mama's boys

‹ ′ ~ «1» ~ ` ›

      Кашин Данила Владимирович, три килограмма семьсот три грамма, пятьдесят четыре сантиметра ростом, два ясных глаза и еле видные светлые брови – единственный сын своей матери, известной народной артистки. Перемазанный в крови и заливающийся в истошном крике – появился на свет поздним вечером 6 ноября 1996 года.       Никаких мыслей в его голове тогда не было. Только выработанный эволюцией рефлекс тяги к матери и острая потребность во сне. Скорее всего, он, как и многие новорождённые, мог плаксиво хныкать и просить не пойми что, рассекая крошечными ладошками воздух и странно поглядывать на всё, сохраняя при этом неопределенную, мутную эмоцию на лице. Как будто подозревая каждого в чём-то преступном.       Еще будучи уютно завёрнутым в кокон и засыпая меньше чем за минуту – мальчик умилял многих. Со дня выписки у мамы осталась целая куча фотографий, о сохранности и неприкосновенности которых, с особым трепетом, позаботилась бабушка. Из серии фотоснимков ярче всего запомнилась фотография уставшей мамы, ласково обнимающей свёрток, в котором из-за конверта даже не было видно его лица. Внизу, почти залезая на чёрно-белый кадр, красовалась короткая приписка. Маминым строгим, каллиграфическим почерком, с острыми «с» и как будто пьяненькими из-за наклона «е».       «Еле вынесли с роддома. Пленил всех медсестёр. 06.11.1996 г.»       Дальше в хронологии его детства идут заметные пробелы: редкие фотографии на Новый Год ни под каким предлогом не могли описать полную картину происходящей в жизни их семьи смуту. Отец то появлялся в их жизнях, то уплывал в закат, сладостно и щедро заливая о своём скором возвращении. Никто ему не верил, но мама всё равно каждый раз расстраивалась, пока Даня поглядывал на них всех и не понимал кипиша.       Первым чётким и осознанным воспоминанием, жирной каплей застывшим на невинном, белом листе его памяти было воспоминание о том, как мама медленно, что-то напевая себе под нос, намазывала ему варенье на хлеб. Солнечные, весенние лучи слабо пекли детскую кожу, а он молча ожидал, наблюдая за её аккуратными движениями. Варенье было сладкое-сладкое, и пока мякоть хлеба стремительно размягчалась, а щеки уже были перемазаны в шоколаде – мама поспешила включить телевизор.       В тот момент это казалось пиком наслаждения жизнью. Спустя года можно уверенно подтвердить – это так и было.       По многочисленным рассказам матери и бабушки он был спокойным и расслабленным ребенком, не нуждающимся в ежесекундном присмотре и умеющим развлекать себя самостоятельно, что для его ровесников было на уровне невозможного. Бабушка когда-то давно с теплом рассказывала, что ему достаточно было слышать тихое мурлыканье кошки поблизости, чтобы с удовольствием провалиться в долгий, крепкий сон. Со смехом могла вспомнить редкие моменты, когда случайно будила его грохотом на кухне, и как напугано на нее смотрел сонный ребёнок на диване.       Проблем не наблюдалось даже в детском саду: он был в меру безбашенным, как это бывает у всех детей, но и довольно осознанным, что бы догонять какие-то простые истины вроде «маму не расстраивать», «на бабушку голос не повышать», а воспитательницу желательно слушать. Стоило взрослому голосу гаркнуть ему возмущённое «Данила!», как Даня становился покладистым и раскаивающимся, затихая на пару дней. В редкие моменты скуки Даня с наслаждением мог вспомнить, что являлся любимчиком воспитательниц.       Маленького Даню было действительно сложно не любить. Он умело строил глазки, заинтересованно вникал в каждую историю, которую ему рассказывали и иногда был примерным мальчиком. За хорошее поведения и мама, и бабушка его всегда хвалили. Мама могла ласково зацеловать его в лоб и нос, ненароком щекоча чувствительную кожу кончиками волос, вызывая этим дикий взрыв детского смеха, пока бабушка, услышав пару слов о замечательном поведении Данилы на мероприятии уже мастерила какой-то простенький торт, щедро поливая его клубничным вареньем.       Его любили так искренне и непредвзято, что Дане даже в голову не приходила какая-то дурацкая мысль о том, что это ненадолго.       Но сад, как блок взросления и зачаток понимания примерной работы общества, смазался в памяти очень быстро и совершенно безболезненно. Кадр один: он задорно пихает одногруппника в плечо, моментально разворачиваясь и пускаясь в бег, дабы не получить по шапке в ответ. Кадр два: его зачем-то ставят рядом с этим же одногруппником для фотографии, просят улыбнуться и не вертеться. Кадр три: мама, зачем-то, с вечера покупает цветы и говорит ему морально готовиться к чему-то.       Дальше началось то самое глобальное и глубокое, включающее у себя столько активных и бешеных событий, которые ещё долгое время будут жить в памяти, что становилось тошно. Так же, по идее, не должно быть? Но так, к огромному сожалению большинства и скромной радости Дани – было, есть и будет.       Удивительно было усесться за одну парту всё с тем же одногруппником и громко гаркнуть ему в самое ухо:       — Ты что, тоже здесь? — удивлённое и беспечное, получив в ответ неуверенный кивок.       Первые слезы из-за двойки во втором классе были горькими и слишком солеными на вкус, концентрированными и колючими, что по любому оставили микро трещинки на чувствительной коже лица. Бабушка недовольно ругалась, а мама говорила что-то про ответственность и усидчивость. После того многочасового издевательства, что было на самом деле слишком долгими нравоучениями, Даня честно постарался учиться первые две недели. Затем и мотивация, и запал иссякли, обнажая простую правду – ему было интереснее попрыгать по гаражам, чем вдуматься в простое «6+2».       