Исповедь сожженных влюбленных

      Холод с хирургической точностью вырезал легкие, сигареты прижигали свежие раны, и в итоге Грэй, стоящий посреди кладбища, чувствовал себя как на операционном столе: еще немного, и его кожа пропитается запахом антисептиков.       Рассматривая собственную занесенную снегом пустую могилу, Мерфи медленно курил и думал, что его жизнь постепенно сводилась к этому поджидающему его ящику, который готовили для всех Верховных инквизиторов в день их вступления в должность. Но похорон почему-то не было, хотя брюнет давно уже был мертв: просыпаясь рано утром, он шел делать себе кофе и понимал, что ему не нужен ни этот кофе, ни эта кухня, ни этот город, ни-че-го. Только безопасность Даниэль и вечно сосредоточенная «ведьма» с серебряными глазами, пытавшаяся его убить.       Отсыревшая за время лежания в кармане сигарета горчила все больше. Горчила, как если бы Грэй запивал ее двойным эспрессо, пока дым затягивался кольцом вокруг воротника куртки и шеи брюнета, издевался.       Мерфи знал, что их с Итаном игра была ошейником, подобранным не по размеру. Она давила, напоминала о себе каждым движением и затягивалась так, чтобы обезглавить каждого из парней. Но вместо страха потерять часть своего тела, Грэй чувствовал только бесконечное бесстрашие, подпитываемое чужим безразличием, обаянием и блеском ртутного цвета глаз.       И несмотря на то, что сам Тейлор прятался от брюнета по всей Священной инквизиции, Мерфи не пытался его найти, чтобы не торопить события, и заодно не дать Адэрли еще один повод отчитаться перед Блэйком.       Но Доминика все равно была рядом. Стеклянным взглядом скользя с одного надгробия на другое, девушка размышляла о чем-то своем, прекрасно зная привычку Мерфи приходить на кладбище Верховных инквизиторов чтобы подумать. Адэрли же приходила сюда, потому что могилы ее успокаивали — они означали, что какими бы плохими или хорошими не были люди, все они все равно окажутся под землей: и Доминика, и Даниэль, и даже Эмили.       Те, кто называли Адэрли безэмоциональной, были не правы. Ее тишина и сломленность удивительно сочетались с пустотой, которая тихо существовала в этом лишенном смысла хаотичном мире. Доминика не была безэмоциональной, скорее наоборот, ее эмоции были безнадежны и мучительно реальны: они не приносили ни облегчения, ни утешения, ни следов того, что хоть кто-нибудь мог бы попытаться ее согреть. Оставались только шаги по свежему снегу, продолжающиеся сами по себе словно привычка, которую невозможно остановить.       В итоге Адэрли имела то, что имела: собственное корчущееся под одеялом в коже тело, которое не могло успокоиться, найти границы и очертания реальности, хотя бы острые углы — оно не складывалось так, как надо. По праздникам Доминика даже загадывала желание, чтобы ее стошнило эмоциями. Хотелось, чтобы их стало меньше, чтобы они вышли из организма как токсины, потому что брюнетка не умела ими управлять, и из-за них всегда случались отвратительные крайности: углы становились граблями, и Адэрли билась о них лицом со всей силы, потому что не знала правильные ответы. Плакать или не плакать? Делать вид, что все равно? Действительно ничего не чувствовать? Жалеть? Не жалеть? Метаться.       Это казалось затянувшимся межсезоньем. От встреч с родителями трясло, от встреч с Эмили еда казалась тошнотворной, и Адэрли не могла нормально поесть, потому что это было также отвратительно, как и ее собственные эмоции. Не получалось даже заставить себя вернуться в подвалы Священной инквизиции, чтобы продолжить пытки, потому что, по ощущениям, пытали именно ее.       Это был авитаминоз или рецедив депрессии, а может Доминике просто нужно было разорвать связь со всеми и исчезнуть в другой стране под чужим именем. Но вместо этого по вечерам Адэрли лежала в слишком горячей ванне и считала свои выдохи под водой, пытаясь найти доказательства, что все еще дышит. Но сколько нужно было пролежать в горячей воде, чтобы прошло чувство тотального одиночества, брюнетка не знала. Сколько выпить антидепрессантов, чтобы продолжить пытать людей и мечтать только о стакане воды и постели в комнате с зашторенными окнами — тоже.       И все же сейчас было четыре утра, Доминика стояла рядом с Мерфи и по-прежнему чувствовала в своем затылке тошнотворную пульсацию: каждый удар собственного сердца причинял ей боль, и каждый шаг чуть встряхивал волнующуюся в черепе мигрень, почти доводя Адэрли до истерики. Делая неверный шаг, брюнетка наступала в лужу из местами расстаявшего снега, и ботинки мгновенно становились мокрыми и ледяными. К каждому удару сердца и шагу в сторону боли теперь примешивалось еще и омерзение: по телу растекался холод, пока о стенки черепной коробки разбивался хаос.       