрованные, не знакомые. Грязь, пот, дешёвая парфюмерия, жареная уличная еда и вездесущая гарь. Люди (и не совсем люди) толкались, кричали, смеялись. Неоновые вывески мигали, проецируя рекламу прямо на сетчатку глаза.       Она стояла, вжавшись в стену, как когда-то вжалась в косяк двери. Но теперь её рука инстинктивно потянулась к предплечью. К холодному утешению спрятанного лезвия. Прошли недели. Она научилась ходить, не привлекая внимания. Её высокий рост и лиловая кожа всё ещё вызывали взгляды, но в Найт-Сити видали и не такое. Она изучала районы. Запомнила, где торгуют оружием (настоящим, не тем, что встроено в плоть). Вычислила, где собираются такие же отбросы, как она — наёмники, кибер-воры, информационные брокеры. Она слушала их разговоры, ловя обрывки на своём ещё неуверенном языке. Улавливала имена, названия корпораций, намёки на тёмные дела.       Она гуляла. Каждый день. Методично, как делала когда-то разведку в подземных туннелях. Но теперь разведка была её единственной миссией. Она впитывала яд этого города, чтобы выработать к нему иммунитет. Она училась его языку не только слов, но и правил: сила, кредиты, информация. Циничных и простых.       Утро не приносило света, лишь смену оттенков неона за окном на серый, кислотный рассвет. Дверь открылась без предупреждения. Лаборант вошёл. Он больше не носил белый халат. Теперь на нём был простой тёмный комбинезон, почти такой же, как у неё. Прогресс. — «Мы хотим провести тебе боевую тренировку», — сказал он на языке людей. Его акцент всё ещё был заметен, но слова были чёткими, командно-информационными. Он больше не обращался к ней на элуарском. Ритуал был окончен. Она стала частью системы.       Она лишь кивнула, откладывая лингва-чип. Ни страха, ни любопытства. Лишь готовность. Тренировочный зал был огромным, похожим на ангар. Воздух пах озоном, потом и металлом. По периметру стояли механические манекены, испещрённые метками от попаданий. В центре — несколько человек в облегающих, модулированных боевых костюмах. Их лица скрывали шлемы с визорами, мерцающими данными.       Лаборант протянул ей предмет. Не оружие. Резиновую дубинку, грубую имитацию меча, тускло-чёрную и нелепо лёгкую в её руке. — «Ты будешь сражаться этим. Чтобы не убить их», — произнёс он, и в его голосе не было иронии. Только констатация протокола. «Субъект демонстрирует повышенную летальность. Необходимо снизить ущерб для персонала».       Один из бойцов шагнул вперёд. Невысокий, гибкий, в броне с синими акцентами. Шлем с визором был усеян сенсорами, похожими на множественные фасеточные глаза насекомого. Боевая стойка была идеальной, энергощит на предплечье уже гудел, готовый к поглощению удара.       За’кира оценила её взглядом, холодным и быстрым, как у сканера. Уязвимости: суставы, шея под краем шлема, точки соединения брони. Её собственное тело было легким, без защиты, лишь комбинезон и скрытый клинок в левом предплечье, о котором никто, кроме Лаборанта, не знал.       Она не приняла стойку. Не стала демонстрировать намерений. Она просто двинулась. Не с рёвом, а с тихим выдохом. Её босые ступни бесшумно скользнули по полированному полу. Она не делала замаха. Резиновая дубинка в её руке была не оружием, а точкой приложения силы.       Девушка-боец среагировала молниеносно, выставив щит, ожидая прямого удара. Удара не последовало. За’кира, будто не замечая преграды, сделала короткий шаг в сторону, её тело изогнулось, и конец дубинки с коротким, хлёстким движением пришелся не по щиту, а по боковой части шлема, прямо по скоплению сенсоров. Тык. Глухой, негромкий звук.       Девушка дёрнула головой, сенсоры на мгновение ослепли. Этого мгновения хватило. За’кира уже была внутри её периметра защиты. Локоть — в солнечное сплетение, не с целью пробить броню, а чтобы вышибить воздух. Колено — по внутренней поверхности бедра, чтобы нарушить равновесие. Дубинка снова мелькнула, ударив по запястью, держащему щит. Пальцы рефлекторно разжались.       Всё заняло три секунды. Без лишних движений. Без единого звука, кроме глухих ударов по броне и сдавленного выдоха бойца. Девушка откатилась назад, её движения потеряли уверенность, визор мигал, пытаясь перезагрузиться. Она смотрела на За’киру не со злостью, а с шоком и пересчитанным уважением.       За’кира не продолжила атаку. Она просто отступила на шаг, вернувшись в нейтральную позицию. Резиновая дубинка висела в её расслабленной руке как плеть. Её дыхание было ровным. В её глазах не было торжества. Была лишь пустота и лёгкая досада, что это не настоящий бой. Что её сдерживают.       Лаборант, стоявший у стены, не аплодировал. Он внёс запись в свой планшет. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках его губ читалось нечто, что могло сойти за профессиональное удовлетворение. Он не видел перед собой воина. Он видел исправно работающий инструмент. Остро заточенный и готовый к применению. Лаборант наблюдал, как она возвращает дыхание в норму. Холодный, экономичный бойцовый алгоритм, а не ярость. Именно это он и хотел видеть. — «Готова завтра пойти с ними на боевое задание?» — спросил он, всё на том же чужом языке. Вопрос был формальностью. Он уже видел ответ в её позе, в пустом, готовом ко всему взгляде.       Она кивнула. Одним резким, коротким движением подбородка. Да. Она была более чем готова. Резиновая дубинка и сдерживающие правила душили её. Кровь дроу, долго дремавшая под слоем шока, обучения и отчаяния, требовала настоящего боя. Настоящей крови.       На следующий день она стояла у бронетранспортёра. Боевой костюм — не форменный, а подобранный из арсенала: чёрные сапоги до колена, плотная тканево-полимерная куртка с жёсткими наплечниками, скрывающими ключицы. Ей предложили шлем с тактическим визором, полным данных. Она отказалась. Её чуткие уши и ночное зрение были её оружием, а нечитаемое лицо — её доспехом.       Рядом была та самая девушка-солдат. Её шлем теперь был с новыми, непомутнёнными сенсорами. Она представилась позывным «Сойка». Её голос из динамика звучал собранно, но с лёгкой нотой напряжения. — «Держись позади. Следуй моим указаниям. Зачистка по протоколу: тихо и быстро», — отдала она приказ, проверяя оружие.       За’кира молча кивнула. Её пальцы сжали эфес настоящего, боевого клинка — длинного, с матовым лезвием, без каких-либо излишеств. Он был тяжёл и надёжен. Бронетранспортёр высадил их у подножия заброшенного небоскрёба. Задание: зачистка от бандформирований, устроивших там лабораторию по синтезу дизайнерских наркотиков. Дверь была взломана. Внутри пахло плесенью, химикатами и мочой. «Сойка» вошла первой, прижавшись к стене, её визор сканировал помещение, вырисовывая тепловые контуры. — «Два. Слева. На втором этаже», — её шёпот был едва слышен.       В этот момент За’кира перестала её слышать. Что-то щёлкнуло внутри. Не имплант. Нечто древнее, дикое, спавшее тысячи лет. Запах опасности, близкой крови, замкнутого пространства — всё это слилось в один первобытный клич в её крови.       Её глаза, всегда такие тёмные, будто вспыхнули изнутри. Не метафорически. Её зрачки загорелись ядовитым, кроваво-огненным светом — наследие её расы, проявление ярости, которую так долго сдерживали. Она не побежала. Она рванула. Бесшумная тень в полумраке коридора. — «Стой! Чёрт!» — шипение «Сойки» прозвучало у неё за спиной, но было уже слишком поздно.       