Долг соратника

      Октавия тонет в смоге пожарищ, искрах беспорядков и требовательных криках, сплетающихся в единый гул. Толпа, вкусив возможность пользоваться своим голосом, предельно безразлична ко всем формальным предупреждениям и требованиям отступить, пока не применена тёмная материя. Моложавые роты, выдвинутые в качестве живых щитов со стороны государства, едва ли способны что-то противопоставить восставшим, не обременённым протоколами и милосердием, но щедро одарённым звериной хваткой выживания. Те, кто годами перебивался статусом второго и третьего сорта, не утруждаются выслушиванием бредней, льющихся из громкоговорителей. Их закон — ударить первым, пока не ударили тебя, абстрагируясь от всякого сожаления. «На войне все средства хороши», особенно когда на «фронте» стоит армия тех, кто добрался до сегодняшнего дня на голом инстинкте выживания, необходимости грызть глотки всем, кто постарается помешать остаться наплаву.       Мир не то чтоб перевернули с ног на голову — его сорвали с оси, пнули и пустили катиться кубарем в бездну неизвестности, в которой каждый час лидирующую позицию занимала иная сторона. Засыпали и просыпались жители Ромуса под контролем разных людей — районы и дома превратились в постоянно перехватываемый мяч, на котором становилось всё больше кровавых отпечатков. Зыбкость и неустойчивость коснулись всего: власть не имела должного веса, цветными бумажками не получилось бы откупиться от протестующих, законы и правила стали далёкими, почти что утопичными идеями, — даже само время, привычно линейное, словно споткнулось и пошло зигзагами, то превращаясь в тягучую резину, то стягивая в короткий миг несколько суток. Дни откладывались в памяти разноголосой помесью лиц, перекошенных болью, яростью и жаждой битвы, мелькая во снах не менее тревожных, чем реальность. И выносить этот кромешный кошмар приходится только на ногах.       Едва не поскользнувшись после шага левой, я наступаю правой на очередную россыпь стекла, устелившую тротуар около модного магазина — точнее помещения, которое оно занимало, — и чувствую сквозь уже изрядно истончившуюся подошву острые края осколков. Боль запоздало ползёт вдоль стопы, но тут же заглушается очередным лозунгом, перебивающим в теле всякую физическую муку. Великая цель стоит кому-то и здоровья, и дееспособности, и жизни — вспоминая об этом, я тут же отнимаю у себя всякое право жаловаться на ничего не стоящие царапины. Всю жизнь я провёл в заведомо выигрышном положении, и теперь мне просто грешно говорить о таких незначительных неудобствах — особенно когда плечом жмусь к тем, чьё детство перемолото в пыль из-за рабского труда, насилия и беззакония.       Я перманентно подгоняю себя чужим прошлым, в то время как моё собственное, к сожалению или счастью, здесь не более, чем эфемерный силуэт. Пока кепка и капюшон закрывают светлые слипшиеся пряди, из горла рвутся заученные девизы, а руки покорно передают другим флаеры или поддерживают транспаранты, никому по эту сторону нет дела до фамилии, статуса и должности. В этом гомоне я — никто и все сразу; я — чужак и самая ближняя душа в одном теле. Безразличие ко мне как к личности сладко и вовсе не так страшно, каким оно рисовалось все эти годы.       Уловил бы в своей голове подобные мысли год назад — сдался бы в ближайшую психиатрию. Мной долгие годы руководила жажда признания в стенах дома Хитклифов и за его пределами, желание выйти из тени старших членов семьи, а теперь я в самом буквальном смысле отдал всё, чтобы стать никем, — какова ирония. Тепло утекло из дома со смертью матери, однако ощущение принадлежности к нему я потерял не слишком давно. Мой кров был всё там же, я ел за тем же столом, что и многие годы к ряду, слушал заученную риторику о важности «чистоты кровей» для поддержания порядка, но сердцем и разумом был уже далеко не там.       