Для мамы это была своего рода трагедия – единственный сын оказался редкостным распиздяем и любителем улиц, а не скромненьким зубрилой на первой парте, приходящим со школы и моментально садящимся за уроки. Она не раз и далёко не два заводила разговоры на эту тему, всё пытаясь вдолбить что-то в его непутёвую голову и надеясь на какое-то просветление. Хотя, если так смотреть в будущее – Даня не завидовал таким людям ни в десять, ни в двадцать девять лет.       Но средние оценки, отсутствие внимания на уроках и мяч, что он ежедневно не нарочно запуливал в окна первых этажей в пошарпанном, соседнем дворе всё-таки меркли по сравнению с таким страшным и ужасным словосочетанием «школьный учёт». Даже как-то мысли об этом не возникало: ни в момент дерганья аккуратной косички девочки за партой спереди, ни в момент выворачивания чужой одежды в раздевалке, просто что бы напакостить, ни в моменте написания короткого «Девки из 7А – шлюхи!». Таким размашистым, немного страшненьким почерком, на стене всё той же раздевалки.       Сделано было на спор в громкой и не совсем здравомыслящей компании, явно не подходившей ему по возрасту. В кабинет социального педагога, тем не менее, вызвали только его и случайного одноклассника, разговоры с которым чаще всего начались с предъяв. Почему-то Даня был нисколько не удивлен тем фактом, что именно он оказался крысой, сдавшего его с потрохами всему педагогическому составу. Стоило ему услышать это колючее слово, «Оформим учёт, авось, успокоишься», произнесённое так точно и грубо, как перед глазами сразу всплыл образ мамы, колючий и раздраженный.       Она же просила вести себя нормально. Это была зима четвёртого класса, и пока тревога слабо колотила что-то внутри, не выпуская из напряжения, Даня чувствовал ужаснейший и соразмерный с любым маньяком-убийцей груз вины. В тот момент мама была в другом городе на гастролях, и весть о собственном проебе Даня не осмелился самостоятельно рассказать какой-то тихой в тот день бабушке. Живот резко скрутило, руки почему-то взмокли, а школьная форма внезапно стала самой неудобной в мире. Фатальной ошибкой в тот день было быстро переодеться, бросить бабушке на прощание короткое «Я гулять» и уходить во двор почти до ночи.       Оказывается, маме в тот же день позвонили из школы, впечатали в нее громким и нервирующим «Сын на учёте!», а она моментально позвонила бабушке, сдав его подлее, чем тот одноклассник.       Это был первый раз, когда бабушка дала ему такой сильный подзатыльник, что после него пришлось невольно втянуть в легкие спасительного кислорода, хоть чуть-чуть поставившего на место поплывший и явно слетевший с места мозг. Она не сказала ему ни слова, бросив его в такой обидный и беспощадный игнор, что Даня был готов на стену лезть и кидаться ей в ноги, лишь бы перестать тянуться жалобное:       — Ба-а-абушка? — прекрасно зная, что она слышит, и также прекрасно зная, что не ответит. Для десятилетнего мальчика, что еще ни разу не оступался так сильно – это было слишком тяжелым моральным ударом.       Но и на бабушкин игнор, и на мамину нервотрепку по телефону часом позже можно было удачно забить, если бы трусливый одноклассник, сделавшийся последней крысой, не побежал жаловаться на разбитый нос и подбитую губу маме. Информация долетела до классного руководителя так быстро и скоро, что Даня – с трудом впечатав свои намерения второй раз надавать кому-то пиздюлей под темную крышку гроба – выслушал все те же слова, что, по сути, должны были привести его к правильному пути, по второму кругу.       Так и закончилась начальная школа – на женских криках и запрете кого-либо трогать. Нет, осознание и понимание неприкосновенности чужих тел, конечно, было у него в голове. Просто в момент, когда злость ослепляла, а голоса новоиспеченных друзей в голове кричали ему просто делать и не думать – он немного забывал об этом.       — Ты совсем бестолковый? — прямо спрашивает мама, посильнее кутаясь в свой красивый, ярко-красный шарф. Его рука крепко сжата в её, а рюкзак уныло и шумно тащится по полу, привлекая внимание, кажется, половины школы. — Из дома больше не выйдешь, понял меня?       Это был её второй поход к директору за два месяца. Даня согласно кивнул и еще раз пробормотал под нос сбивчивые извинения, потому что мама вот-вот скоро уедет вновь. А значит все запреты автоматически снимутся. А значит ему нужно побыть послушным и не злить никого из взрослых в момент, пока она в городе.       Пятый, и шестой класс прошли... Нормально. С натяжкой терпимо. Он старался учиться, почти всё время сидел дома и никого не трогал. Мама была бы рада от его поведения, если бы не бросающая в ужас причина – бабушка пережила инсульт. Страшное событие, заморозившее его гандонское поведение надолго и показавшее, что бы он завязывал. Маме нужна была помощь в уходе, бабушка начала сильнее переживать за любые его телодвижения, напрочь забывая про собственную хрупкость, а Даня все отбивался от предложений знакомых о повторных прогулках, новых проделках и просто пакостях, на которые его звали потому что никто другой не хотел мараться.       — Данила, — мамин голос рикошетит от сознания и с оглушительным рёвом распространяется по всей комнате. Мама, видимо, сама смутилась собственной громкости. — Завтра в школу можешь не идти, с бабушкой будь. Ладно?       