За’кира ворвалась в комнату на первом этаже, где двое бандитов с рассеянным вниманием копались в проводах. Они даже не успели понять, что происходит. Клинок в её руке свистнул один раз. Коротко, точно. Горло первого располосовалось, и кровь хлынула на прогнившие обои тёмным фонтаном. Второй, обернувшись, успел вскрикнуть и поднять обрез. За’кира была уже рядом. Её свободная левая рука рванулась вперёд, и с тихим ш-ш-ш-так из под кожи предплечья выскочил складной клинок, блеснув в тусклом свете. Он вошёл бандиту под челюсть и вышел через рот, заставив его вопль захлебнуться в кровавой пене. «Сойка» ворвалась в комнату через секунду, с примкнутым к плечу оружием. Она замерла на пороге. Всё было кончено.       За’кира стояла посреди комнаты, её грудь чуть вздымалась. Клинок в её руке и клинок в её предплечье были покрыты алой кровью, тяжёлые капли падали на пол. Её глаза, всё ещё пылающие адским светом, медленно обернулись на напарницу. В них не было ничего человеческого. Лишь холодная, хищная удовлетворённость. Снаружи, из окон верхних этажей, донеслись крики, выстрелы, звуки начинающейся суматохи. Их обнаружили.       Но За’кира уже не слышала этого. Она повернулась к выходу из комнаты, её взгляд устремился вглубь здания, на лестницу, ведущую наверх. К новым целям. «Сойка» не стала её останавливать. Она лишь медленно, с ледяным ужасом и странным восхищением, опустила своё оружие. Она поняла, что её роль сегодня — не командира, а свидетеля.       Она осталась стоять в комнате, залитой кровью, и слушала, как наверху один за другим обрываются крики. Тёмные окна заброшенного небоскрёба на мгновение освещались изнутри алыми всплесками, будто кто-то зажигал и тут же гасил кровавые фонари. Окна покрывались новыми брызгами. Зачистка шла по плану. Но не по протоколу Сойки.       По плану, написанному тысячи лет назад в бесконечном мраке подземных городов. Тишина на верхних этажах была оглушительной. Её нарушали лишь тихий скричок брони «Сойки», да мерный стук капель — то ли конденсата с труб, то ли крови, стекающей с потолка. Она продвигалась медленно, переступая через тела. Они были не просто убиты.       Они были изувечены. Расчленены с почти хирургической точностью и дикой, нечеловеческой яростью. Воздух был густым и медным от запаха свежей крови и содержимого кишечника.       «Сойка» шла, ведя стволом по пустым коридорам, её сенсоры выискивали тепловой след, движение, что-либо. Но было тихо. Слишком тихо. Как после бури. Она нашла её на последнем, самом верхнем этаже, в бывшем офисе с панорамными окнами, теперь покрытыми грязью и кровавыми брызгами. За’кира стояла спиной к входу, слегка сгорбившись, опираясь руками о стеклянный стол, залитый алым. Её спина вздымалась в быстром, глубоком ритме. Вся её фигура, от взъерошенных белых волос до сапог, была забрызгана тёмными пятнами. Она тяжело дышала, пар вырывался из её приоткрытого рта в холодном воздухе помещения.       «Сойка» замерла на пороге, её шлем мгновенно просканировал фигуру дроу. Показатели высветились на её визоре: учащённое, поверхностное дыхание. Адреналин зашкаливает. Но… пульс. Пульс был ровным, сильным, почти медитативным. Не как у существа в состоянии шока или паники. Как у того, кто достиг… пика. И в этот момент За’кира издала звук.       Это не был крик боли. Это был низкий, хриплый, почти животный стон, вырывающийся из самой глубины её существа. Её тело вдруг резко выгнулось в неестественной судороге, колени свелись вместе, напрягшись до дрожи. Пальцы впились в стеклянную столешницу с такой силой, что оно треснуло.       Затем напряжение спало. Она обмякла и безвольно сползла на пол, в лужу чужой крови, её конечности раскинулись, а голова откинулась назад, обнажив длинную шею. Из её горла вырвался тихий, прерывивый выдох — смесь облегчения и истощения. «Сойка» стояла, парализованная. Её тактический анализ рухнул, уступив место чистому, первобытному непониманию. Ранена? Нет. Сенсоры не показывали новых повреждений, кроме уже затянувшихся царапин.       Медленно, почти против воли, она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её бронированные сапоги мягко шли по липкому полу. Она присела на корточки рядом с распластанным телом дроу, всё ещё пытаясь оценить ситуацию. И тогда она всё поняла.       Запах. Помимо крови, пота и смерти, в воздухе витал другой, густой, мускусный, животный аромат. Он исходил от За’киры. От области между её бёдер, где тёмная ткань комбинезона была пропитана чем-то более тёмным, чем кровь, и блестела влагой в тусклом свете.       За’кира лежала с закрытыми глазами. На её обычно напряжённом и яростном лице застыло выражение блаженного, почти трансового отрешения. Её губы были приоткрыты, грудь всё ещё высоко и ровно поднималась. Это была не агония. Это была сильная, чистая, природная разрядка. Оргазм. Достигнутый не в объятиях любовника, а в объятиях смерти. Убийство последнего противника не было для неё работой. Оно было кульминацией. Актом предельной, экстатической близости с её истинной природой. «Сойка» медленно выпрямилась, отступая. Её собственное дыхание сбилось. Это было отвратительно. Это было пугающе. Это было… интимнее, чем любое насилие, которое она видела. Она была свидетельницей не бойни, а самого тёмного, самого приватного ритуала существа из другого мира.       Она смотрела на За’киру, лежащую в луже крови и собственного удовольствия, и понимала, что между ними лежит не просто пропасть рас и технологий. Между ними лежала бездна опыта. Она была солдатом. А За’кира Ве’лар была хищником, для которого убийство было не долгом, а высшим наслаждением.       Возвращение на базу было стерильным, безэмоциональным ритуалом. Датчики, сканеры, шипение дезинфекционных аэрозолей. За’кира молча сдала окровавленный боевой костюм, её движения были отточенными, автоматическими. Охранник на проходной бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд — не восхищения, а лёгкой опаски. Слухи, как и кровь, распространяются быстро.       Она прошла по знакомым белым коридорам, не встречая ничьих глаз. Но внутри всё было иначе. Впервые за долгое время она не чувствовала себя ни пленницей, ни ученицей, ни подопытным животным. Она чувствовала… живой. Каждая клетка её тела пела от пережитого напряжения, от адреналина, нашедшего свой дикий, первобытный выход. В груди, под рёбрами, теплилось странное, почти забытое чувство. Удовлетворение? Да. Но не только. Это была радость. Чистая, нефильтрованная, животная радость от того, что она была тем, кем родилась быть — идеальной, смертоносной машиной для убийства.       Она вошла в свою комнату. Дверь закрылась, и наступила тишина. Только тут она позволила себе выдохнуть. Запах крови, пота и смерти всё ещё прилипало к ней, как вторая кожа. Сладковатый, мускусный аромат её собственного экстаза смешивался с этим, напоминая о пике.       Она скинула с себя остатки одежды — простой чёрный топ и штаны, под комбинезоном. Её тело, всегда бывшее инструментом, оружием, сейчас выглядело иначе. Мускулы, очерченные под бледно-лиловой кожей, были расслаблены, но всё ещё излучали силу. Шрамы, старые и новые, казались не уродством, а боевой росписью. Она была… сексуальна. Не в человеческом понимании, а в своём, дроувском — дикая, опасная, пышущая жаром только что пережитого насилия и release. Она вошла в душевую кабину. Вода хлынула с шипением, сначала ледяная, затем обжигающе горячая. Она вскрикнула от неожиданности, и этот звук, отзвук недавней боли и удовольствия, застрял в горле.       Она запрокинула голову, подставив лицо под мощные струи. Вода смывала с неё багровые разводы, смывала запах смерти и секса, унося их в сливное отверстие с тихим бульканьем. Она провела руками по лицу, по шее, по груди, счищая засохшие капли, чувствуя, как под пальцами оживает её собственная, чистая кожа. Она стояла так долго, позволив воде бить в себя, почти болезненно, смывая не просто грязь, а слои страха, унижения, тоски. Она чувствовала, как напряжение последних месяцев покидает её, уступая место странной, глубокой умиротворённости хищника, насытившегося после долгой голодовки. Она намылила тело, и пена стала белой, невинной, скрывая её шрамы и силу. Она мылила волосы, и запах шампуня, химический и безликий, наконец перебил последние воспоминания о бойне.       