Я повадился выбираться в Запретные Земли, тем самым подпитывая свои представления о лучшем будущем для всей Октавии. Пока большая часть оказывалась на неблагополучной территории из желания поглумиться над «цирком уродов» или — что, конечно, было в разы чаще — дорваться до запретных плодов в виде легкодоступных девушек, алкоголя и таблеток, я рвался туда в поисках правды.       Почти никто не стремился увидеть дальше своего носа и осознать тяготы жизни за пределами глянцевого центра. Нас, непритворно заинтересованных в различиях миров и шансах изменить всё, было смехотворно мало. Стихийными группками мы выбирались в мрачные районы почти как на экскурсии, покрывая голову капюшонами, а лица — масками, и на первый и второй взгляд мало отличались от тех, кому просто хотелось хлеба и аморальных зрелищ. Но, вопреки образу, мы были движимы желанием разглядеть за грязью и отчаянием не «низших», коими пугали в страшилках всех непослушных чистокровных, а людей, что для многих было почему-то непосильной задачей. Желанием понять механизмы этой чудовищной машины апартеида, которая перемалывала судьбы прямо у меня под носом, пока я жил в своём стерильном мире. И это было вовсе не трудно, если говорить о теории — это было внеочередным правилом жизни, принимаемым как должное. Зато вот на практике всё было страшнее и грязнее. Наверное, осознать до конца всю глубину отчаяния этих реалий у чистокровного и не выйдет — слишком разный жизненный опыт. Но я пытался.       Небезрезультатно, как потом мне стали доказывать новые знакомые, прежде относившиеся к моим мыслям о равенстве с нехилым скепсисом и даже пренебрежением. Среди ржавых каркасов, заброшенных заводов и лабиринтов хаотично построенных домов я впервые был услышан. Пусть на меня и бросали подозрительные и насмешливые взгляды, пусть я и был в их уставших глазах прямым отражением мысли «сытый голодного не поймёт», меня не пытались заткнуть, даже если и слушали изначально с целью посмеяться позднее.       Я стал «своим» по воле случая: один из регулярных визитёров, чьё доверие я заработал неподдельным интересом к жизни Запретных Земель, привёл меня на собрание, которое не являлось таким уж закрытым, несмотря на поднимаемые там темы. Я был приведён в помещение, явно некогда игравшее роль клуба — на эту мысль меня сподвигла пустая барная зона и останки аппаратуры для светомузыки под потолком. Уйма народу стремилась заполонить каждый сантиметр пространства, стоя и сидя на любой доступной поверхности, и я с удивлением обнаружил, что капюшонов и масок было больше, чем могло бы оказаться на таком мероприятии по моим представлениям. Несомненно, некоторые в этих одеждах не имели и капли чистой крови в своих жилах, но огромная вероятность, что за этим образом скрывается кто-то из Центра, будоражила. Небезразличие в досягаемой близости, в самом сердце столицы, воодушевляло. Быть может, не все так слепы и эгоистичны, как я полагал.       Примечательного в таких собраниях было много не только в плане людей, но и идей, толкавшихся там. Я понял, что погряз в своём любопытстве намертво, когда не нашёл в себе сил уйти после первых слов старших ораторов. После неприкрытой озлобленности на несправедливость, на чистых, после удручающей статистики и фактов, ядовито выбрасываемых на суд нашей разношёрстной публике.       — Сколько поколений ещё должно вырасти, чтобы мы называли рабство «естественным порядком»? — гремел тогда один из них — из нас? — жилистый мужчина с заросшей щетиной и беспросветной тяжестью, читающейся в жестах и взгляде. — Сколько ещё будем есть объедки с их столов, пока они учат своих детей владеть нашими жизнями?       