Даня послушно кивает головой, уже чувствуя, как проваливается в сон, а мама тихонько закрывает за собой дверь, желая ему спокойной ночи. На следующее же утро она уехала в Москву на всю неделю. Наличие работы в любое время априори не могло печалить, но вот такая работа – самая ужасная как для родительницы. Даня очень слабо и очень мутно может вспомнить то время, когда мама задерживалась в родном городе больше, чем на месяц. Всегда куда-то срывалась, всегда брала переработки и всегда старалась просто вырваться из вечного ощущения подкрадывающейся бедности.       У них была двухкомнатная квартира в одном из спальных районов, которую маме выдали из-за прилежной работы и гражданского брака, а ещё имелась бабушкина дача, откуда после пары десятков часов поливки, прополки и обработки огорода получались заготовки на зиму. И мама, и бабушка работали полный двенадцатичасовой рабочий день, просто что бы вытянуть всех троих на уровень чуть выше проходного. Это сейчас, спустя время, Даня может понять, осознать и впечатлиться упорством. Тогда же это было время, не обремененное заботами или наличием хоть кого-то в квартире до восьми часов вечера. Мама из раза в раз ругалась на его бестолковость и отсутствие помощи по дому, но немного смягчалась в моменты, когда он скромно подносил пошарпанный дневник и показывал ей яркое «4» или удивительное «5».       — Кто-нибудь нравится? — тихо спрашивает мама, прикрывая за собой дверь кухни. Время стремительно ползет к одиннадцати ночи: бабушка от усталости легла раньше, мама тихо смотрела телевизор, а Даня пил чай, без интереса плавая мутным взглядом по раскрытому учебнику физики. На мамин вопрос он неловко пожимает плечами, а мама подсаживается ближе, осторожно гладя его по голове. А он не может не прикрыть глаза, подставляясь под ласковые, нежные прикосновения. — Вообще никто?       В тот день он был почему-то излишне нервным. Школьный день прошел вяло, почти всё время он пролежал на парте и молча поглядывал на одноклассников, но, что удивительно, ни одной оценки за день не получил. С его удачей это просто немыслимо.       — Ну, есть одна девочка... — мама одобрительно кивает и угукает, подталкивая к продолжению. — Но мне кажется, нам не по пути.       — Почему?       — У неё уже есть парень.       Лицо мамы принимает удивленный оттенок, и Даня еще раз неловко пожимает плечами, смущённый смыслом собственных слов и, в первую очередь, самим собой. Какая-то глупая влюбленность.       — Ты в любом случае не торопись, хорошо? — бормочет мама через пару минут, заставляя его на рефлексе просто кивнуть. — Нет, Дань, правда.       — Она ещё и старше.       — Господи, — со смешком отвечает мама, вызывая одним простым звуком внутри море и одно ведерко стыда. — Ну Даня, ну надо ж было.       Он согласно кивает, соглашаясь с ней и признавая простую истину: он мега странный. Говорить об этом, тем не менее, ощущается как несусветная глупость и какая-то слишком отчаянная попытка в искренность. Почему-то Дане всегда кажется, что он глупо выглядит, а размышляющий взгляд мамы, зависший на холодильнике, только ещё больше нервирует, подливая масло в огонь.       — Ты, главное, дурью не занимайся, ладно? Не надо проблем в жизни людям доставлять, хорошо?       — Хорошо, мам. Я и не планировал, — ложь легко слетает с языка, хотя намерения внутри отправляются на ещё один смысловой анализ. Ну, вроде, всё правильно. — Как ты себя чувствуешь?       Мама расплывается в усталой улыбке и приваливается к его плечу, тяжело вздыхая. Даня моментально прикусывает язык, сдерживая себя от извинений. Конечно, блять, она устала. Естественно, само собой разумеющийся факт, что нервы сдают, а беспокойство растет.       — Ты главное не хулигань, хорошо? Пожалей бабушку.       Даня кивнёт и в привычно-мягкой манере пообещает, а затем придёт домой с разбитым лицом и ясным, блестящим в глазах фактом – он победитель в этой ситуации. Мама швырнёт ему аптечку на кровать и так громко хлопнет дверью, что стёкла в окнах задребезжат, но всё равно подойдёт через пару минут и уточнит, точно ли ему не сломали нос.       — Хоть бы других берег, если на себя всё равно, — осторожно, давя на выступающие косточки, тихо бормочет себе под нос. Даня плавает взглядом по комнате и так ярко чувствует тошноту, что запах крови кажется лишь спусковым крючком. Кровь из носа маленькой струйкой течёт по губам, мажется на подбородке и убегает по шее вниз, впитываясь в чёрную футболку. Влажно, слишком тяжело и громко дышит ртом, потому что носом невозможно; и сам чувствует себя неловко от того, что это единственный звук во всей квартире. — Слушать страшно.       — Прости, пожалуйста.       — Бабушке на глаза не показывайся, не заставляй её переживать       — Хорошо, — он согласен на всё, лишь бы осторожные, но всё равно болезненные движения около его носа прекратились. Громко сглатывает скопившуюся слюну во рту и чувствует омерзительный вкус крови, укатившийся вниз по глотке. — Всё?       Мама угукает и всё-таки отпускает его. То, что Даню выворачивает наизнанку и он почти падает из-за головокружения в узком пространстве ванны – он надеялся, что она не услышит. Но что, если углубиться в его пиздецовую судьбу чуть-чуть глубже? Краешком прищуренного глаза заглянуть в крошечную щёлочку в пустой стене, подпитывающая интерес ярким солнечным бликом, озаряющим темноту быта?