Но внутри теплое, тлеющее чувство удовлетворения не угасало. Оно грело её изнутри. Она улыбнулась. Резко, некрасиво, оскалившись, как дикий зверь. Это была не улыбка счастья. Это была улыбка победы. Победы над обстоятельствами, над этим миром, над самой собой.       Она вышла из душа, запотевшее зеркало отразило её фигуру — мокрую, голую, сияющую чистотой и дикой, неукрощённой силой. Она поймала свой взгляд в отражении. Глаза больше не горели адским огнём. Они были спокойными, тёмными, глубокими, как озёра в подземных пещерах. Но в их глубине таилось знание. Знание того, на что она способна. И какое наслаждение это ей приносит.       Впервые за долгое время она легла в свою койку и не видела перед собой белого потолка тюрьмы. Она видела всплески крови на тёмных стенах и чувствовала эхо своего крика, смешанное с тихим, довольным вздохом. И это эхо убаюкало её, унося в глубокий, без сновидений, исцеляющий сон воина, вернувшегося домой после долгой и удачной охоты.       Месяцы в Арасаке не прошли даром. Они выковали из сломленной пленницы и сырого, яростного таланта нечто новое. Нечто элитное и смертоносное. Её тело больше не было просто её телом. Под кожей, сохранившей свой лиловый оттенок, теперь скрывался слой синтетической брони — лёгкий, гибкий, способный остановить пулю среднего калибра. Каждое движение отдавалось едва уловимым усилием мускулов, привыкающих к новому весу. Она стала крепче, устойчивее. Живым орудием.       Её руки… руки были её гордостью и её проклятием. В каждое предплечье был вживлён новый клинок из адамантиевой стали. Они были тоньше, острее, легче прежних. Они выскакивали с едва слышным ш-ш-так, почти невесомые и смертельные. Она могла перерубить ими ствол винтовки, разрезать бронежилет, как бумагу. По ночам ей иногда чудился их холодок, даже когда они были убраны. Они стали частью её. Продолжением её ярости.       Самой большой уступкой стал визор. Она ненавидела его. Ненавидела искажение периферийного зрения, поток данных, постоянно бегущий по краю обзора. Но её удалось убедить. Он защищал от вспышек, дыма, пыли. Его сканер выискивал тепловые следы, слабые места в броне, предугадывал движения противника. Это было тактическое преимущество. И в конце концов, она сдалась. Теперь её лицо скрывалось за узкой, стильной маской из чёрного поликарбоната, за которой сияли её самые страшные глаза — теперь усиленные, всевидящие.       На каждом задании в ней просыпалось нечто большее, чем ярость. Это была тёмная лихорадка дроу. Состояние, в котором её сознание отступало, уступая место древним, отточенным тысячелетиями инстинктам убийцы. Она двигалась с нечеловеческой скоростью и грацией, её клинки пели в воздухе песню смерти. Она не сражалась. Она проводила зачистку.       Её напарники из элитного отряда Арасаки боялись её. Они, кибернетически усиленные ветераны, видели, как она на их глазах превращалась из молчаливой тени в вихрь из стали и ярости. Они видели, что оставалось после её «работы». Они слышали те тихие, довольные звуки, которые она иногда издавала, когда затихала последняя трель тревоги.       Они боялись. Но вместе со страхом приходило и глубочайшее, животное уважение. Они знали — пока «Д» с ними, шансы на выживание взлетают до небес. Она была их тайным оружием. Их гребаным ангелом-хранителем с адамантиевыми когтями. Так она и стала одним из самых ценных активов корпорации Арасака. Бесценным наёмником. Легендой в узких кругах.       А всем её врагам — бандитам, корпоративным спецназовцам, кибер-психопатам — она была известна под коротким, лаконичным, наводящим ужас псевдонимом: Д. Всего одна буква. Вызывающая в воображении образы тьмы, смерти и чего-то древнего, чудовищно сильного, что пришло из глубин времени и теперь работало на японских корпоративных господ.       И когда в темноте Найт-Сити мелькала тень с горящими за визором глазами, а следом обрывались крики и раздавался характерный ш-ш-так выдвигающихся клинков, все понимали — это вышла на охоту Д. И бежать было бесполезно.       Они двигались как тени, отравленные неоном. Четверо бойцов элитного отряда Арасаки в матово-чёрной тактической броне, и среди них — она. Д. Её силуэт выделялся: выше, изящнее, без громоздких панелей на плечах. Лишь обтекаемый шлем-визор и лёгкий комбинезон, под которым угадывалась стальная мускулатура и слой синтетической брони.       Но главное оружие было скрыто внутри. Задание было рутинным для их уровня. «Зачистка». Банда «Коготь Мэнгейза», отбившая у конкурентов небольшую фабрику по синтезу стимуляторов. Место: заброшенный цех в индустриальном районе Найт-Сити. Запах: озон, ржавчина и сладковатый химический душок. — Контур чист. Две точки на втором уровне, у лестницы. Ещё три — в главном цеху, — голос «Сойки» был ровным, лишённым эмоций, отдающимся в общем канале связи. Её шлем с синими акцентами повернулся к Д. — Держись тыла. Береги нас от сюрпризов. Протокол «Тихая ночь».       Д молча кивнула. Её собственный визор был настроен иначе. Он отсекал лишние данные, подсвечивая лишь тепловые контуры, векторы возможных угроз и… что-то ещё. С самого утра в периферийном зрении стоял лёгкий, едва уловимый шум. Словно статичный шепот на краю слуха. Она списала это на помехи от промышленных генераторов. Первые двое бандитов у лестницы даже не успели понять, что смерть пришла. Два сдавленных хрипа, два глухих удара тел о металлические ступени. Один из бойцов Арасаки, позывной «Бульдог», обернулся и одобрительно хмыкнул. Д уже была позади него, её клинки — и в руке, и выдвинутый из предплечья — были чисты. Она двигалась с тихой, пугающей плавностью.       Они вошли в главный цех. Огромное помещение, заставленное ржавеющими реакторами и столбами ржавых труб. Где-то капала вода. Трое бандитов копошились у открытого терминала, их смех грубым эхом отдавался под сводами. — Контроль, — скомандовала Сойка. — Бульдог, слева. Рейдер, прикрой. Д… Она не договорила. Ш-ш-ш-так.       Звук выдвигающихся клинков прозвучал громче обычного. Или это просто в тишине цеха он отозвался с такой металлической ясностью? Д уже не было рядом с ними. Она ринулась вперёд, не дожидаясь приказа. Её визор засек не три, а четыре тепловых контура. Четвёртый спал за ящиками в углу. Но её сознание, отточенное тысячами схваток в темноте, уже не анализировало данные. Оно знало. Она влетела в группу как снаряд. Первый бандит рухнул с рассечённым горлом, даже не успев вынуть ствол. Второй, обернувшись, успел вскрикнуть — и его крик был начисто срезан ударом клинка из предплечья, вошедшим под углом снизу прямо в подбородок. Третий открыл огонь вслепую, пули зазвенели по трубам. — Чёрт! Д, что ты делаешь?! — крикнула Сойка, открывая огонь для подавления. Но Д уже не слышала. Мир сузился до пульсирующей цели. Она увидела, как четвёртый бандит, разбуженный стрельбой, выскакивал из-за укрытия с пистолетом-пулемётом. Её тело среагировало само. Она оттолкнулась от пола, сделав сальто через реактор, и приземлилась прямо перед ним. Её клинок вонзился ему в грудь.       И тут это началось. В её визоре, поверх тактической схемы, на секунду проступил другой образ. Не ржавые трубы, а струящиеся, влажные стены пещеры. Не рёв автомата, а яростный, гортанный клич на элуарском. Запах химикатов и крови смешался с запахом влажного камня, грибов и страха.       