Я слушал, и почти безоблачный мир, который был мне родным и понятным, превращался в труху, обнажая уродство истины. Это была не абстрактная «несправедливость». Из толпы доносились конкретные жалобы и истории, от которых в грудине назревал тёмный ком: людей десятками сокращали без выходных пособий; в больнице — одной-единственной на много километров, подумать только! — загибались люди с простыми, вполне излечимыми по меркам Ромуса заболеваниями, в то время как в Центре коробками списывались просроченные излишки лекарств; людей планомерно выдавливали из города, лишая жилья, трудоустройства, шансов на будущее, надежд — всего, что доставалось нам на блюдце с голубой каёмочкой.       «Несправедливость» — не тот термин. Это чёткая, отлаженная система угнетения. Система, частью которой, с моим-то комфортным существованием, был и я. Я был её бенефициаром. Я был соучастником в преступлениях против людей, личностей, их здоровья и благополучия. Я был тем, над кем здесь не чинили самосуд лишь потому, что я добрался до этого подполья и был заинтересован в помощи ему.       Интерес — интересом, правда толку от меня, конечно, первоначально было не шибко много: я хоть и имел статус привилегированного члена общества, но всё равно мальчишкой, и это сильно вязало мне руки. После очередного собрания я, сгорая от стыда и нервозности, двинулся к мужчине, которого когда-то услышал первым.       — Чем я могу помочь? — спросил, понимая, насколько нелепо выгляжу и звучу. Большинству присутствующих и без слов было ясно, что от них требуется, а я всё ещё нуждался в подсказках свыше, ведь едва ли имел представление о потребностях при такой жизни. Таком существовании, выражаясь правильнее.       Под оценивающим взглядом, направленным сверху вниз и будто пробивающим насквозь плотно прилегающую маску, мне захотелось сжаться, но не отступить. Я пытался отрезать все пути к слепому возвращению туда, где было удобно продолжать не видеть дальше собственного носа.       — Деньгами, — коротко бросили мне в ответ. — Медикаментами. Нескоропортящейся едой. Это из основного. Об остальном будем уведомлять по мере необходимости.       А необходимость в чём-то была всегда, и я всячески стремился удовлетворить каждую посильную мне. Действовал я довольно осторожно, сначала по всем вопросам советуясь с тем, кто привёл меня в эту реальность. Я снимал наличные со своих счетов в разных районах, чтобы не привлекать внимание крупными суммами, скупал в аптеках всё, что могло пригодиться: антисептики, обезболивающие, антибиотики, бинты, — а ситуация, в которой приличного вида юноша скупает чуть ли не коробками консервы и воду, вероятно, стала предметом обсуждений в тех магазинах, куда мне доводилось заявиться.       Всё «нажитое» я относил в пункты сбора — всегда в разные, что было объяснимо. Настолько же объяснимо, насколько и тот факт, что мне не доверяли. И я, хоть и ожидал принятия, не таил обид. Моим делом было являться полезным, не создавая при этом проблем окружающим, и если с первым условием я стремился разобраться самостоятельно, второе должно было кем-то курироваться. Так что ни капли не удивлял факт, что мои похождения всегда оставались под чутким присмотром тех, кто по праву звал Запретные Земли своей родиной. Причинно-следственная связь кристально ясна, да и конспирацией никто себя не обременял: некоторые фигуры и их одежды примелькались мне довольно быстро, однако с каждым разом мой «эскорт» всё сильнее редел — я считал это знаком крепнущей уверенности в моих ответственности и благоразумии.       Вот только как бы я ни обольщался, одна фигура была приставлена за мной надолго. Я лишь многим позже узнаю, что это базовая практика в отношении всех чистокровных, вознамерившихся сыграть в благотворительность — иметь «верного куратора». И узнаю именно от того, кто всё это время приглядывал за мной и моими похождениями, желая обезопасить сопротивление своим вниманием и ответственностью от моей приумноженной максимализмом неосмотрительности.       