Ama me Deus

      Белоснежную нежную кожу ласкало обжигающе ледяное дыхание. Оно срывалось с мягких на вид бежевых губ, его жадно подхватывали тонкие пальцы, словно полупрозрачную шелковую ткань. Вокруг вились лозы с шипами и пышными алыми бутонами. Полуночный поэт отчаянно преданно взывал к своему Божеству, и оно радушно ответило на его мольбы. Оно пахло холодным сладким чаем и старыми пергаментами. Полуночный поэт поймал протянутую к нему ладонь, припал к ней, поцеловал.

      ***

      Клейн Моретти. Мягкое имя — язык при произношении слегка упирается в верхний ряд зубов. Фамилия режет как кинжал — звучно, задерживаясь на середине слога, а потом стихает, словно весенний ветер.       Умный взгляд, потерянный, но любопытный вид. Полуночный поэт любил говорить тихо наедине с ним. Иногда мог перейти на шепот, наклонившись к его уху, которое от такого моментально загоралось. Полуночный поэт улыбался ехидно — просто нравилось видеть, как бледнело или багровело красивое лицо напротив. На эмоции Клейн Моретти редко скупился, хотя они и не всегда положительные. Но выловить любую, как звезду на бескрайнем небе, было наслаждением.       Шут, не принадлежащий к этой эпохе, таинственный правитель над серым туманом, Король Желтого и Черного, Владыка удачи… Полуночный поэт тихо выдыхал его титулы на смятых белых простынях. Ладони так отчаянно сжимали желаемое. Он оставлял рваные быстрые поцелуи там, куда мог дотянуться. Его Бог уворачивался. Презрительно хмурил темные брови — не давался.       Полуночный поэт припал к изгибу его шеи со спины, мазнул губами, умоляя. Обнял, прижавшись так, будто чувствовал, что скоро все растает. Ему отказали и отпихнули. Почему-то Богу не нравилось, что ему поклонялись и выказывали то почтение, что он заслуживал. Даже во снах, после своей погибели и перерождения он не мог даровать Полуночному поэту миг, который он настолько жаждет.       Он — Бог с никому неизвестными мотивами: строгий, справедливый, безграничный. За ним кровавый след, призраки и души, флёр безумия. За ним его подданные — отчаявшиеся и жаждущие чуда, как нищий молит о куске хлеба.       Полуночный поэт — его самый верный последователь. Бог зажег огонь в его душе вновь, нарёк Звездой. Звезда вздыхает, задыхается, видя его на каменном троне с высокой спинкой. Бог окутан серым туманом, сидит, закинув ногу на ногу и думает о чем-то, что находится за гранью понимания простого смертного.       Звезда сделает все, что ему прикажут, принесет все, на что укажет длань под черной накидкой. Богу нельзя перечить, каковой бы не была его воля. А если для подданных воля — закон, то Бог милостив. Душа у него добрая и широка, как владения Вечной ночи.       С ладоней его Бога спадают лепестки цвета Багровой луны. Звезда ловит их, прижимает к сердцу, слышит сладкое «Леонард…» Это явление чуда, которыми славится Шут. И он помнит истинное имя Звезды и Полуночного поэта.       Леонард тянется к серому туману. Шут ухмыляется, но в уста себя поцеловать не позволяет — так близко и так далеко, абсолютно недосягаем. А Леонард продолжает мечтать, жаждать. Он будет ждать и верить — к нему снизойдут, ведь Клейн Моретти все еще жив, как и его память.