Её собственный выдох превратился в низкое, хищное рычание. Она добивала раненого бандита не одним точным ударом, а тремя — быстрыми, яростными, избыточными. Клинки свистели в воздухе, разбрасывая алые брызги по оборудованию. Её движения стали резче, диче. В них проскальзывала не экономичная эффективность солдата, а неистовая, почти экстатическая ярость охотника из глубины веков. — Д! Остановись! Цель нейтрализована! — голос Сойки прозвучал резко, с ноткой команды и… страха.       Д замерла над телом. Её грудь высоко и тяжело вздымалась. Сквозь шум в ушах она слышала не только своё дыхание, но и тот самый шепот — теперь он стал громче, он звучал как наложение десятков голосов, поющих на забытом языке кровавый гимн. Её визор завис. На стекле, поверх цифр и меток, на секунду проступила трещина. Её не было. Это был сбой оптики. Или её разума? — Д… всё в порядке? — Бульдог подошёл ближе, его рука неуверенно потянулась к её плечу.       Она рванулась прочь от его прикосновения, как дикий зверь, приняв боевую стойку. Клинки были нацелены на него. Её палец дрожал на спусковом механизме. — Эй, эй, спокойно, сестра! Свои! — он резко отвёл руку к своему оружию. В её визоре его тепловой контур мерцал. То он был человеком, то его очертания расплывались, превращаясь в нечто хищное, с щупальцами и множеством глаз. Тварь из глубин. Враг. — Отойди от неё, — тихо скомандовала Сойка, её собственный ствол был опущен, но палец лежал на спусковом крючке. Напряжение висело в воздухе, гуще пороховой гари. Д стояла, вся извернувшись, готовая к атаке. Шёпот в её голове нарастал, сливаясь в один навязчивый, требовательный зов: «Кровь. Ещё крови».       И тогда она его услышала. Не в комнате, а снаружи. Сверху. Лёгкий скрежет по металлу. Ещё один. На балках под потолком. Она резко запрокинула голову. Её визор сфокусировался. — Шестой, — её собственный голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом, сорвавшимся с губ. — Что? — не поняла Сойка. — Наверху. Шестой.       Выстрел снайперской винтовки с глушителем чиркнул по трубе рядом с Бульдогом, высекая сноп искр. Прозевали. Все прозевали. Кроме неё. Инцидент был исчерпан. Ярость нашла новый выход. Д уже не было на месте. Она взобралась по трубам с кошачьей ловкостью, её клинки блестели в тусклом свете. Сверху раздался короткий, обрывающийся крик. Тело в косухе и с винтовкой грохнулось с десятиметровой высоты на бетонный пол. Тишина.       Д спустилась по канату, её движения снова стали точными и выверенными. Ярость отступила, шёпот стих, оставив после себя лишь звенящую пустоту и странную, сладковатую тяжесть внизу живота. Она встала рядом с телом снайпера, посмотрела на своих напарников.       Сойка, Бульдог и Рейдер смотрели на неё. Не со страхом уже. С отстранённым, холодным ужасом. Они видели не солдата. Они видели идеальную боевую машину, у которой вдруг заедает шестерёнка. Машину, которая только что смотрела на них как на мишень.       Д молча втолкнула клинок обратно в ножны на бедре. Второй клинок с тихим шипением скрылся в её предплечье. — Зачистка завершена, — произнесла она голосом, лишённым каких-либо интонаций. Сойка медленно кивнула, всё ещё не отводя от неё взгляда. — ...Зачистка завершена. Вызываем эвакуацию.       Они шли к выходу, и Д шла позади всех. Она чувствовала их напряжённые спины. Она чувствовала липкий, медный запах крови на себе. И она чувствовала тот самый, сладкий и мускусный аромат своего собственного возбуждения, смешавшийся с гарью и смертью. Её киберпсихоз был иным. Он не делал её безумной. Он делал её той, кем она была рождена. И это пугало её гораздо больше, чем любое безумие.       Задание поступило на следующее утро. Не «зачистка». «Эвакуация активов». Лаборант, чьё лицо казалось ещё более бледным за стеклом её визора, лично провёл брифинг. Учёный из конкурирующей корпорации «Канг Тао» решил сменить хозяев и прихватить с собой чертежи новейшего нейроинтерфейса. Арасака предоставила ему убежище. Их задача — встретить его в условленном месте в районе Уотсон и доставить живым и невредимым на крышу, где будет ждать аэротакси. — Приоритет — незаметность и сохранность актива, — голос Лаборанта был ровным, но в нём слышалась лёгкая стальная нотка. Его взгляд скользнул по За'кире. — Любое несоответствие протоколу будет считаться провалом.       Они двигались по залитым дождём улицам Уотсона. На этот раз их было трое: Сойка, Бульдог и Д. Последняя шла в арьергарде, её senses были натянуты как струны. С самого утра её визор чудил. Цифры на дисплее иногда расплывались, превращаясь в странные, угловатые руны, похожие на письменность дроу. Запах мокрого асфальта и жареной лапши на секунду сменялся запахом влажной глины и грибов.       Они вошли в полуразрушенный жилой комплекс — «улей». Место встречи. Лифты не работали. Поднимались по лестницам, погружённым в мрак. Бульдог шёл первым, его тяжёлые шаги гулко отдавались в бетонной шахте. Сойка прикрывала его с тыла. И снова... сбой.       Скрип железа. Бульдог задел перила. Но в ушах Д этот звук отозвался иначе. Как скрежет зазубренного дроувского клинка о камень. Она замерла на ступеньке, её рука непроизвольно потянулась к предплечью. — Д, всё норм? — бросил через плечо Бульдог, не оборачиваясь. Его голос. Он прозвучал на языке людей. Но на долю секунды её мозг, привыкший к элуарскому, перевёл его автоматически. Она услышала не «норм», а гортанное «наррг» — что на её родном наречии означало «тише» или «молчи». Она помотала головой, стараясь стряхнуть наваждение. — ...Всё в порядке, — выдавила она, заставляя себя идти дальше. Они нашли учёного на восьмом этаже, в заброшенной квартире. Тот был бледен, руки дрожали. Он что-то бормотал про преследователей. — Время уходить, доктор, — чётко сказала Сойка, беря его под локоть. — Д, прикрой тыл. Бульдог, вперёд, прокладывай путь к крыше.       Подъем был адом. Её восприятие начало расслаиваться. Гнилые обои на стенах уплывали, превращаясь в струящиеся сталактиты. Вместо вони плесени она вдыхала острый, знакомый запах серных отложений из подземных гейзеров. Голоса напарников доносились до неё как сквозь толщу воды — обрывками, искажёнными, то на человеческом, то на вдруг всплывающих в памяти обрывках элуарского. — «Дёргай отсюда!» — крикнул Бульдог, его голос слился с воспоминанием о крике часового в туннелях: «Дар'гат исста!» («Идут!»).       И они пришли. Не люди Канг Тао. Банда мародёров, почуявшая лёгкую добычу. Трое, с самодельным оружием, преградили им путь на лестничной площадке между этажами. — Эй, куда это так спешно? — хрипло усмехнулся один, поднимая закопчённый дробовик. Сойка мгновенно приняла решение. — Не останавливаться! Бульдог, тащи учёного! Д, со мной, быстрое подавление! Но для Д всё было иначе. Это были не мародёры. Это были сквэгги — уродливые, похожие на гоблинов твари из Подземья, нападающие стаями в тёмных тоннелях. Их голоса были пронзительными визгами, которые она слышала во сне. Их оружие — не дробовики, а заточенные кости и камни.       И её ярость, сдерживаемая протоколом «эвакуации», нашла свой выход. Она двинулась вперёд не как солдат, а как хищник. Её первый удар был не для «подавления». Он был для уничтожения.       Клинок из предплечья выскочил с яростным ш-ш-так и вонзился в горло первого «сквэгга». Не чтобы нейтрализовать, а чтобы отделить голову от тела. Удар был чудовищной силы, почти отрубив её. Кровь хлынула на стены тёмным фонтаном. Второй бандит в ужасе опустил ствол, но она была уже рядом. Её свободная рука со всей силы врезалась ему в кадык, с хрустом ломая хрящи. Пока он падал, захлёбываясь, её клинок описал дугу и вскрыл ему живот от паха до грудины. Кишки горячим потоком вывалились на залитый кровью пол. — Д, что ты делаешь?! Остановись! — закричала Сойка, но её голос для Д звучал как отдалённый эхо в пещере. Третий бандит, молодой пацан, отбросил оружие и поднял руки. — Сдаюсь! Я... я...       