‹ ′ ~ «2» ~ ` ›

      Когда чужой кулак считал его зубы, нос был безбожно вдавлен в пол, ломая его с хрустом и кровью, в глазах раз за разом проступали слезинки, боль простреливала в каждом суставе, а друзья постарше подбадривали его, вовсе не нежно поднимая за шкирку и ставя на ноги – он думал о маме. Когда костяшки были грубо растерты и рассечены об чьи-то тела, а ему отвесили смачного леща и сказали извиняться – он думал о маме. Когда ему с ноги втащили в челюсть, заставив отключиться от оглушающей боли – он думал о маме. О её словах, наставлениях и её осторожных, очень аккуратных пальцах, играющих на флейте. Он думал обо всём её образе и почти моментально в ногах появлялись силы встать и идти. Неважно куда – отхватывать пиздюлей или брести домой.       Дома его ждёт бабушка, через пару дней должна приехать мама. У него по ощущениям сотрясение и зарождающаяся истерика, но он еле слышно бормочет:       — Такого больше не будет, — молчание, повисшие вокруг почти ломает его стержень внутри, но он заставляет себя извернуть язык в нужном положении. — Прости меня.       Он понятия не имеет, за что извиняется.       — Громче, не слышу, — издевается.       Ему ебанных четырнадцать лет, а он, почти плача, на коленях и едва что-то понимая, бормочет извинения какому-то взрослому человеку с кастетом в руках. В опасной близости от его лица пролетает харчок, попадая на подтаивающий снег. Конец ноября, недавно был его день рождения.       — На первый раз прощу. Потом приду с ножом, понял?       Его ответ, в прочем, никого не интересует. Люди уходят, а он так и валяется на каком-то пустыре. Один, замерзающий и весь в крови. Когда никого нет и плакать не стыдно, правда? Горячие слёзы режут кожу, и ему как будто снова восемь. Сопли текут и морозят кожу, а он переворачивается на спину и мечтает о том, чтобы его просто...       — Даня, — мягко окликает его мама, пока он апатичным взглядом уставился в ноутбук. Их финансовое положение наконец начало улучшаться. Поднимает на неё глаза, на рефлексе ища на лице скрытую злость. — Можешь мне ответить честно?       Блядство, ну только не эти вопросы с подковыркой. Так, что бы ей угодить, ещё нужно изъебнуться.       — Могу.       — Ты же не сидишь с бабушкой, когда я тебя об этом прошу?       Сердце падает в пятки, оглушая своим грохотом все пространство комнаты. Звук рикошетит от стен, кровати, стола, злосчастного ноутбука и его грамот с музыкальной школы. Он давит в себе и вздох, и желание сглотнуть вязкую слюну, и какую-то злость на себя. Он же скрывался, он же подбирал время...       — Нет, — ложь вновь слетает с его языка, а он заставляет плечи расслабиться. — Я с ней, дома.       Мама ему не верит, он чувствует это и кожей, и нутром. Его косоёбит от желания поинтересоваться, откуда или на почве чего у неё возникло такое предположение, но это будет слишком очевидно.       — Я тебе не верю, — мама говорит уверенно, смотря на него таким искренним взглядом, что сердце скручивается в трубочку. Кивает на его костяшки. — Если я опять увижу вот это – я больше не буду плясать перед завучем. Понял меня?       Чтобы его просто перестали ругать. За всё подряд и даже чуточку больше, просто перестали.       Он титаническим усилием воли заставит себя подняться, сплюнуть кровь и вернуться домой. На костяшках, поверх страшных шрамов очередного акта унижения ребенка «старшими» – ранки. Пока на лице мешанина из соплей, крови и остаточных слёз, а ноги еле волочатся по слякоти – он внезапно понимает. Сегодня его черт дернул доколупаться до какого-то мелкого возле школы. Он и сам не особо взрослый, но очередные «друзьяшки» (читать как неплохие ребята, с которыми можно было выпросить у прохожих несколько сигарет или, лучший исход, баклажку пива) настойчиво проверяли его на крутость.       Он ахуительно круто унижен сегодня.       Эта сцена очередной драки отпечаталась в памяти в идеальном качестве и с точным хронометражем. Лица навсегда зафиксировались в голове, а злость, кажется, умножилась втрое. Он ужасно злился, когда заходил в подъезд, специально громко захлопывая дверь за собой. Он ужасно злился, когда дверь в квартиру открыла обеспокоенная бабушка и сходу спросила: «Опять?». Что «Опять?» Опять получил по ебалу? Ну, должны были привыкнуть. Он ужасно злился, когда, отмывая потрепанное лицо, бабушка ворчала за его спиной. Он ужасно злился, когда с грохотом захлопнул дверь в свою комнату, обрывая половину чужой фразы. Спал в тот день очень плохо. Сон был рваный, буро-красный и с привкусом злобы на языке.       Это было началом конца: рассудок подростка накренился и печально съехал вниз, на больно знакомый кровавый сугроб. Дане хотелось рвать и метать, а потому количество звонков матери от администрации школы увеличилось. Когда Даня, нервно раскуривая сигарету под козырьком неизвестного подъезда соседнего двора, случайно встретил их трудовика и уж слишком палевно выкинул что-то из рук в снег – мама и бабушка прознали и про курение. У Дани уши почти в тряпочку свернулись от громкости маминой ярости. Бабушка вновь начала игнорировать его. Ударило ли это по нему?       Даня злопамятный, любые изменения в голове отчетливо запоминаются. С правильной тактикой не нашелся – предпочел покивать на угрозы матери запереть его дома, а бабушке ответить таким же ледяным молчанием. Затем, как гром среди ясного неба, на его придурковатую голову свалилась очередная компания подростков с излишне эмоциональной реакцией на все не-пацанское. Бестолковый мозг не смог обработать схожесть всех его корешей и решил, что всё вполне нормально.       