Впервые он заговорил со мной спустя пару месяцев с момента, как я породнился со своей ролью поставщика. Я выходил из очередной квартиры, где полагалось оставить партию «гуманитарного груза», и навстречу мне по лестнице поднимался брюнет. Я, ещё не поставив ногу на ступень, скользнул в сторону перил, освобождая проход: ничего необычного в пересечении с другими активистами не было. Не было удивительно и то, что юноша показался мне смутно знакомым: память на лица у меня ни к чёрту, из-за чего отдельные черты безразборно отпечатывались в воспоминаниях, слепляясь в расплывчатые образы. Странным было именно то, что внезапный встречный, впившись в меня взглядом тёмных глаз, не поспешил пройти в помещение, а остановился, загораживая спуск.       — Ну что, меценат, — вдруг произнёс он, и я даже сперва не осознал, что беседу пытаются завязать со мной, — натешил совесть? Купил себе индульгенцию на неделю вперёд?       Я опешил, пытаясь быстро сфокусироваться на разговоре. Несомненно, у местных была уйма поводов не считать чистокровных за своих, как бы мы ни пытались выслуживаться, однако подозрения проявляли себя либо в словах за нашими спинами, либо в косых или хмурых взглядах при случайном контакте на собраниях или заданиях. А вот поддеть прямо в лоб ещё никто не удосуживался. И не сказать, что меня переполняла радость, что у кого-то всё же хватило решимости это сделать.       Пусть это первое, что я услышал от этого парня, ударил словами он поразительно точно. Благая цель была в моих мыслях, но зерно желания своеобразно откупиться от вины пускало ростки из самой глубины моей души, а потому отрицать некоторую корыстность в мотивах было бы глупо. Случайная реплика поддела нарыв, скрываемый мною даже от себя самого: несмотря на неподдельную искренность, в равной степени мыслями владело желание отмыться от пятен беззаботности.       Горячая волна возмущения, примешанного со стыдом, подкатила к горлу, но так же быстро и схлынула, оставив за собой лишь горький осадок правды. Что я мог ответить? Оправдаться? Поклясться в чистоте своих помыслов? А между тем моей немоте лишь ухмылялись в ответ, словно параллельно сильнее убеждаясь в собственной правоте и моей недалёкости.       — Если мои купленые «совесть» и «индульгенция» помогают кому-то выжить, — наконец нашёлся я, — то не вижу в этом проблемы.       — «Помогают», — передразнили мою речь, щурясь. — Толку от твоей помощи, если ты вечно за собой хвосты водишь? Что ни твой визит, так вечно отваживать каких-то сомнительных личностей приходится. Буквально только что отпугивал сопляков, увязавшихся следом за тобой — ещё бы, как не увязаться, если у пацана едва ручки пакетов не рвутся от тяжести содержимого? Бог с ним, что внутри, — всё пригодится. И я не думаю, что твоим нежным ушкам понравится, где бы ты мог быть из-за своей нулевой бдительности. Это тебе не Центр.       Каждое слово отзывалось в груди неприятным давлением, будто он прижимал меня лицом к грязному асфальту, заставляя вдохнуть запах пыли и прочувствовать вкус грязи. Я хотел возразить, уцепиться за свою правоту, но осознал: слишком многое в его речи было правдой. Вероятно, чем чаще я появлялся в Запретных Землях и дольше находился в них, тем сильнее затуманивались в моей голове базовые правила безопасности, перекрываемые уверенностью в понятных, знакомых маршрутах, людях и точках назначения.       — Твоя интуиция — или чем ты там руководствуешься, когда к нам приходишь, — работает с точностью до наоборот. Где нужно присмотреться — не видишь дальше носа; где нужно прикинуться слепым — глазеешь, разве что челюсть не роняя, — продолжал тиранить меня он, вдруг пристукнув по моему подбородку коротким ногтем.       — Тебе что, больше нечем заняться? — выпалил я, выходя из оцепенения и отступая чуть выше — страшно было задуматься над тем, какой ещё физический контакт может последовать, раз уж мне тут во всех красках поясняют, какой я дегенерат.       — Тяжело жить тупым, — вздохнули мне в ответ, опираясь спиной на облупившуюся стенку — ещё ни одного отремонтированного подъезда я не видел за все свои задания. — Даже если и есть чем, ослушаться приказа я не могу. В отличие от некоторых, я исполнительный. Твоя беспечность аукнется не только твоей головушке, но и всем, до кого руки дотянутся. А поверь, дотянутся далеко: если здесь кто-то чего-то хочет, он это получит.       Вся моя праведность разом выцвела, обнажив голую, неприглядную правду: я был не спасителем, а проблемой. Наивным ребёнком, которого приходится охранять. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Я вдруг с болезненной ясностью осознал, что все эти недели чувствовал себя героем, рискующим своим комфортом, в то время как настоящий риск, тёмный и кровавый, витал рядом, и его сдерживали лишь тени тех, кто, как я считал, меня априори ненавидит.       — Ходячее недоразумение, — после полной моего стыда паузы начал вновь юноша, однако в голосе его не было больше того нравоучительного тона, что буквально пару минут назад пробудил во мне желание провалиться на семь этажей вниз. — Но, справедливости ради, лекарства ты подбираешь не абы какие. Да и не помои тащишь, а нормальную еду. Видно, что головой хоть немного думаешь, а не просто отбатрачиваешь повинность. Для мажора, выросшего на всём готовом, это уже достижение.       Он произнёс это с такой язвительной милостью, словно выдавал похвальную грамоту особенно смышлёному, но невероятно надоедливому щенку. В его словах не было ни капли искреннего одобрения, лишь холодная констатация факта, но даже это «было достижением», как выразился он сам. Гнев и стыд изжили себя, оставив после лишь горькую ясность. И именно это странное, двойственное ощущение — быть одновременно униженным до основания и… странным образом принятым — заставило меня поднять на собеседника взгляд. Всё ещё помутнённый от впечатлений и не такой внимательный, каким он будет дальше, когда я буду с особым чувством отмечать детали в чужом профиле, но уже более осознанный и, пожалуй, живой.       — И как, благодарное это дело — нянькаться с «мажором»? — криво усмехнулся я этой похвале — ложке мёда, случайно погружённой в огромную бочку дёгтя. Почему-то я счёл специфические тёплые слова зелёным светом к действию и дружелюбию, пусть и опасливому.       Ко мне вернули взгляд, в котором не было и оттенка смущения или удивления. Лишь лёгкая насмешка, которая мне, по сути, не делала беды.       — Нянькаться? — фыркнул парень. — Хорошее слово. Нет, не благодарное — бесперспективное и даже унизительное. Пока все заняты делом, я подтираю тебе сопли. С другой стороны, ты не худший из всех, к кому меня могли приставить. Как-то же ты дожил до сего момента.       Его слова, несмотря на всю колючую обёртку, странным образом успокоили. Конечно, и в них можно было найти подводные камни — да что искать, они лежали на поверхности! Но мне не хотелось уточнять, пришёл ли он к мыслям о моём выживании, исходя из опыта других «неравнодушных», которым эмпатия вышла боком — потерять покой с концами мне, несомненно, было суждено, но уж точно не в тот момент.       — Скэриэл, — вдруг выдал он, и я с уверенностью готов сравнить то, как он произнёс это, с чётким уколом шпаги в грудь — резким, бескомпромиссным и ставящим точку в действе жестом.       — Что? — речь побежала быстрее мыслей, и прежде, чем я осознал, что услышал, я уже что-то ляпнул.       — То. Меня зовут Скэриэл, — переходя с лестницы на площадку повторил он. Он буквально плюнул в меня своим именем, ни на секунду не задумываясь, чем ему это может аукнуться, и это тоже было лишним метром в пропасти между нами. Не успел я открыть рта, как оказался перебит: — А тебя — Готье. И сейчас тебе пора, иначе тебя, вероятно, хватятся. Иди. На следующем собрании поговорим.       Я не нашёл варианта лучше, чем глупо кивнуть его спине — он уже и не смотрел в мою сторону, — сипло бросить «Пока» в пустоту и засеменить вниз по лестнице, навстречу холодному вечернему воздуху, который должен был остудить мои пылающие от смешанных эмоций от встречи щёки.       И с тех пор я почти никогда не оставался без компании — наверно, на пальцах можно сосчитать, сколько дней Скэриэл не сопровождал меня на поставках, собраниях и вылазках. Я словно оброс собственной тенью, слишком хищной и ироничной, чтобы называть её «защитной». Лоу — его фамилию я тоже узнал довольно быстро будто сам себе противоречил: сопровождал меня, чтобы удерживать от глупостей, и при этом всякий раз с колкой ухмылкой напоминал, что носиться со мной ему вовсе не по душе.       На собраниях мы оказывались неподалёку друг от друга. Я становился отражением слова «внимание», ловя каждое слово, каждую ноту, эмоцию ораторов и тех, кого они за собой вели. Он же сидел расслабленно, ссутулившись, закинув ногу на ногу, и каждый раз — на одном и том же барном стуле, состояние которого заставляло волноваться, не сломается ли сиденье от лишнего движения не то что на нём, а рядом с ним. С каждым разом я менял своё расположение в толпе, при этом планомерно вставая всё ближе и ближе к Скэриэлу. Не встретив ни на каком этапе сопротивления, я окончательно закрепил за собой место по левую его руку.       В ходе моих заданий мы вместе просачивались в тёмные дворы, миновали ржавые ворота, забитые досками проломы, слушали сквозняки, что гуляли по остовам заброшенных заводов. Его фигура рядом придавала уверенности — не потому, что я верил в его безоговорочную протекцию, а потому, что я будто брал у него взаймы способность быть «своим», подпитывая тем самым навыки выживания. Я научился двигаться тише, петлять запутаннее, и я видел, как в его тёмных глазах — тех самых, колючих и насмешливых — иногда мелькало нечто похожее на… удовлетворение.       Доверие, которое я зарабатывал через поставки, укреплялось не без его помощи. Я видел, как старшие сперва нерешительно поглядывали на меня, но короткие аргументы Скэриэла в мою пользу были своеобразным знаком качества. Его здесь знали многие и, несмотря на одинаковый со мной возраст, принимали во внимание, а потому в мою жизнь пришли первые настоящие групповые вылазки. Расклейка листовок с зашифрованными координатами, передача информации от одних лиц другим, организация «случайного» замыкания в энергосети правительственного квартала — моей подстраховкой всегда был тот, кто журил меня за неосмотрительность и безрассудство. Мы жались в тёмных проулках, вслушиваясь в беседы патрульных, одновременно затаивали дыхание, как только кто-то недружественный оказывался в паре метров от нас, чувствовали, как колотятся разгоняемые до невиданных скоростей адреналином сердца, проживая все успехи и опасности движения сопротивления вместе.       Мы звали друг друга соратниками, как звали и остальных своих единомышленников, но оба понимали, что здесь необходимо другое слово. Странное чувство прорастало сквозь трещины предреволюционного быта. И росло оно так же неуклюже, как и мы сами морально — семнадцатилетние мальчишки, которым мир в одночасье стал тесен и неприемлемо жесток. Оно пробивалось не словами или открытыми действиями — их мы берегли для дел, — а случайностями, которые мы наделяли смыслом скорее постфактум.       