Он не успел договорить. Ярость Д не знала пощады. В её реальности это был последний, самый трусливый сквэгг, который вот-вот позовёт сородичей. Её пальцы впились в его лицо, ногти (усиленные кибернетикой) впились в кожу. Она с размаху ударила его головой о бетонную стену. Раз. Второй. Третий. Череп с треском подался, оставляя на стене кровавое месиво.       Она стояла, тяжело дыша, над тремя изуродованными телами. Кровь заливала пол, стекая по ступеням. Воздух был густым и медным. Её визор залила красная статика, сквозь которую проступали очертания пещеры. — ...Д... — тихий, полный ужаса шёпот Сойки вырвал её из транса. Д обернулась. Сойка стояла в пяти шагах, её ствол был опущен. Она смотрела не на бандитов, а на неё. На За'киру. В её взгляде был леденящий ужас.       И в этот момент из наушника раздался голос Бульдога, полный паники: — Сойка! На крыше засада! Их много! Нужна подмога, сейчас же! Приказ был ясен. «Эвакуация. Крыша. Немедленно».       Но разум Д уже ушёл. Он остался там, в пещере, в луже крови, где пахло смертью и победой. Крыша? Засада? Это были чужие слова на чужом языке. Единственное, что она понимала сейчас — это зов ярости. Зов охоты. ...Она стояла, тяжело дыша, над тремя изуродованными телами. Кровь заливала пол, стекая по ступеням. Воздух был густым и медным. Её визор залила красная статика, сквозь которую проступали очертания пещеры. — ...Д... — тихий, полный ужаса шёпот Сойки вырвал её из транса. Д медленно обернулась. Она стояла чуть сгорбившись, плечи напряжены, пальцы сжаты в когтистые лапы. Даже сквозь затемнённое стекло её визора были видны два кроваво-алых света — её глаза, дико мечущиеся из стороны в сторону, полные нечеловеческой, первобытной злобы. Из-под шлема доносилось низкое, хриплое рычание.       Сойка застыла, парализованная. Она смотрела не на солдата, а на хищника, готового к прыжку. И в этот момент в их наушниках снова, уже с хрипотой отчаяния, прорвался голос Бульдога: — Сойка! Чёрт возьми, на крыше засада! Их дофига! Я ранен! Нужна подмога, сейчас же! Повторяю...       Голос оборвался, перекрытый очередью автомата. Крики. Выстрелы. Голос напарника. Эти звуки, как раскалённая игла, на мгновение пронзили пелену безумия в сознании Д. Её взгляд, секунду назад блуждавший в мире призраков, резко сфокусировался. Голова дёрнулась вверх, к потолку, словно она могла сквозь бетон увидеть происходящее на крыше. Инстинкт воина, долг солдата, вшитый в неё код — всё это сработало быстрее, чем съедающая её ярость.       Рычание оборвалось. Она не сказала ни слова. Просто резко оттолкнулась от окровавленного пола и рванулась вперёда. Не в сторону Сойки, а мимо неё, с такой скоростью, что та лишь почувствовала порыв ветра и мелькание тени. Д мчалась вверх по лестнице, её шаги были неслышными, а движение — стремительным и неотвратимым, как падение камня в пропасть. — Д! Стой! — крикнула ей вдогонку Сойка, опомнившись, и бросилась следом, чувствуя, как леденящий ужас сменяется адреналиновой тревогой.       Подъём казался вечностью. Сойка, отягощённая броней, едва поспевала. Сверху доносились звуки бойни: ещё несколько выстрелов, затем — металлический лязг, чёткие, быстрые удары, сдавленные крики, которые один за другим обрывались... и наступила тишина. Зловещая, давящая тишина. Сойка, выскочив наконец на крышу, замерла на пороге, едва не споткнувшись о тело. И затем ещё об одно. И ещё.       Ей открылась картина абсолютного, тотального уничтожения. Тела. Их было больше десятка. Они не были просто убиты. Они были расчленены. Конечности неестественно вывернуты, броня вспорота как консервная банка, внутренности разбросаны по грязному бетону. Кровь собиралась в лужи, смешиваясь с дождевой водой.       В воздухе стояла та же медная вонь, что и внизу, только в разы гуще. В метре от выхода, прислонившись к стене, сидел Бульдог. Он был жив, но из-под его руки, прижимающей бок, сочилась алая струйка. Его лицо было белым как мел, а глаза — широко распахнутыми от шока. Он не смотрел на Сойку. Его взгляд был прикован к центру крыши.       Там, посреди этого ада, стояла она. Д. Её комбинезон и шлем были забрызганы кровью с ног до головы. Она стояла, слегка раскачиваясь, и одной рукой, вытянутой вперёд, держала за шею учёного. Тот болтался в воздухе, как марионетка, его лицо посинело от удушья, он безуспешно пытался уцепиться за её стальные пальцы.       Её рука была выгнута неестественно, с напряжёнными, когтистыми пальцами, точно лапа дикого зверя, держащего добычу. Вторая рука была опущена, и из предплечья до половины был выдвинут клинок, с которого медленно капала кровь. Её рот был приоткрыт за краем шлема, и из него на грудь стекала тонкая струйка слюны, смешанная с чёрной от крови пеной. Она не издавала ни звука. Только слышалось её тяжёлое, хриплое дыхание и тихий, предсмертный хрип учёного. Она выполнила приказ. Засада на крыше была уничтожена. Бульдог спасён.       Но ценой, которая была куда страшнее провала. Сойка медленно, очень медленно подняла руку к своему шлему, активируя общий канал связи. Её голос прозвучал тихо, сдавленно, полный неподдельного, леденящего душу ужаса, который не скрыть никакой военной выучкой: — Контроль... Это Сойка. Задание... Задание провалено. Актив... Актив потерян. Требуется срочный вызов группы сдерживания. Код... «Ярость дроу». Повторяю, код «Ярость дроу». ...Её голос прозвучала тихо, сдавленно, полный неподдельного, леденящего душу ужаса. Слова «Ярость дроу», прозвучавшие в мёртвой тишине крыши, словно стали спусковым крючком. Д замерла. Её тяжёлое дыхание оборвалось. Затем, с противной, почти механической медлительностью, она повернула голову в сторону Сойки. Шея скрипнула от напряжения. Её красные глаза, горящие за стеклом визора, снова бешено задергались, метаясь из стороны в сторону, сканируя новую угрозу. В них не было ни капли осознания — лишь чистая, не сфокусированная злоба.       Её взгляд упал на бездыханное тело учёного, которое она всё ещё держала за шею. Словно увидев его впервые, она с любопытством дикого зверя осматривала свою «добычу». Пальцы её руки, обхватывающие шею, сжались. Раздался короткий, влажный хруст — не громкий, но отчётливый в звенящей тишине. Голова учёного отделилась от тела и с глухим стуком упала на окровавленный бетон, покатившись к ногам Сойки. Тело обмякло и рухнуло следом.       Д бросила окровавленный обрубок шеи себе под ноги. Сойка отшатнулась, её желудок сжался спазмом. Она видела смерть, но не такое. Это было не убийство. Это было... уничтожение. Бессмысленное, животное надругательство. — О, Господи... — выдохнула она, и её рука вновь потянулась к рации, дрожа. Она отступила на шаг, наступая в липкую лужу крови. Её голос перешел на шёпот, полный отчаяния и окончательного понимания. — Не просто ярость... Это... это киберпсихоз.             Контроль, код красный! Киберпсихоз! Цель крайне агрессивна! Немедленно... Она не успела договорить. Взгляд Д, блуждавший по крыше, снова нашел её. На этот раз он остановился. Сфокусировался. Низкое, хриплое рычание, более похожее на шипение разъярённой кошки, вырвалось из-под шлема Д. Она приняла боевую стойку, её тело напряглось, как пружина. Клинок во втором предплечье с громким, яростным Ш-ТАК! вышел на полную длину. Она больше не была солдатом. Не была охотником. Она была стихийным бедствием из плоти, стали и безумия. И она только что определила свою следующую цель.       