one day
2 сентября 2025 г., 18:56
Хуа Чэн облокотился о подоконник локтями и уставился в окно. Там, под жарким сентябрьским солнцем, резвились младшеклассники. Их вскрики и смех были лишь чуть громче, чем в стенах школы. По ту сторону окна царило тепло, солнце заливало всё вокруг золотистым светом, а веселье разливалось в воздухе. Небольшая площадка сияла ярко-синим цветом, словно дневное море, а листья полудюжины софор продолжали оставаться изумрудно-зелёными. А здесь, внутри, было душно и серо. Даже сотни разноцветных треугольных флажков на стенах и рекламных плакатов клубов не могли по-настоящему оживить эту тусклую атмосферу в коридорах корпуса выпускников.
Ему хотелось открыть окно и просто перелезть из этого скучного мира в другой — в тот, где ещё совсем недавно был сам. Но теперь его разделяли оконная рама со стеклом и лучший друг — Хэ Сюань, который так безжалостно променял свежий воздух и солнечные лучи на полноценный обед.
— Не вздыхай, — произнёс Хэ Сюань, стоя спиной к окну и неспешно доедая заранее купленную маньтоу; он знал, что в столовую лучше не соваться на обеденном перерыве, — ты мог пойти туда без меня.
— Раньше мог, — Хуа Чэн подпирает щёку ладонью, продолжая наблюдать за детьми, — ты ведь знаешь, что гэгэ выпустился, у меня остался только ты, Сюань-а. И если ты останешься здесь, то в чём смысл мне проводить время на улице?
Его взгляд скользит по знакомым макушкам, и он немного завидует тому, что они там, а он — здесь; и не замечает, как Хэ на мгновение отрывается от своего обеда, обращая на него внимание, а затем возвращается к своему занятию.
Несколько минут они молча занимаются каждый своим делом, растворяясь в гомоне голосов и мимо проходящих учащихся. Пустая упаковка от маньтоу шуршит — вероятно, Сюань скомкал её и спрятал в карман синих спортивных штанов. Хуа Чэн поворачивает голову в его сторону, смотрит сначала на него, а затем оглядывается через плечо на настенные часы. До конца перерыва остаётся пятнадцать минут — они не успеют даже спуститься и вдохнуть бодрящий запах сухой древесины и пыли.
— Ладно, давай возвращаться, — он выпрямляется и вытягивает руки, чтобы размять уставшие мышцы спины.
В ответ ему просто молча кивают.
— Кстати, — внезапно начинает Хуа Чэн, когда они заворачивают за первый угол, — я подумываю уйти из клуба. Хочу подготовиться к экзаменам, чтобы поступить в один университет с гэгэ.
— Я тоже думал покинуть свой клуб, но после выставки.
— Тогда я просто обязан напоследок увидеть, как ты пишешь. За всё наше общение я ни разу не видел тебя в процессе.
— Я не могу сосредоточиться, когда на меня смотрят.
— Ну одним глазком, Сюань-а!
После недолгого молчания Хэ Сюань тяжело вздыхает и сдаётся:
— Можешь прийти сегодня. В клубное время я просто тренируюсь и помогаю младшим.
— Договорились, — Хуа Чэн улыбается, понимая, что посмотреть на выставочную работу ему не дадут, но посетить своего друга в клубе — уже немаленькая победа, — я тогда сначала зайду к своему руководителю, напишу заявление об уходе, а потом сразу к тебе.
— Только не мешайся, — последнее, что сказал Хэ Сюань перед тем, как войти в класс за несколько минут до звонка.
***
Хуа Чэн шагал через спортивное поле, небрежно держа руки в карманах штанов. Его расслабленная походка контрастировала с напряжённой атмосферой начинающейся тренировки теннисного клуба: в то время как его почти-бывшие сокомандники готовились к занятиям, он шёл в учебный корпус — в класс клуба каллиграфии. Каллиграфия вызывала у него почти искреннюю неприязнь; а постоянные низкие оценки лишь укрепляли его негативное отношение к этому предмету. Особенно его удивлял выбор друга: как можно тратить часы, дни и даже недели, согнувшись над листом бумаги и пытаясь придать красоту чернильным символам? Хуа Чэн никогда не уделял особого внимания школьным выставкам каллиграфии. Они существовали где-то на периферии его внимания, пока гэгэ не останавливался перед ними, словно перед произведениями искусства. И ведь не скажешь правду: не хотелось казаться невеждой, поэтому приходилось соглашаться с невидимой для него красотой. Остановившись в школьном коридоре напротив окна класса, Хуа Чэн окинул взглядом помещение: участники клуба были полностью поглощены работой. Младшие ученики усердно трудились за столами и старательно копировали образцы с доски, а старшие, расположившись на полу, помогали им. В углу класса он заметил Хэ Сюаня — тот, как всегда, держался в стороне от остальных. Войдя внутрь, Хуа Чэн увидел, как друг, сидя на корточках, выводит простой иероглиф «米». Чёрные линии, словно застывшие капли туши, расползлись по бумаге, но в них не было той загадочной красоты, о которой говорил гэгэ. — Не хочешь перекусить? — с