Ни Доминика, ни Мерфи не были друзьями. И несмотря на то, что им приходилось ходить вдвоем, Адэрли думала только об Эмили, которая выбирала Даниэль. Это была не ревность, это был проигрыш, а брюнетка ненавидела проигрывать. Но недавняя новость о том, что Моррис и Хейз вместе даже живут, ломала у брюнетки что-то изнутри.       До не была глупой, напротив: она прекрасно понимала, что если она связалась с Эмили, значит их ждал, как называли его в киноиндустрии, «русский финал»: худший конец из всех возможных. Но Адэрли принимала это и глотала подобные мысли как нелюбимую еду: пересоленную, жирную, пережареную. Брюнетка знала, что выглядит мрачно, но нравится людям, и причины этого всегда были очевидны: она красива и язвит. Это было замечательное сочетание — видимо, психология срабатывала, и людям нравилось, когда красивая девушка говорила им гадости. Но весь этот образ был всего лишь троянским конем Доминики: снаружи она была язвительна и красива, а внутри уничтоженная самой собой в семнадцать лет.       Это было настолько очевидно, что однажды Адэрли даже попыталась спасти блондинка. Хейз настаивала, что все пройдет, если не волноваться, а До, огрызаясь, советовала ей не лезть. Милое личико и статус «принцессы вампиров» спасли в тот день Даниэль жизнь. Но в мечтах Адэрли блондинка уже спала с одним открытым глазом, и это была цена, которую Хейз заплатила за знакомство с брюнеткой. Доминика представляла, как возьмет нож и вырежет один из чужих зеленых глаз, как заберет его с собой и будет наблюдать за тем, как он засыхает. Возможно, в мечтах также стоило бы срезать чужую улыбку, а после крикнуть Даниэль, чтобы она убрала свои руки от того, что принадлежит Адэрли. Иначе брюнетка точно вырежет чужое сердце, потому что Хейз заставляет ее страдать.       Запустив руку в карман своего пальто, Доминика достала оттуда упаковку рецепторных таблеток. Положив одну из них себе на язык, брюнетка в итоге спрятала ее у себя во рту и медленно, почти задумчиво захрустела. Зимний ветер зацепился за короткие волосы Адэрли, и в итоге девушке пришлось произнести:             — Как идут дела с Меркурием, Ваше Превосходительство? Мистер Коулман просил меня узнать, есть ли какие-нибудь продвижения в Вашем деле.             — Оставь формальности, Доминика, — устало усмехнувшись из-за чужой попытки вызвать раздражение, отозвался Мерфи. — Я видел, как ты убиваешь людей. Что, как ни это, способствует сближению?             — Например, имя «ведьмы», которую отправили тебя убить? — словно задумавшись, ответила брюнетка и предложила: — Скажи мне, как зовут Меркурия, и я обещаю, что ближайшую неделю ты сможешь спать спокойно.             — Неделя — довольно короткий срок для такой ценной информации, тебе так не кажется? — выдыхая сигаретный дым в сторону собственной могилы, поинтересовался Грэй. — Да и ты не мой телохранитель, а всего лишь ищейка Блэйка. Не думаю, что мы сойдемся в цене… Разве что если ты не предложишь мне что-нибудь более стоящее.             — Я не помогу тебе уничтожить компромат на семью Хейз, и ты это знаешь.             — Хм, а почему бы и нет? В конце концов, ходят слухи, что Хантэр Ли уже начал готовиться к вашей свадьбе. Вдруг это будет первым и последним хорошим поступком, который ты совершишь, прежде чем навсегда отойти от дел?       Чужие слова ударили словно пощечина. На секунду Доминика даже представила, как с наслаждением царапает своими острыми ногтями лицо брюнета, как вдавливает один из каблуков своей обуви ему в ладонь, и как достает из груди Мерфи его сердце… Однако вместо этого Адэрли только едва заметно приподняла уголки губ, словно улыбнувшись:             — Всем известно, что бывших фискалов и инквизиторов не бывает. Если Священной инквизиции снова понадобится моя поддержка, то семейная жизнь подождет. Но даже так… кто распространяет эти слухи?             — Люди, Доминика, — со всей серьезностью ответил Грэй. — Вполне очевидно, что именно они. И все же тебя не должно это беспокоить, ведь мы живем в Нью-Йорке: городе, где даже сны проверяют на чистоту и верность Священной инквизиции.             — Священная инквизиция тебя за такие слова съесть может, Мерфи.             — Священная инквизиция меня не съест, я в нее не верю.             — Зря, ведь ты отчасти прав: Нью-Йорк существо живое, поэтому непредсказуемое. Сегодня ведешь на площадь ты, а завтра — уже тебя.       И Грэй понимал, что значит каждое слово Доминики, потому что умел читать между строк. Это означало, что огромная система трещала по швам, мучительно выплевывая свои внутренности. И только от самих Мерфи и Адэрли зависело, будут ли они стоять на ее обломках или лежать под ними.