Иногда мы ловили себя на сильно затянувшемся физическом контакте, когда руки сцеплялись в замок на дольший момент, чем было необходимо на самом деле во время побега от кого-то или куда-то. Иногда он, не заморачиваясь, опускал голову на моё плечо во время собраний, лишая меня концентрации своей непоколебимостью при таких-то обстоятельствах. И эти «иногда» копились в моей голове, сбиваясь в груду неуместных «если», тешащих своим теплом.       Забыть, что мы — не герои романов, что всё здесь слишком грязно и опасно для глупых нежностей, не вышло бы при всём желании. Но даже в таких условиях человек остаётся человеком — существом, нуждающимся в эмоциональной близости.       — Хотел бы я, чтоб всё было проще, — после очередной вылазки, в ходе которой из нас выжали все соки, пробормотал я.       От сегодняшнего дня эту ситуацию отделяет какая-то пара месяцев — мы были знакомы больше полугода. Мы сидели на крыше одной из многих недостроек района, свесив ноги в пустоту. Под нами отживали свою ночную жизнь улицы, а над нами тускло светили звёзды, будто стыдящиеся наблюдать за тем, что происходило в городе. Скэриэл повернулся ко мне, и я, возвращая взгляд к нему, уже был готов встретиться с насмешкой в глазах — ещё бы, сморозил же глупость какую-то.       Вот только и намёка на надменность в Лоу в тот миг не было.       — Увы, мы можем лишь усложнять.       И секундой позже он подтвердил этот тезис.       Безотчётное движение ко мне — и вот, расстояния между нами не осталось совсем. Губы, изгиб улыбки которых я выучил с точностью до трещинки, опустились на мои, и жест этот походил больше на поиск разрешения, чем на полноценное действие.       Я не был против.       Ведомый рвущейся наружу нежностью, которая то ли отягощала, то ли, наоборот, облегчала в тот момент мою душу, я сжал его куртку у плеча, отвечая с тем безрассудным порывом, от которого уже не было пути назад. Мягкость была несвойственна ни Скэриэлу, ни этим местам в целом — да сам мир с таким укладом противоречил понятию «ласка», — но нежность, с которой шершавые пальцы опустились на мою щёку, была самым уместным и желанным, что только было в моих мыслях. Я хотел, чтобы это не кончалось. Чтобы не кончалась минута, в которой мы не обременены статусом революционеров, разделением из-за чистоты крови, зато наделены искусством чистого и бескорыстного — любви.       Медленная горечь от происходящего текла по венам, распаляя изнутри. Он целовал меня бережливо, словно боясь сломать, разрушить эту хрупкую, невозможную реальность, что возникла между нами ненадолго, как купол спокойствия среди агонии. В нас было неправильно всё. Мы и впрямь только и могли, что усложнять собственную жизнь. Но я без лукавства заверяю себя по сей день, что ни на что бы не променял внезапный порыв тепла, несвойственный тому юноше, с которым я познакомился в подъезде, и слишком хорошо подходящий Скэриэлу, которого я узнал позднее. Это воспоминание я храню у самого сердца, прокручивая каждый раз, когда мне плохо, страшно или больно, вместе с остальными ситуациями, что определяли наши отношения безо всяких слов.       И сейчас, вышагивая у границы с районом, где крови больше, чем воды в кранах, я тоже проигрываю пережитое с ним перед глазами, словно поставив на бесконечную перемотку. Цепляюсь за воспоминания, силясь угомонить растущую меж рёбер тревогу. Я ведь так хочу иметь ещё больше совместных моментов, но уже в мире, где нет нужды прятаться.       Сплетни ядом ползут по толпе, где каждый пытается выведать что-то о своих знакомых. Неутешительны новости преимущественно для тех, чьи близкие попали в северную часть города — жалеть там никого не собираются, оправдывая жестокие хитросплетения директивой на поражение. Крест находящимся там ставят за глаза.       Конечно, группа вместе со Скэриэлом именно там — где же ещё ему быть, как не в пекле.       