До того момента, пока он сам не стал немым участником чужого приструнения. Хлипкому мальчишке, всего на год его младше – тринадцатилетнему шкету – повезло значительно меньше, чем ему. В момент, когда Даня апатично разглядывал черную лесополосу, где они и решили устроить разборки, кто-то слишком громко взвыл от чужого удара. Вторые уши выросли даже у тех, кто до этого почти засыпал, опираясь на покосившееся дерево.       Как выяснилось позже, мальчика херанули башкой об пол. Результат: сломанная челюсть и заявление в полицию. К счастью, его приписали лишь к свидетелям, но кто из местных будет разбираться в деталях? Прозовут Кашиных уголовниками, это дойдет до театра, и всё. Капут.       — Я это терпеть больше не буду, — слишком спокойно говорит мама, контрастно швыряя в него какие-то бумаги. — На улице без сопровождения ты больше не появляешься. С утра, как маленького, будет отводить бабушка. Забирать буду я. Гулянок больше не будет.       Даня не придал этому значения. Зря.       Весь следующий месяц его, как и заявляли, водили до школы. Даня чувствовал, что присутствует в ебучем театре абсурда, но ничего поделать не мог. Бабушка его возмущения пропускала мимо ушей, а мама отвечала так громко, что лишний раз Даня предпочитал не раскрывать рот. На первой неделе он бунтарствовал, на второй пытался торговаться, а на третьей смирился. Бабушка каждое утро, неизменно в семь ноль пять, слабо трепала его по плечу, будя. Организм, пусть и без желания, но умеет адаптироваться под обстоятельства. Поэтому уже на второй неделе Даня просыпался за пару минут до прихода бабушки.       Ладно, школа ещё терпимо. Но он ведь правда довёл маму, и она была беспощадна. Замок на двери сменили, а ему ключи не выдали. Ахуенно, правда? Всё это мракобесие длилось около полугода, пока за завтраком Даня робко не уточнил: «А может, бабушка сегодня не пойдёт в такой мороз до школы?» И, удивительно, мама подумала секунду, а затем просто разрешила ему.       С того момента Даня не попадался ни разу. Но это ведь не значит, что он сидел дома или прилежно учился в школе? Всё просто... Стало запутаннее, сложнее. Теперь приходилось оборачиваться каждые пару минут, проверять окружающих людей на наличие педагогического образования и, банально, стать мягче в ударах. Хоть и после такого длительного перерыва хотелось разбить и костяшки, и лицо противника в щепки – здравый разум отговорил. Даня стал на шаг осторожнее, на секунду быстрее, на удар мягче. Но не было ничего в жизни круче, чем размазывание чужой крови по коже. Абсолютно ничего.       Ладно, нагло врёт. Музыка стала непросто отдушиной, она стала настоящим спасением в проклятых четырёх стенах, откуда его просто не выпускали. Как только сняли запрет, а ему выдали ключик – он пошерстил по знакомым, искать звукаря. Что такое звукарь? В его голове было примерное представление, но как там по факту – узналось только в момент, когда его кореш Стёпа уселся в кресло и снёс нахуй его никудышную программку, заместо неё устанавливая взломку FL-ки. Биты были пресные, ни-о-чём-ошные, а Стёпа называл его рукожопом, почти плюясь на почетные грамоты на стенах.       — О каком умении идет речь, если ты банально слова под звук подставить не можешь?       С педагогикой у Стёпы было хуёво. Работая он в музыкалке – точно херачил бы указкой по пальцам бедного ученика, стоило тому спутать ноты. Но, удивительно, под постоянным давлением Дане непривычно хорошо, и уже на четвертый месяц посиделок со Степой все стабильно стало получаться близко к категории «слушабельно». Стёпа по-прежнему был скуп на комплименты и поддержку, но уже не так кривился, как раньше. Успех? Успех.       Как-то все начало получаться слишком часто и слишком хорошо, а поэтому Стёпа предложил дропнуть на некоторые сайты несколько битков. Что-то они, осмелев, даже выставили на продажу (жалкие сто рублей, но все же!), и это успели купить, начисляя на баланс восемьдесят процентов от суммы. Бред, конечно, но что поделать? Надо же как-то пытаться двигаться дальше.       Девятый класс прошмыгнул в памяти за ноутбуком, все той же взломкой FL-ки, а еще какими-никакими, но прослушиваниями! Самое популярное за одну ночь от дропа пробило потолок в двести прослушиваний, и тогда казалось, что он сорвал куш. К экзаменам кое-как готовился, на улице не дрался, бабушку и маму по очереди встречал на остановке с работы. Чудо, а не ребенок? Нет-нет, все свободное время он сидел за ноутбуком, пока к макушке, кажется, приклеились наушники. В ушах на репите повторялись какие-то строчки, чьи-то вокалы, перед глазами плыл текст из заметок – одна фиксация сменилась на другую. Из положительного: эта хотя бы не кровавая, а какая-то... медитативная, что-ли?       Свой первый вокал он записал с легким мандражом и капелькой стеснения, и вышел он, на удивление, довольно сносно. Не так, чтобы на радостях пихать его в каждую новую песню (хоть он и боялся этого слова как огня), но достаточно, чтобы при прослушивании не начинать удалять все файлы с ноутбука. Ну, знаете, на нервяках. Стёпа скинутую в личку мп-тришку слушал неприлично долго, а Даня чуть ли на месте не дох. Хотелось поскорее услышать, узнать чужое мнение, может, нарваться на конструктивную (или не совсем?) критику.       Но всё, что написал Стёпа, – «норм». Просто норм.       