Извинения приняты

      После вступления на Звездный Экспресс жизнь и привычки Воскресенья резко поменялись и, к счастью, в лучшую сторону. Никто больше не требовал вставать ни свет, ни заря, ни врывался в комнату. Слуги не трогали без спроса вещи, поэтому его идеальный порядок никто не нарушал. Во время долгих перелетов по бескрайнему космосу можно было закрыться в собственной каюте и наслаждаться тишиной.       В жизнь ворвались перемены, к которым Воскресенье привык, но вот к главной из них долго не удавалось адаптироваться. Среброволосый Безымянный с золотыми глазами, иногда дурацкими шутками и прозвищем «Человек-бита».       Он был шумным, частенько странным, занимал пространство, и как же сильно Воскресенье от него, иногда, уставал и как же сильно он ему нравился. Раскрепощенность этого парня, куча энергии, которая, казалось, в нем не иссякнет и только на ней Экспресс бороздил космос. Все это окончательно слилось в прекрасный микс в тот момент, когда их губы впервые так близко оказались рядом. То ли в шутку, то ли всерьез, но тогда Келус подался вперед и внутри у Воскресенья в тот момент все перевернулось.       С тех пор время в качестве Безымянного стало еще ярче. В нее вошли игры в «Эфирные войны» по вечерам с приколами, которые понимали только они, поцелуи украдкой в разных местах Экспресса, мелкие жесты заботы, такие как горячий чай с печеньем по вечерам, когда накатывала тоска и тени прошлого слишком активно лезли в настоящее. И все тайно: экипаж пока не догадывался о том, что внутри Экспресса с каждым днем расцветала любовь. Хотя Март иногда бросала подозрительные взгляды.       Но даже нежные чувства, заставляющие Воскресенье преодолевать, казалось бы, все возможные трудности, не могли подавить тоску по дому. Пенакония являлась к нему во снах, виделась в момент, когда он залипал в одну точку в процессе размышлений. Где-то там мелькали небоскребы, уличные музыканты играли свои хиты, а у него перед глазами проносились мириады звезд бескрайнего космоса. И только холодные металлические стены Звездного экспресса.       Воскресенье попросил у Март на вечер альбом с фотографиями, которые она сделала во время путешествия экипажа на Пенаконию. Их было довольно много — Март запечатлела все, что видела. Пришлось дать обещание, что с альбомом ничего не случится, и с утра он вернется на законное место.       Воскресенье ушел в свою каюту, погасил весь свет, кроме небольшой лампы у кровати, сел у изголовья и аккуратно открыл альбом. Его встретил ворох красок и ночных огней отеля «Грезы». Горькие воспоминания не заставили себя долго ждать.       Он не понимал, почему до сих пор пытался держаться за прошлое. Может, еще не нашел того, что ему необходимо для жизни в настоящем.       В дверь постучали: сначала один раз громко, затем три раза быстро и тихо. Так о себе оповещал Келус.       — Входи, — ответил Воскресенье, закрыв альбом и отодвинув его к изголовью.       Через секунду в проеме показалась серая макушка, а потом вылез Келус. Он ехидно улыбался и прятал руки за спиной. Дверь закрылась вслед за ним.       — Занят? — тон его голоса с потрохами выдавал, что Келус что-то задумал.       — Уже нет. Что-то случилось? — Воскресенье говорил без энтузиазма — не успел выйти из мыслей.       — Пока нет, я просто проверяю, кто что делает, — Келусу было скучно, никаких дел не предвиделось, поэтому он шатался по Экспрессу.       Не спрашивая разрешения, он нагло плюхнулся на кровать, подлез к Воскресенью и быстро чмокнул его в щеку.       — Аккуратнее! — тот подхватил альбом, на который чуть не приземлилась нелегкая тушка.       — Я не видел. Это что?       — Да так… Не важно, — Воскресенье попытался не глядя сунуть его под подушку.       Келус подозрительно нахмурился и перевел взгляд к рукам.       — Ты снова про Пенаконию читаешь? — он не первый раз ловил Воскресенье за подобным занятием.       — Не совсем… Ты хотел поговорить, за этим пришел?       Келус приподнялся, подтянул к себе колени. Во взгляде появилось легкое сочувствие.       — Тебе тяжело на Экспрессе, так ведь?       — С чего такой вывод?       — Ты здесь уже полтора месяца, но по вечерам я застаю тебя грустным, находящимся мыслями где угодно, но только не тут.       Воскресенье отвел взгляд и молчал некоторое время. Пальцы нервно теребили край наволочки.       — Я просто еще не до конца привык к своей новой жизни, не переживай. Я рад, что нахожусь здесь с вами, — он улыбнулся, но получилось немного вымученно.       Келус пытался поймать его взгляд. Воскресенье не признавался, но от такой близости ему всегда становилось жарко.       — Тебя совесть мучает? — резко спросил Келус.       — Да с чего бы? Точнее, есть с чего, но… Нет, не мучает! — Воскресенье вскинулся.       — Значит, у тебя совести нет?       — Келус!       Тот беззлобно и громко рассмеялся. Воскресенье тихо и злобно прорычал.       — Прости-прости, зато ты отвлекся! — Келус выглядел явно довольным.       — Так себе способ отвлечь меня.       — Я могу извиниться, — Келус подполз ближе. Он оперся руками по бокам от бедер Воскресенья и приблизился к его лицу, коснувшись носом щеки.       Сердце забилось, как птица в клетке. Воскресенье машинально потянулся навстречу, чувствуя, что воздуха стало не хватать.       Касание переросло в нежный, полный любви поцелуй. Он получился коротким и этого было мало.       — Не очень похоже на извинение, — дразняще прошептал Воскресенье.       В эту игру могут играть двое.       Келус нахмурился, притянул его к себе за воротник и впился в губы с новой силой. Воскресенью показалось, что весь мир остановился. Он ощущал лишь горячие поцелуи Келуса, на которые иногда еле успевал отвечать. Пальцы зарылись в серебряные волосы, заставляя прижаться еще ближе и не отпускать, пока не насытишься. Он чувствовал ладони на своей талии. Они поднимались выше, гладили спину. Тихие мычания удовольствия срывались с покрасневших влажных губ в те крохотные перерывы, в которые Келус отрывался от Воскресенья, чтобы поменять положение головы и вновь возобновить ласку.       Когда они в последний раз отлипли друг от друга, у Воскресенья помутнело в глазах. Дыхание потихоньку восстанавливалось, а внизу стало настолько тесно, будто брюки были не по размеру.       — Извинения приняты? — спросил Келус слегка хриплым голосом.       — Да…       — И… Я слишком интенсивно просил прощения… Ты, похоже, тоже близко…к сердцу их принял.       — Ужасная метафора… — кончики ушей Воскресенья покраснели.       — Ты хочешь оставить так, как есть, и не исправлять положения?       — Нет… Но если услышат?       Келус аккуратно расстегнул верхние пуговицы одежды Воскресенья негнущимися пальцами.       — Дверь закрыта. У всех дела. Мы будем тихими.       Воскресенье прерывисто выдохнул и кивнул. Он снял перчатки и положил их рядом. Только с этим закончил, как почувствовал кусачие поцелуи в обнаженную шею, которые заставили его тихо ахнуть, едва успев сдержаться. Ладони полезли под футболку, погладив торс напротив. Келусу, похоже, не терпелось и он, не прекращая целовать шею и ключицы Воскресенья, расстегивал крючки на плаще, желая скорее освободить того от одежды.       Воскресенье слышал сбивчивое дыхание Келуса. Руки сами потянулись снять кофту с его плеч. Келус откинул ее в сторону и та свалилась с кровати, брякнув застежками и молниями. Воскресенье вздрогнул от неожиданности, но не успел ничего сказать. От внезапного прикосновения к паху, животу и поцелую в губы, он, словно растаявшее мороженое сполз вниз на подушку.       Келус стянул футболку, оставшись в одних брюках. Открывшийся вид Воскресенью очень нравился. Ему удавалось и раньше наблюдать подобную красоту, когда Келус дремал у него после игры в «Эфирные войны». Только тогда они не были еще настолько близки ни душевно, ни физически.       А сейчас Воскресенье мог касаться Келуса, гладить его тело, целовать, где хотелось и получать ответные прикосновения, от которых пересыхало в горле и сердце готово было проломить грудную клетку и выскочить наружу.       Объятия обнаженными казались приятнее. Они были теплее, мягче, более чувственные. Воскресенье тихо вздыхал и выгибался, ощущая слегка шершавые ладони Келуса на торсе, которые с каждым разом спускались все ниже и ниже.       От прикосновений и движений в самом низу, весь воздух вышел из груди, как по щелчку пальца. Келус был чересчур близко, Воскресенье ощущал его тепло и то, что «переусердствовало с извинениями» каждой клеточкой тела. Рука двигалась ритмично, заставляя кусать губы, чтобы ни один громкий стон случайно не сорвался. Вскоре обоим сдерживаться стало практически невозможно. Стоны и громкие вздохи глушились поцелуями, которые не особо помогали, наоборот, вызывали еще больше желания.       Мысль о том, что их в любой момент могут хватиться, позвать, вылетела из головы. Воскресенье практически перестал думать, уткнувшись лицом в подушку и мыча от неземных ощущений, когда холодные и влажные пальцы Келуса проникали в него. Казалось, что система отопления на Звездном экспрессе сломалась, ведь сейчас было очень жарко и душно, да так, что горели легкие.       Осторожный вход и первый нежный толчок, с которым Воскресенье вцепился в простыню до побелевших костяшек. Келус двигался аккуратно, подавляя в груди звуки наслаждения, однако те успешно вырывались наружу. Звуки шлепков наполнили каюту, заставляя разгорячиться еще сильнее. Воскресенье негромко стонал от каждого толчка, подавался навстречу, пока его не перевернули на спину и вновь не вошли, в этот раз двигаясь глубже и грубее. Оставалось лишь полностью отдаться разрывающе-приятному чувству страсти, прижиматься ближе и ловить рваные поцелуи. Сквозь заплывшие образы Воскресенье видел, как хорошо было Келусу, и так и тянуло поцеловать его еще и еще, простонать в губы и раздвинуть ноги шире, позволяя войти до упора. А после выгибаться, получая метку на ключице и сбивчивое признание в любви на грани окончания.       Воскресенье кое-как открыл глаза спустя час после того, как вырубился в подушках. Поясница слегка ныла, одежда и драгоценный альбом небрежно валялись рядом с кроватью, а на другой стороне сопел Келус. На его плечах красовалось парочку легких царапин.       Воскресенье протер глаза, приподнялся на локте и приблизился к Келусу. Тот, похоже, даже и не думал просыпаться. Воскресенье улыбнулся, аккуратно коснулся пальцем его носа и прилег рядом. Келус промычал и прижался с объятиями.       — Теперь извинения точно приняты. И я тоже люблю тебя… — прошептал Воскресенье, обнимая его в ответ.       Он больше не думал о Пенаконии, о прошлом или будущем. Он думал лишь о том, что Келус способен заменить ему все на свете.