Сойка знала, на что способна Д. Они слишком долго работали вместе. Она видела, как та разрывала на части усиленных кибернетикой наёмников голыми руками. Она слышала те довольные звуки, доносившиеся из темноты после боя. Сражаться с ней сейчас, один на один, в узком пространстве — было самоубийством. Мысли пронеслись со скоростью процессора её импланта. Расчёт был холодным и мгновенным.       Не раздумывая, её рука рванулась к разгрузке. Пальцы нащупали знакомую рифлёную поверхность светошумовой гранаты. Выдернула чеку. Бросила не в Д, а прямо себе под ноги.       У неё была секунда. Меньше. Она совершила резкий прыжок назад, в проём лестничной клетки, одновременно разворачиваясь спиной к эпицентру и зажмуривая глаза. ЯРКАЯ, ОСЛЕПИТЕЛЬНАЯ ВСПЫШКА разорвала тьму крыши, на мгновение окрасив всё в слепящий белый цвет. Оглушительная ударная волна прокатилась по бетону. Даже отвернувшись и защитившись, Сойку отбросило на стену, в ушах зазвенело. Она не видела, что произошло с Д. Не было времени. Инстинкт самосохранения кричал лишь одно: БЕГИ.       Она рванула вниз по лестнице, не стараясь двигаться бесшумно — сейчас важна была скорость. Её бронированные сапоги гулко стучали по бетонным ступеням. Она мчалась, слетая по пролётам, сердце колотилось где-то в горле. Она придёт. Она уже идёт.       На одном из этажей её взгляд упал на груду строительного мусора — обломок плитки, кусок арматуры. Не останавливаясь, она пнула один из камней ногой, послав его в лестничный пролёт вниз. Камень с грохотом полетел вниз, ударяясь о перила и ступени, его эхо многократно усилилось в бетонной шахте. Идеальная ложная цель. Пусть этот... хищник... подумает, что она побежала вниз.       Сама же Сойка, сделав ещё один виток, резко свернула на этаж. Дверь в одну из квартир была выбита. Она влетела внутрь, одним движением с силой прикрыв за собой дверь, чтобы не выдать себя скрипом.       Внутри было темно, пахло плесенью и разрухой. Она прислонилась к стене, задержав дыхание, стараясь заглушить собственное тяжелое дыхание. Уши ещё звонили от гранаты, но она изо всех сил старалась ловить любой звук снаружи. Тишина.       Потом... скрежет. Тихий, металлический. Где-то сверху. На крыше. Затем — мягкий, почти неслышный плеск — шаг в лужу крови. И затем снова тишина. Густая, давящая, полная невысказанной угрозы. Сойка медленно, медленно соскользнула по стене на корточки, прижав карабин к груди. Она была в ловушке. Единственная надежда теперь — чтобы группа сдерживания нашла её раньше, чем это сделает Д. ВСПЫШКА ЯРОСТИ (Взгляд изнутри Д)       Последний рывок вверх по лестнице. Её сердце колотилось, не от страха, а от предвкушения. Крики, выстрелы — это был зов битвы, древний и знакомый. Её кровь пела. Она выскочила на крышу. Картина мгновенно отпечаталась в её сознании, но мозг, затуманенный нарастающим гулом, обработал её иначе. Бульдог, прислонившийся к стене. Его лицо искажено болью, рука прижимает рану на боку. В её реальности он был раненым воином её клана. А его дрожащая рука указывала не на учёного, а на старосту-тролля, визгливого и трусливого предводителя этой банды уродцев, прячущегося за своими приспешниками. — Дер'гхет! («Они там!») — просил его взгляд, и её сознание, жаждущее родных звуков, услышало именно это.       Ярость, и так клокотавшая у поверхности, вырвалась наружу. Она рванула вперёд. Её клинки выскользнули из предплечий с громким, удовлетворяющим Ш-ТАК!, и мир окончательно перевернулся.       Не было больше крыши, неба, дождя. Были своды пещеры, подсвеченные грибами. Не было людей в тактичной броне — были корявые, уродливые тролли с дубинами и острыми камнями. Не было запаха озона — воняло гнилью и немытой шкурой.       Она врезалась в их строй. Это не был бой. Это было избиение. Её клинки пели песню расчленения. Они рубили, резали, отсекали. Крики «троллей» были для неё музыкой. Каждый всплеск тёплой крови на её кожу был благословением богини-паучихи. Она кружилась в смертельном танце, разбрасывая части тел, как осенние листья.       Она схватила последнего. Того самого, главного. Старосту. Он был тщедушным, слабым, он хрипел и что-то лепетал на своём мерзком языке. Её пальцы впились в его шею, поднимая его. Она чувствовала, как под её хваткой трещат его жалкие кости. Она вымещала на нём всю свою ярость — за потерянный дом, за плен, за унижения, за этот чужой мир.       И в этот момент позади раздался голос. Чёткий, отдающий приказ. Её взгляд, залитый кровью и безумием, метнулся наверх. И она увидела её. Не Сойку. Она увидела дроу-предательницу из враждебного дома. Вооружённую, опасную, стоящую на краю её поля боя. Ещё одну угрозу для её племени.       Рычание вырвалось из её горла само собой. Она сжала пальцы, ощущая под ними последний, удовлетворяющий хруст. Жалкий «троль» обмяк. Его голова отвалилась и покатилась по полу, к ногам предательницы. ...Она уже готовилась к новому прыжку. К новой жертве. Мышцы напряглись, тело сгруппировалось для смертельного рывка в сторону предательницы-дроу. И Вселенная взорвалась.       ЯРКИЙ, ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ, БЕЛАЯ БОЛЬ вонзилась ей прямо в мозг через визор. Одновременно оглушительный РОЁВ ударил по барабанным перепонкам, сбивая с толку её сверхчувствительные эльфийские чувства.       Она не просто рухнула на колени. Её отбросило, её тело, уже находившееся в движении, совершило неуклюжий, сломанный прыжок в сторону и с грохотом ударилось о бетонный пол крыши. Боль пронзила плечо, ребро. Воздух вырвался из лёгких. Боль. Ярость. Дезориентация.       Она лежала, оглушённая, пытаясь заставить работать глаза. Её зрение залито белыми пятнами, сквозь которые пробиваются лишь размытые, искажённые символы. Её визор треснул при падении, одна линза полностью ослепла, покрытая паутиной сколов, по второй бежали помехи, выплёскивая в её мозг бессмысленные потоки данных и обрывки элуарских рун.       Она с силой тряхнула головой, пытаясь очистить взгляд. Сквозь треск и статику она пыталась разглядеть угрозу. Где предательница? Где враги? С хриплым, яростным рыком она рванула с себя повреждённый шлем, швырнув его в сторону. Он с грохотом отскочил от трупы.       Свежий, влажный воздух ударил в лицо. Но тишины не наступило. В её ушах всё ещё стоял оглушительный звон, а в разуме — тот же яростный, первобытный гул. Без искажающей линзы визора мир не вернулся в норму. Он остался чужим, но теперь — размытым, лишённым чётких ориентиров. Тени двигались на краю зрения, принимая формы подземных тварей. Шум города внизу сливался в зловещий, непрерывный гул, похожий на ропот толпы в огромной пещере.       Она поднялась на ноги, её движения были порывистыми, неустойчивыми. Её красные глаза, теперь ничем не прикрытые, дико метались по крыше, выискивая движение, угрозу, цель. Они блестели, как раскалённые угли, в них не было осознания — лишь помутнённая, животная ярость и боль от вторжения.       Киберпсихоз не отпустил её. Он лишь сменил форму. Из чёткого кошмара он превратился в мутный, бредовый след. И она всё ещё была в его власти. И в этот момент снизу, из тёмного зева лестничной клетки, донёсся громкий, вызывающий звук. Грохот камня, ударившегося о металлические перила и покатившегося вниз, в самую глубь здания.       Её голова резко повернулась на звук. Уши навострились, уловив эхо. Движение. Потенциальная добыча. Угроза. Неважно. Это было что-то. С нечеловеческим усилием воли она заставила своё тело двинуться вперёд. Её ноги были ватными, голова кружилась. Она шла, почти пошатываясь, к проёму лестницы. Её клинки, которые она не смогла убрать из-за сбоя в системе или собственного помутнения, волочились по бетону, оставляя за собой две тонкие, скрежещущие борозды и высекая снопы искр.       Она уже почти достигла спуска, её сознание сузилось до одной цели — найти источник звука, как вдруг... Железная хватка схватила её за лодыжку.       