Ну, норм так норм. Что-то в его головушке в тот день было очень-очень неспокойно, и, кажется, для матери это было довольно ярко заметно. На фоне, на экранчике маленького телевизора, стояла стабильная обстановка. С самого утра воскресенья крутилась ментовская программа, которую что мама, что бабушка любили смотреть не отрываясь. Бабушка сегодня с самого утра, в гордом одиночестве, поехала загород проверить дачу после зимовки. На кухне мама неспешно чаевничала, разламывая большое имбирное печенье пополам и макая его в горячий чай. К тому было бы крайне сложно не присоединиться каждому, наверное. Диалог завязывается как-то случайно, и пока мама довольно улыбается на его слабую шутку о их доблестной полиции, в его голове мелькает шальная мысль дать послушать вокал знатоку. Авось, она скажет что-то другое, нежели сухое «норм»?       — Хочешь послушать, как я пою? — тихо спрашивает Даня с замиранием сердца. Хмурый мужчина на экране телевизора гаркает что-то своему напарнику, а мама вопросительно мычит. Видимо, думает, что послышалось. Или... Или была слишком поглощена сюжетом? Скорее всего, второе. Все мы не без греха. — Я записал, как пою.       — Поёшь? Ты же не ходил на хор.       — Там и не хор... Там так, типа любительское.       — А тебе нравится петь? А почему мы тогда на фортепиано просились, а? Сказал бы сразу, пересдал бы экзамен и...       Дай ему Боже сил.       — Ты хочешь послушать или нет?       Ему все равно больше всего нравились и нравятся клавишные. Коллектив хора в их музыкальной школе был задротский и нудный, это было понятно по коротким столкновениям в гардеробе и случайным диалогам, что он невольно слушал.       Мама со скепсисом смотрит на него, но все-таки кивает, и Даня принимает это за согласие. Приносит телефон из своей комнаты, открывает многострадальный диалог со Стёпой и включает файлик, как будто сразу умирая от стыда. Электронщина, сделанная собственными руками, уже кажется тупой и слишком перекрученной, а вокал, что начинается с двадцатой секунды, – просто тупым и постыдным импульсом. В некоторых моментах он теряет ноты, в некоторых интонационно борщит. Мамино лицо окрашивается в какую-то сложную, даже ей самой непонятную эмоцию.       Как ее трактовать, до Дани не доходит даже когда звук стихает, а шум из телевизора заполняет всю ушную раковину. Мама продолжительно мычит, жует губу, а затем даже убавляет звук на пульте, прося включить еще раз. Так... Странно. Даня послушно включает, но сам отключается от прослушивания. Если бы вслушивался – точняк нашел бы еще причину отправить это в корзину.       — Слушай, — начинает мама, смотря на него как-то совсем по-другому. — Я прямо удивлена.       — Чем конкретно?       — Всем, наверное. Ты сам это... сделал?       — Ага. И музыка, и вокал. Всё-всё моё.       Мама впечатлено поднимает брови.       — Это было необычно послушать, и мне, наверное, даже понравилось? Музыку, конечно, я не понимаю, но вокал не так плох, как ты думаешь, — искренне говорит мама, отхлёбывая чай и отламывая ещё кусочек печенья. — Если хочешь, можешь даже попробовать улучшить его у...       У их преподавательницы вокала в музыкальной школе.       — К Оксане Борисовне я не пойду.       — Ну и зря, — цокает мама. — Может, чему-нибудь новому бы научился.       Она ещё не знает, что Даня хочет в рэп.

‹ ′ ~ «3» ~ ` ›

      Стёпа, оказывается, разбирается не только в музыке. Оказывается, у Дани в друзьях-корешах-друганах затесалось настоящее золото, а не человек. Стёпа и слёзки после махача подотрёт, и неплохо демку сведёт, и кайфовую девчонку поможет найти, и маме Дани, если на улице встречает, всегда помогает сумки до дома дотащить. З-о-л-о-т-о! Даня ценит, лелеет, почти на руках таскает, но это всё ровно до того момента, пока у Стёпы опять что-то в мозгу не щёлкает, и его слегка коротит. В первый раз он предложил спиздить с чьей-то дачи металлолом, в предпоследний раз предложил пойти отбивать очередную девчонку у очередных хачей, а в последний начать делать музло. У Стёпы редко замыкание в мозгу, но как, сука, метко. Всегда именно в те моменты, когда Даня вставать с кровати не хочет, а любое занятие, кроме сна, ощущается как мука.       — Там сейчас деньги-телки-тачки, клянусь! На жопе ровно посидеть ты сможешь, когда уже прах с тебя сыпаться будет, а сейчас надо ебашить, как проклятый. Вкуриваешь? — Стёпа явно замечательно вкуривает, потому что кончик его сигареты горит ярко-красным при затяжке. — Ну Даня, ебана... Поднимайся давай!       — Чё конкретно тебе от меня надо?       Стёпа улыбается шире, чем ебаный чеширский кот. Прямо с сигаретой в зубах.       — Чтоб ты был молодчиком и за любые мои слова был готов вписаться.       Тогда даже кошачьих девяти жизней не хватит, чтобы разрешить хотя бы несколько споров этой сомнительно-говорливой личности, вертящей жопой в его комнате.       — Обломись, олух.       — Короче, — воодушевлено начинает Стёпа, и Даня уже на этом моменте готов выстрелить себе в висок.       На словах, особенно Стёпиных, всё очень-очень просто, а главное – работает пизже хвалённых часов! Нужно всего лишь то захуесосить парочку ванильных-публичных личностей, неугодных лично тебе, в формате песни, а затем выложить на какой-то сайт. Так уже было один раз: Стёпа уламывал его на какую-то фичу, затем заставлял заняться каким-то делом, а когда у Дани худо-бедно что-то выходило – принуждал опозориться публично, потому что «Результат, независимо от качества, нужно выкладывать». Звучит сомнительно, но Даня уже свыкся, что к чему-то проще не задавать вопросов и не возникать.       — И что ты мне предлагаешь делать?       — Хуесосить пидорков, — искренне отвечает Степа, не выглядя смущённым. — Друг, не заставляй меня думать, что ты тупой.       Даня не уверен, что в этой комнате есть хоть какое-то соотношение 50/50. Они либо оба тупые, либо никто из них не тупой. У Дани переменчивое отношение и к Степе, и к себе, а поэтому этот вопрос он отклоняет. Из-за чужого несгораемого энтузиазма добровольно-принудительно накидывает несколько тупых строчек в стиле «Ты Фараон, потому что не носишь трусы, или Фараон, потому что пидор?». Стёпе нравится, и слава богу. Уже на утро после выкладки видео его бедной личке во ВКонтакте настал полный пиздец – сотни людей пишут ему, что сам он пидор. Удивительно? Да не особо... Стёпа сказал забить хуй на создание ника, а потому написать имя-фамилию и нажать кнопку «дальше» – руки успели сделать быстрее, чем мозг смог обработать это все. Однако, был в этой ситуации и свой какой-никакой плюс – всё своё гандонское настроение Даня с превеликим удовольствием сливал на этих сладко-ванильных парней-рэперов (с большой буквы) в устной форме. Позже, ничего не стыдясь, делал то же самое в письменной, только уже с их фанатами.       Степа даже здесь оказался прав. Как так? Даня уже боится узнать ситуацию, в которой тот окажется не прав.       По итогу, канал просуществовал около полугода, перед тем, как Даня банально устал тратить всю творческую жилку на бесконечное изливание ненависти. Она у него банально закончилась? Оказывается, не у всех получается генерировать токсичность из воздуха, выжимая из оппонента всё, что только можно. В одну мартовскую ночь Даня стал на частичку свободнее, а сайт «https://m.youtube.com» стал меньше на несколько видео чуть больше двух минут. Фундаментально, не правда ли?       Но загвоздка вот в чём: у Дани зачесались руки. Формат диссов (отдельное, персональное спасибо за пополнение его словарного запаса Степану) – крутой, непривычно-динамичный. Создать нечто подобное, но самостоятельно, без опыта создания видео – было бы невозможно. Даня даже не думал о том направлении.       Но окей, музыка, бе-бе-бе... Стёпа помимо распиздяйства и музыки, любил ещё и КС-ку. В один из ночных зарубов он как-то случайно предложил позаписывать парочку смешных-забавных моментов, нарезать это, а затем выложить смеха ради. Даня прожил все стадии принятия эмоции стыда, как ту, что с него просто не сползает, а потому просто согласился. Спорить уже как-то разучился, по крайней мере, явно не с этим человеком.       Ну и что? Слава и признание гнались за Даней по пятам, потому что даже кривое-косое видео, сделанное на отъебись, собрало намного, сука, больше, чем Даня рассчитывал изначально. Намного это не двести, не триста, и даже не пятьсот просмотров. Ёбаная тысяча смотрела на него и кокетливо подмигивала, пока комментаторы делились друг с другом таймингами своих-чужих (Даниных-Стёпиных) шуток. Блять.       Маме об этом рассказывать было как-то... глупо, наверное? Она то к его музыке с огромным сомнением, смешанным с концентрированным скепсисом, относится, а расскажи ей про мат-перемат сына в сети, ещё и заснятым на камеру – караул, не иначе. Но Дане даже не стоило утруждать себя хоть чем-то: Матушка Судьба уже давно замечена за подставами в крысу. Все произошло очень просто: Даня, будучи глупым-бестолковым школьником, натянувшим наушники, кажется, до самой ушной раковины, банально не услышал оклик мамы с кухни. А мать что, терпила что-ли? Дальше лучше: отрезай кабель, мочи розетку. Даже грохот резко распахнутой двери не заставил Даню почесаться, а вот рука матери на плече и её сложное выражение лица, на которое он наткнулся при повороте непутевой башки на прикосновение – очень даже взбудоражило.       — Это что?       Действительно, что? Даня сам не знает, как дошёл до каких-то по-шизо-слеш-наркомански выкрученных настроек видеодорожки, но то, что он успешно дошёл, – результат налицо. Их со Стёпой затемнённые лица, кирпично-подранная стена за спинами и модняво-стилевая гранж курточка, которую они перетягивали с плеч друг друга на протяжении всех двух часов съемки, из-за чего один кусок видео в этой куртке Стёпа, а в другой он. Выкрученная цветокоррекция выбелила Данины блекло-голубые глаза и оставила на их месте че то-вроде-ну... Что-то около двух точек-зрачков. Для мамы, наверное, выглядит жутко.       — Видео.       — Я вижу, что это видео, — фыркает мама, хмуря брови. — Ты то тут что забыл?       — Мы это... Со Стёпой прикалывались. Так, покривлялись и вырубили.       Мама явно не впечатлена его тупым ответом, но что сделаешь то, маменька? Врубить тебе видик, где они с кентом четко и по слогам говорят, что рты оппонентов ебали? Даня пока не готов на такие смелости.       — Ты память на камере не забивай, нам на ней ещё мероприятия снимать, — из принципа ворчит мама, но руку с плеча так и не убирает, невинно хлопая глазами в монитор.       — Какие это?       — Василий, муж Маши, утонул, — спокойно сообщает мама. У Дани только успевают ашалело расшириться глаза, как она даже как-то безразлично уточняет. — Она попросила поснимать для матери: та его любила очень. Я так заметила – всю их семью горе никак не отпустит... То у них прабабка в прошлом году от инсульта умерла, что-то в декабре, что-ли, представляешь? И вот сейчас опять...       Даня передёргивает плечами.