лёгкой насмешкой в голосе спросил Хуа Чэн, — я принёс из столовой рисовую лепёшку и сок. Хэ Сюань, не оборачиваясь, бросил на него усталый взгляд через плечо. Его лицо выражало лёгкое раздражение и утомление, но он всё же отложил перо на салфетку с остальными инструментами и поднялся. Они вышли в коридор, чтобы не сбивать уже созданный ритм из скрипа наконечников о бумагу. Устроившись на подоконнике — небольшое нарушение школьных правил в отсутствие учителей — Хуа Чэн достал угощение из сумки. — Спасибо, — поблагодарил Сюань, неторопливо открывая упаковки. — Честно, я ожидал чего-то более интересного, — Хуа Чэн продолжал наблюдать за происходящим в классе, всё ещё надеясь разглядеть в каллиграфии то, что так восхищало других. Но Сюань лишь пожал плечами в ответ. Они сидели в тишине, наблюдая за размеренной атмосферой класса, пока тяжёлый вздох Хуа Чэна не привлёк внимание. Их взгляды встретились. — Мы с гэгэ почти перестали общаться после его выпуска. — Думаю, это изменится, когда ты поступишь в его университет. — Я... — Хуа Чэн делает паузу, чтобы собраться: он ощущает, как чувство стыда покалывает ему ладони, и сжимает их, — я думаю о том, что не совсем хочу туда поступать, — и зачем-то запоздало уточняет, — уже не хочу. Он вглядывается в лицо друга напротив и совсем не может разгадать, что тот думает по этому поводу: его лицо всегда оставалось непроницаемым, и пока Сюань сам не скажет о своих мыслях или чувствах, узнать самостоятельно просто не представляется возможным. Но Хэ молчит, сначала смотрит или, скорее, всматривается в него, будто пытается что-то найти, а потом снова отворачивается в сторону класса, доедая лепёшку и запивая сладкую сухость во рту. Когда из трубочки послышался звук пустого воздуха, говорящий о том, что упаковка теперь пуста, он заговорил: — Ты за ним бегал сколько я себя помню. — Я знаю, — Хуа Чэн на это просто закатывает глаза, — но, — он понижает тон голоса и наклоняется к нему чуть ближе, словно сейчас поведает самую страшную тайну: — почему-то меня совсем не волнует отсутствие общения. Я вообще ничего не чувствую по этому поводу. — Ты его разлюбил. — Разве такое возможно? — Послушай, — в голосе Сюаня прозвучала непривычная резкость, — у тебя есть интернет, почитай, разберись сам. — А-Сюань! — внезапно на пороге класса появляется один из их одноклассников — младший из братьев Ши, Цинсюань, перемазанный чернилами или тушью, но всё ещё красивый и улыбающийся, — мне нужна твоя помощь. — Сейчас подойду, — ответил Сюань, дождался, пока тот уйдёт, и, собрав мусор, повернулся к другу: — в понедельник у меня последняя школьная выставка. Поговорим после неё. Хуа Чэн остаётся с неприятно тянущим чувством в груди, которое так и не растаяло в закатных лучах осеннего солнца.***
Хуа Чэн дождался, пока преподаватель закончит с прощанием, и вышел из учительской. Заявление об уходе из клуба было подано, оставалось только дождаться подписи директора. Повезло, что в субботу классный руководитель оказался в школе, иначе весь процесс затянулся бы ещё на неделю. Теперь можно было не задерживаться после уроков на клубную деятельность, но для полного счастья оставалось дождаться той самой выставки клуба каллиграфии, чтобы снова синхронизироваться расписанием с Сюанем. Говоря о нём, стоит вспомнить, как учитель вновь затеял свою поддерживающую речь о том, что уже выпускной класс и пора определяться с поступлением. Хуа Чэн с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза, и поспешно ответил, что планирует поступать вместе с Хэ Сюанем — в голове почему-то вместо Пекинского университета, где сейчас учился гэгэ, возник Фуданьский университет — как раз туда недавно решил подавать документы его друг. Погрузившись в размышления, Хуа Чэн заметил, что невольно выбрал не тот выход, через который зашёл, а тот, что ближе к клубной комнате каллиграфии. Ему хотелось повидаться с Сюанем. Это желание не покидало его с самого утра, ведь он знал, что тот сейчас корпит над своей работой для выставки, несмотря на то, что по субботам мало кто задерживается до самого заката. Он шёл по коридору, залитому золотистыми лучами солнца, испытывая странное чувство спокойствия и лёгкой вдохновлённости. Хуа Чэн приблизился к окнам класса каллиграфии и замер у самого края, затаив дыхание. Хэ Сюань действительно остался в классе один: он склонился над листом бумаги, который с трудом умещался на сдвинутых столах. Сюань был в одной футболке — спортивную кофту он аккуратно повесил на стул. Его волосы были собраны в высокий пучок, и Хуа Чэн впервые смог разглядеть точёные, острые черты лица друга, которые розово-оранжевые лучи заходящего солнца, падающие из окон за спиной Хэ Сюаня, волшебным образом подчёркивали. Сюань