Бульдог. Истекающий кровью, почти без сознания, он из последних сил уцепился за неё. Его мозг, затуманенный болью и шоком, выдавал последнюю, отчаянную команду: «Останови её... Спаси Сойку...»       Для Д это было не что иное, как нападение. Ещё одного врага из тьмы. Ещё одну тварь, цепляющуюся за её ногу. Мысли не последовало. Не было анализа, узнавания, воспоминаний. Был лишь мгновенный, рефлекторный взмах. Клинок в её правом предплечье описал короткую, страшную дугу. Сталь со свистом рассекла воздух, плоть, кость и ткань брони с одинаковой лёгкостью. Хватка ослабла. Что-то тёплое и тяжёлое упало ей на ботинок. Она даже не посмотрела вниз. Она просто шагнула вперёд, сбрасывая с ноги окровавленный обрубок, который секунду назад был рукой её напарника.       Бульдог не закричал. От болевого шока и потери крови он просто обмяк, его сознание навсегда угасло. А Д уже шла к лестнице. Её красные глаза горели в полумраке, устремлённые вниз, в тёмную шахту, откуда донёсся зовущий звук. Охотник учуял новый след. И она устремилась за ним.       Спуск был медленным, мучительным. Каждый шаг давался с усилием. Её голова гудела, в висках стучало. Но с каждым шагом вниз по холодным бетонным ступеням туман в её сознании понемногу рассеивался. Белые пятна перед глазами таяли, сменяясь чёткими, хоть и искажёнными яростью очертаниями лестничной клетки. Оглушительный звон в ушах стихал, превращаясь в далёкий, раздражающий фон. Она шла, волоча за собой клинки. Скребущий звук стали по бетону был единственным, что нарушало зловещую тишину. Она была якорем в её реальности, грубым, но знакомым.       И тогда, откуда-то из самых глубин здания, донёсся громкий, отчётливый удар. Камень, упавший на металлический лом или бетонный пол где-то далеко внизу. Эхо покатилось вверх по шахте, ясное и чистое.       Этот звук стал ключом, поворотным моментом. Словно щёлкнул выключатель. Её тело вздрогнуло, выпрямилось. Голова резко поднялась. Сознание, ещё секунду назад бредовое и разрозненное, снова обрело фокус. Цель. Была цель. Было движение. Была охота. Она резко втянула воздух через нос, с силой выдохнула через оскаленные зубы. Слюна брызнула на ступеньку. Её красные глаза, теперь ясные и острые, забегали по стенам, полу, потолку лестничного пролёта, сканируя каждую тень, каждую щель. Она видела. Она слышала. Она чуяла.       Скрежет клинков прекратился. Она наконец смогла убрать их, с тихим шипением втянув стальные лезвия обратно в предплечья. Её шаг из неуверенного и шаркающего стал быстрым, кошачьим, почти бесшумным. Она уже не спускалась — она скользила вниз, как тень, перескакивая через несколько ступенек, её пальцы лишь слегка касались перил для баланса. Охотник вернулся.       В это время в квартире на одном из этажей Сойка прижалась спиной к холодной, сырой стене. Она зажала рот и нос рукой, пытаясь заглушить собственное прерывистое, паническое дыхание. Всё её существо было напряжено до предела, каждый мускул screamed от необходимости бежать или драться, но разум твердил одно: не двигаться. Она слышала это.       Сначала — скрежет. Медленный, мучительный, словно кто-то точил когти о камень где-то наверху. Потом скрежет смолк. Наступила тишина, ещё более страшная. И затем... тихие, быстрые шаги. Почти неслышные. Лёгкий, едва уловимый скрип подошвы о бетон. Кто-то двигался вниз. Быстро. Уверенно. Целенаправленно. Сердце Сойки упало. Её маленькая уловка с камнем сработала. Но сработала слишком хорошо. Она не отвлекла хищника — она указала ему направление. И теперь этот хищник шёл по её следу, его чувства, обострённые до предела, выискивали малейший звук, малейший запах.       Она не смела пошевелиться. Не смела дышать. Она лишь слышала, как эти шаги становятся всё отчётливее, приближаясь к её этажу. Ожидание было хуже любой схватки. Это была пытка, медленная и неизбежная, под аккомпанемент тихих, крадущихся шагов смерти, спускающейся по лестнице.       Сойка замерла, превратившись в статую. Шаги промелькнули мимо её этажа, не замедлившись, и продолжили удаляться вниз. Волна облегчения, такая сильная, что аж закружилась голова, чуть не заставила её выдохнуть. Сработало... Слава богам, это сработало...       Но облегчение длилось недолго. Шаги внизу смолкли. Наступила полная, гробовая тишина. Сойка не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца в ушах. Прошла секунда. Две. Десять. И тогда до неё донесётся новый звук. Не шаги. Тихий, влажный всхлип. Почти неслышный. Затем — шорох. Словно кто-то у самого входа на этаж принюхивается, втягивая воздух с тихим сопением.       Сойкину кровь словно обратили в лёд. Запах. Чёрт возьми, запах крови! На её броне, на ботинках... она втащила его с собой, в свою же ловушку! Медленные, теперь уже совершенно бесшумные шаги послышались снова. Но теперь они не спускались. Они поднимались. И приближались. К её этажу. Сойка прижалась к стене ещё сильнее, словно пытаясь просочиться сквозь бетон. Она чувствовала, как в полумраке коридора за дверным проёмом проплыла тень. Высокая, сгорбленная. Она мелькнула и замерла прямо напротив входа в квартиру.       Тишина снова повисла в воздухе, густая и липкая. Только край тени появился на полу коридора. И тогда тень наклонилась. Из-за угла в проём показалась голова. Бледное, испачканное кровью и грязью лицо. Белые, почти серебристые волосы слиплись и падали на него. А из-под них охотясь смотрели два горящих красных угля. Они медленно скользили по стенам, по полу... и остановились на тёмном, едва заметном пятне — на кровавом следе, ведущем прямо в квартиру.       Медленно, с преувеличенной, почти театральной плавностью, Д выпрямилась и вышла из-за угла, встав в полный рост в дверном проёме. Её губы растянулись в широкой, неестественной, голодной улыбке, обнажая острые зубы. По её подбородку всё ещё стекала слюна.       Она стояла и смотрела прямо на ту дверь, за которой пряталась Сойка. Смотрела, словно видя её насквозь. Сойка отшатнулась от стены,, её рука потянулась к разгрузке. Гранат больше не было. Остался только шокер и боевой нож. Сражаться с этим... этим — было безумием. Где подкрепление?! Её панические мысли прервал пронзительный, металлический скрежет. Ш-Ш-ТАК!       Два адамантиевых клинка с молниеносной скоростью выскользнули из её предплечий, застыв в воздухе, как жало скорпиона. Д не стала ломать дверь. Не стала её выбивать. Она просто медленно, с тем же безумным оскалом, вонзила острия клинков в щель между дверью и косяком. Раздался ужасающий звук рвущегося дерева и металла. Она повела руками вниз и в стороны, с лёгкостью разрезая массивную дверь, как консервную банку. В образовавшуюся щель хлынул свет из коридора, и в нём, как в рамке, возникла её силуэт — высокая, с раскинутыми в стороны клинками, с горящими в темноте глазами. Она нашла её.       Сердце Сойки готово было выпрыгнуть из груди. Звук рвущегося металла и дерева оглушал её, а в прорезе всё шире и шире открывался тот самый кошмарный образ. Её пальцы судорожно сжали шокер. Это был конец. И в этот миг, сквозь грохот собственного сердца и скрежет стали, она услышала другой звук. Далёкий, но такой желанный. Низкий, мощный гул турбин.       Ави! Подкрепление! Они кружили где-то рядом, искали её! Адреналин ударил в голову, вытесняя паралич страха. План родился мгновенно, отчаянный и безумный. Она рванулась от двери, к заколоченному окну в глубине комнаты. Не думая, не рассчитывая, она подняла карабин и всадила всю обойму в фанеру и стекло. Древесина разлетелась щепками, стёкла посыпались вниз с звонким хрустом. За окном открылась ночь Найт-Сити, и прямо над улицей, в метрах десяти от здания, зависло Ави — корпоративный вертолёт с яркими прожекторами и жёсткими чертами. Его бортовой огонь был направлен на крышу, но пилот заметил движение в окне.       