‹ ′ ~ «4» ~ ` ›

      Мама с неприкрытой, острой болью и явным сомнением всматривается в его напряжённые черты лица. Рюкзак на плечах в одно мгновение становится адски тяжёлым, всеми правдами-неправдами стараясь умножить силу притяжения между собой и грязным полом вокзала. За вчера и сегодня с маминого рта столько раз вылетали эти злосчастные, слишком больно режущие фразочки в духе «Ты уверен?». Хотелось и подбодрить, и расклеиться одновременно, но он же сильный, взрослый! Взрослый достаточно, чтобы посреди года, ни с того ни с сего, перевестись на заочку, а затем заявить матери, мол: «Поезд уезжает во вторник, приедешь попрощаться?». Вопрос, само собой, чистая формальность, но уточнить всё же было нужно. За пару часов тихих сборов и тишины в его голове даже созрела мысль, что всё обошлось достаточно безболезненно и быстро. Но?       Но приход бабушки поздно вечером моментально вернул ощущение нормальности в его голову.       — Зачем тебе это, Даня? — не спуская с него глаз, пытливо спрашивает мама. Даня очень старается не давать слабину, не расклеиваться прямо перед ней от её же нападков и давления. Сощуренные в подозрении глаза не выпускают из плена, а Дане очень-очень хочется вырваться из этого удушающего треугольника, в который его загнали. — Всё же было стабильно. Всё было нормально...       Даня понимает, как это выглядит со стороны, но... Как объяснить им обеим, насколько сейчас важно словить момент? Перед лицом наконец-то маячит вероятность успешного, перспективного будущего. Будет ли Даня дурачком-Алёшей, если прохлопает момент и останется тусить в Казани?       — Скажи сразу: у тебя проблемы? — бабушка решила рубить с плеча, жёстко и бескомпромиссно. — Если ты в долгах, у меня есть отложенные деньги. Сколько тебе нужно?       Блять?       — Бабушка! — одергивает Даня, хмурясь. — Ни в каких я не долгах, что за мысли? Мне просто нужно в Питер. Культурная столица, исторический город.       — До сегодняшнего дня тебе было похеру на Питер, — скептично выдаёт мама.       — А вот и неправда, — чувствуя себя маленьким ребенком, отпирается Даня. — Я просто не говорил.       — Ну хорошо, хочешь ты в Питер – езжай. Только не вовремя учебы. Вот летом соберемся, вместе съездим, присмотрим тебе квартиру, и, если все карты сойдутся, переедешь.       Мать его банально не пустит. Осознание накрывает его какой-то тёмно-тошно-синей волной, и заставляет с хрипом втянуть воздух в легкие. Нет, в Казани он остаться не может.       — Мне нельзя откладывать это до лета, мам.       — С чего бы это? У тебя в приоритете учеба, ты забываешься?       Он едет кукухой.       — Я не отчислился, — шипит сквозь зубы, старательно выбирая формулировки. — Я ушел на заочное обучение. Если бы я не следил за учебой, мне бы ее не одобрили.       — И ты хочешь сказать, что после переезда будешь прилежно учиться? — вклинивается бабушка. — Кого ты пытаешься надурить? Кто и чем тебе там намазал, что тебя так рвёт туда? Или ты...       — Я уже давно нигде не числюсь, — озлобленно защищается, стараясь не сгореть дотла в круговороте негативных эмоций. — Когда же вы это поймете?       Разговор не получился ни с первой, ни со второй, и даже ни с третьей попытки. Ни-че-го не получалось, пока Даня от однокурсников не узнал, что мать приходила в колледж и совещалась с куратором. Тогда его злости не было предела, но всё что он сделал – разделил чекушку водки со Стёпой в соседнем подъезде. Вдохнул, выдохнул, поорал на Стёпу и пришел домой с маской безразличия на лице. Мама недолго изучала его взглядом на входном коврике, а затем сказала простое: «Едь». Даня изумлённо выпучил на неё       глаза, но собраться с мыслями так и не смог, а потому в коридоре зависло хрупкое молчание.       — Звони и приезжай, понял меня?       Мама выглядит такой крошечной с высоты его роста, что инстинктивное желание обнять её напряженные плечи исполняется молниеносно. Ладони осторожно гладят её лопатки, скрытые теплым пальто, и у Дани сердце сжимается, когда он слышит тихий всхлип с её стороны. Звук мимолетно застревает в пространстве между ними, а затем быстро улетает вслед за колючим ветром.       — Понял...       — Бабушке каждый день звони.       Невысказанные ими опасения о состоянии её здоровья так и сдавливают грудную клетку.       — Буду. Берегите друг друга.       Они прощались так, словно знали, что Даня не вернётся в Казань. Новая жизнь полноценно начнется в Санкт-Петербурге, и проебать её, а точнее вернуться в родной город – Даня себе просто не позволит. Слишком много сил, его, маминых, бабушки, Стёпы, да даже Татьяны Юрьевны, его замечательной преподавательницы по фортепиано, было приложено для того, чтобы его несчастные строчки и биты были наконец-то замечены.