был полностью поглощён работой, его движения казались механическими — настолько отточенными они стали за годы практики. В выражении его лица появилось что-то новое: если обычно он носил непроницаемую маску спокойствия, то сейчас действительно выглядел умиротворённым. Хуа Чэн ощутил лёгкое смущение, словно подглядывал за чем-то слишком личным, за тем, что не должен был видеть. Попытавшись отмахнуться от растерянности, он постарался вернуть привычное состояние. Но сердце в груди отказывалось возвращаться к прежнему ритму, продолжая биться в новом, непривычном такте. Хуа Чэн открыл дверь, намереваясь поприветствовать друга, но слова застряли в горле мягким щекочущим комком, затрудняя дыхание. Он продолжал улыбаться, стоя у двери, но Сюань не обращал на него внимания, продолжая выводить иероглифы заострённым пером. В классе царила почти абсолютная тишина, нарушаемая лишь едва слышным скрипом пера о бумагу. Словно действуя на инстинкте, Хуа Чэн постарался подойти как можно тише. Он остановился слева, чтобы не мешать пишущей руке, и уставился на бумагу. Впервые в жизни он подумал, что иероглифы действительно могут быть красивыми. Он не мог оторвать взгляд от текста, даже когда услышал напряжённый, почти смущённый вздох друга. Сюань отложил инструмент и выпрямился. — Ну как? — спросил он. — Красиво, — тихо произнёс Хуа Чэн, заворожённо глядя на написанное. И только сейчас понял, что это — «Песнь прорицания». Он удивлённо поднял голову, и дыхание вдруг сбилось, когда его взгляд наткнулся на румянец на щеках Сюаня, сначала ошибочно принятый за розовые лучи заката; но опущенный взгляд и слегка блестящие губы, по которым, кажется, только что провёл языком, чтобы увлажнить их, говорили о его смущении. Хуа Чэн продолжал смотреть на него, в то время как Хэ не отрывал взгляда от своего недописанного текста. Его пальцы, неловко лежащие на краю стола, слегка подрагивали, словно тронутые внутренним волнением. — Интересный выбор текста, — подметил Хуа Чэн, возвращая внимание к иероглифам и повторно читая строки. Внезапное осознание пронзило его — это было похоже на тихое, но публичное признание в чувствах, — для А-Ши? Мгновенно их взгляды столкнулись. Пока Хуа Чэн слегка ухмылялся, стараясь не свести брови к переносице, Хэ Сюань не скрывал своего недовольства, даже возмущения, но это выглядело по-новому, непривычно. — Я знаю, что он тебе не нравится... — А тебе нравится? — перебил Хуа Чэн, прекрасно понимая, что Сюань сейчас снова начал бы повторять, что, даже если ему так сильно не по душе младший Ши, пусть хотя бы не панибратствует при нём. Хэ Сюань молчал, напряжённо глядя прямо на него, словно пытался разглядеть в его глазах не своё отражение или мерцание уходящего солнца, а что-то иное. Хуа Чэн был готов отмахнуться и перевести разговор, но Сюань перебил его: — Нет. Хуа Чэн задыхался от своих несказанных слов, и его наигранная весёлость исчезла, уступая место заметному непониманию и внезапному, ранее неизвестному страху — есть ли у него кто-то ещё? Сюань проводил время только с ним, с Ши Цинсюанем или в одиночестве. Если ему нравится не Ши, то кто же это? Он смирился с мыслью, что делит своего друга с кем-то другим, но появление третьего — это немыслимо, так не должно было случиться. Это означало бы, что их совместное время сократится ещё сильнее, а его внимание — если не полностью исчезнет, то заметно уменьшится. Хуа Чэн хочет задать вопрос, спросить кто это, чёрт возьми, но слова так и застряли у него в горле, потому что ответ получает раньше: Хэ Сюань чуть приподнимает уголки губ в полуулыбке. И этого было достаточно, чтобы всё понять — он всегда понимал его без слов, без действий, даже сквозь холодную маску отстранённости, даже сквозь напускную невозмутимость. Понимал на уровне инстинктов, выучив его вдоль и поперёк. Хэ Сюань осторожно протягивает свою руку к лицу Хуа Чэна и, не встретив сопротивление, кладёт ладонь на его щёку. Он ещё мгновение всматривается в его лицо, пытаясь распознать хоть один малейший намёк на то, что нужно это прекратить, но не увидев ничего, тут же обхватывает его лицо второй рукой, притягивает вплотную к себе — и целует. Целует так, будто пытается насытиться им до конца своих дней — жадно, с собственническим напором, подминая его под себя, не давая и шанса подстроиться под свой ритм. Хуа Чэн не успевал дышать, его сердце билось где-то в животе в бешеном темпе. Он почувствовал, что вот-вот задохнётся, если не сделает паузу, и поэтому больно ущипнул Сюаня за бок — тот глухо зашипел, отстраняясь, и совсем не выглядел так, будто только что пытался его чуть ли не сожрать, пока он старался за пару глубоких вдохов восстановить дыхание. — Извини. — Думаю, я привыкну.