Не раздумывая, Сойка отбросила карабин и сделала отчаянный прыжок в чёрную пустоту. Полёт длился меньше секунды. Удар о плоскую крышу Ави отозвался болью во всём теле, выбив из лёгких воздух. Она покатилась по грубой поверхности, едва не слетев с края. Но она была жива.       Задыхаясь, она подняла голову как раз в тот момент, когда её собственное Ави, привлечённое выстрелами и её прыжком, медленно проплывало прямо над улицей, осветив прожектором то самое окно, из которого она только что выпрыгнула. И там, в разбитом оконном проёме, словно в страшной картине, стояла Д.       Она застыла, её голова была слегка наклонена в сторону, а на лице застыла гримаса глубочайшего, животного недоумения. Её горящие красные глаза метались из стороны в сторону, сканируя пустую комнату, залитую светом прожекторов. Она видела разбросанную мебель, осколки стекла, выстрелы в стенах... но не видела добычи. Жертва просто испарилась, растворилась в воздухе.       Она не смотрела вниз, на крышу, где лежала Сойка. Её сознание, всё ещё пойманное в ловушку киберпсихоза, искало логику в рамках её искажённой реальности: жертва была здесь, а теперь её нет. Это не укладывалось в картину мира хищника. Она простояла так несколько секунд, и её оскал сменился на непонятную, почти детскую обиду и растерянность. Затем из её груди вырвался тихий, сдавленный звук — не ярости, а чистой фрустрации. Она дёрнула плечом, и клинки с шипением спрятались обратно в предплечья.       Вертолёт начал разворачиваться, наводя прожектор на неё, и в этот момент Д, ослеплённая ярким светом и окончательно сбитая с толку, отступила вглубь тёмной комнаты, исчезнув из поля зрения. Сойка, всё ещё лежа на холодной крыше, смотрела на пустой оконный проём, не в силах пошевелиться. Её спасли не навыки, а чистая случайность и полная неспособность Д мыслить абстрактно в этом состоянии. Она была спасена. Но она видела это лицо. Это недоумение. И это было почти страшнее, чем ярость. Люк на крыше ави открылся, солдат протянул руку Сойке чтобы затащить ее внутрь. Упав во внутрь, Сойка прохрипела: — Цель в здании! — её голос сорванный и хриплый, едва слышный под гул турбин. — Крайне агрессивна! Киберпсихоз! Турели, установленные по бокам аппарата, с мягким жужжанием развернулись, наводясь на тёмные, зияющие окна заброшенного здания. Лазерные целеуказатели прочертили по грязному фасаду алые линии, выискивая малейшее движение. Но здание молчало. Абсолютно. Ни вспышек, ни выстрелов, ни криков. Только ветер свистел в разбитых стёклах. Оно стояло как огромная, безмолвная гробница.       Ави с мощным гулом ринулось вверх, к верхушке здания. Прожекторы выхватывали из темноты жуткую картину: разбросанные, изувеченные тела, лужи крови, следы когтей и клинков на бетоне. Живых нигде не было видно. Только смерть и тишина.       Сойка позволила себе на мгновение обернуться. Её взгляд упал на тёмный силуэт, всё ещё лежащий у стены на дальней стороне крыши. Бульдог. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули ручьём, смешиваясь с грязью и потом на её лице. Она не могла даже попрощаться.       Гул Ави над зданием начал стихать, растворяясь в рокоте города. Тишина, наступившая следом, была гулкой, мёртвой и... незавершённой. Внутри За'киры что-то оборвалось. Цель исчезла. Но ярость, разбуженная и раскалённая до предела, не желала утихать. Жертва была здесь. Она должна быть здесь.       Сгорбившись, с горящими глазами, она побрела по коридорам. Её шаги были неуверенными, движения — порывистыми, как у раненого зверя. Она принюхивалась к воздуху, ловя фантомный запах страха Сойки, прислушивалась к обманчивому эху в собственной голове.       Внизу. Последний раз шум был внизу. Она начала спускаться по лестнице. Но с каждым шагом её ноги становились тяжелее, словно наполнялись свинцом. Дыхание стало прерывистым, в груди закололо. Это была не усталость. Это было истощение. Её тело, выжатое адреналином и кибернетикой до предела, начало отказывать. Она остановилась, оперлась о стену. Голова кружилась. Инстинкт потребовал оружия. С хриплым рыком она сконцентрировалась, приказывая клинку выйти. Ш-Ш-... Тк.       Клинок вышел. Но не с чистым, уверенным звуком, а с хлюпающим, болезненным щелчком. И вместе с ним из портов в её предплечье хлынула алая струя её собственной крови, смешавшись с чужой на её коже. Импланты, доведённые до перегрузки, сорвало с якорей, разорвав плоть изнутри.       Боль пронзила мозг, на миг прочищая туман ярости. Она посмотрела на свою искалеченную руку с немым недоумением. И тогда в ушах снова поднялся противный, навязчивый гул. Зрение поплыло, края мира начали мутнеть и расплываться. Она сделала ещё шаг. И ещё. Спотыкаясь, почти падая. Ей нужно было вниз. Нужно было найти...       Но силы окончательно оставили её. Нога наступила на пустоту. Она оступилась и рухнула на колени на бетонные ступени, не в силах подняться. Она стояла на коленях, её тело было тяжёлым и чужим. Каждый взрывной выдох вырывался клубом пара в холодном воздухе. Остановись она сейчас — и, возможно, тело, выжатое досуха, нашло бы кроху сил на выживание. Где-то в глубине, под слоями ярости и боли, тускло мерцал инстинкт самосохранения. Но затем — звук.       Снизу. Где-то в темноте. Скрип железа? Шаг? Шёпот? Неважно. Для её сознания, спрессованного в единую точку охоты, это был вызов. Знак. Её голова резко поднялась. В её глазах, словно тлеющие угли, раздутые ветром, вспыхнул последний, яростный свет. Не просто безумие — воля. Древняя, неукротимая воля дроу, которая предпочла смерть отступлению. — Там... — не голос, а хриплый выдох, больше похожий на шипение раненого хищника. Она двинулась. Не поднялась — рванулась вперёд, на чистой, животной ярости, игнорируя протесты мышц и крики разорванной плоти. Она сделала несколько шагов, её походка была кривой, спотыкающейся, но неумолимой. Её взгляд был прикован к провалу между лестничными пролётами.       А потом ноги подкосились окончательно. Она не упала — рухнула вперёд, ударившись грудью о ступень. Острый край камня впился в рёбра. Последним усилием она вцепилась пальцами одной руки в решётку перил, повиснув на краю. И тут мир изменился. Внешние звуки — гул города, вой сирен — исчезли. Словно кто-то выключил звук. В её ушах остался лишь один звук: глухой, неровный стук её собственного сердца. Тук... тук... ... ... тук... Он бился медленно, с мучительными паузами, и каждый удар отзывался огнём в висках. Это был барабан, отбивающий такт её агонии.       Из её раны на предплечье, где клинок висел на клочьях плоти, хлестала кровь. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете, она струилась по руке, капала на ступени внизу, рисуя на них алый узор. Она смотрела на это, и в её горящем взгляде, сквозь безумие, мелькнуло не недоумение, а нечто иное — леденящее, безмолвное откровение. Это была её жизнь. Утекающая. Впустую. Ради призрака в темноте. Тук... ... ... Сердце замерло на долгую, страшную секунду. В глазах потемнело. Пальцы на перилах ослабели.       И последнее, что увидела За'кира Ве'лар, прежде чем окончательная тьма накрыла её, была не просто тьма внизу. Ей померещилось, что в ней шевельнулась тень. Слилась в знакомый, ненавистный силуэт с бледным лицом за стёклами очков. Лаборант. Смотрел на неё своим бесстрастным взглядом, готовый сделать последнюю запись в блокнот. Это была последняя, жестокая насмешка её разума. Она умирала не в бою. Она умирала на эксперименте. И её последним наблюдателем был он.       Её пальцы разжались.