Ноги сами отделяют меня от сплочённой толпы восставших, уводя в переулки, через которые проще простого добраться до серой зоны — той части, где ни одна сторона не взяла господство. Границы этой территории размыты, но я знаю, что отступать его группа в случае необходимости будет сюда — благо, сектор их довольно близко. Вот только такое облегчающее обстоятельство не помогает угомонить намеревающееся пробить кости сердце и убедить лёгкие дышать во весь объём.       Мой ужас нем, как и здравый смысл, не решающийся воспротивиться моему жизненно необходимому желанию найти Лоу. Я иду навстречу хаосу, и с каждым метром воздух становится гуще — я давлюсь гарью, пылью и чем-то сладким, тошнотворным. Я не хочу думать, что так пахнет, но распластавшиеся на грязном асфальте неподвижные тела, видимые издали, не дают мне прикинуться, что смерти в этом побоище нет.       Очередной коридор лабиринта проулков изгибается, и стоит мне повернуть, как я замечаю черты фигуры, что узнал бы и в толпе. И я бы рад окликнуть, но слух не подводит: совсем близко слышатся быстрые шаги тех, кто вряд ли станет с нами церемонится. Всё играет против нас, потому соображать приходится быстро.       Без лишнего топота, который может привлечь внимание, я мчусь к Скэриэлу, прерывистая ходьба которого меня смущает даже с приличного расстояния: что-то не так. Это самое «не так» расползается тёмным пятном по боку на серой джинсовке, и подумать дважды я не успеваю.       Безрассудно в такой обстановке пытаться со спины подхватывать человека под руку — к счастью, у меня хватает ума шепнуть короткое «Это я» прежде, чем закинуть чужую руку себе на плечи, принимая большую часть веса на себя, и задать новый маршрут.       — Шальная пуля. Хорошо хоть в органы не попало, — рвано поясняет мне Лоу.       — Держись, — прошу я, и мы движемся — не бежим, но всё ещё спешим, почти падая своим клубком, пробираясь глубже в задворки. Да, ничего не задето, но в кровопотере нет ничего приятного — она всё так же опасна и смертельна. Истечь кровью Скэру я не позволю.       Сзади слышен лай команд, но мы почти у цели — рядом район, где пострадавших оперативно латают и уводят в самые безопасные места города. Моя идея тебе не понравится, но твоё мнение мне сейчас совсем не важно.       По близстоящим стенам бьёт свет: до выхода несколько метров. Мы встаём за мусорными контейнерами выше нашего роста, но я не позволяю тебе осесть на нашей импровизированной стоянке, хоть и представляю, сколько сил у тебя уходит на борьбу со слабостью от раны.       — Скэр, — шепчу я, вставая вплотную, чтобы не выглядывать из-за мусорок. Губы его, бледнее обычного, почти на моих. Мне страшно, что они в любой миг могут перестать шевелиться в ответ. — Слышишь меня?       — Ага, — шепчет устало, елозя поникшими плечами по кирпичу за спиной. — Мне бок прострелили, а не ухо.       Я поражаюсь язвительности, что всё ещё рвётся наружу даже в таком кошмаре. Чёрный юмор, привычный для обоих, не вызывает должного эффекта — мне невесело. На всё моё существо давит груз ответственности, страха и факт, что случайный патруль может настичь нас в любой момент. Больше нельзя медлить.       — Снимай джинсовку, — твёрдо требую я, поражаясь, что умею пользоваться интонацией, не терпящей возражений.       В тёмных глазах, помутнённых болью, вспыхивает характерное Скэриэлу недовольство.       — С ума сошёл? — он толкает меня в грудь, и удар выходит весомым, несмотря на рану. Я делаю мелкий шаг назад, но не отступаю.       — Я сказал — снимай, — вторю, уже хватая за ткань. Пальцы цепляются за пуговицы, и я чуть не рву их, позабыв, что на днях сам же и пришивал. Он заторможенно сопротивляется, но сейчас я настойчивее: наконец куртка сходит с его плеч, оставляя в измятой, тёмной от крови рубахе. — Тебе ещё нужно доковылять до улицы с лазаретом — близко, но мало ли, на кого нарвёшься по пути. Ориентируются в основном по одежде. Накинешь капюшон в моей куртке — никто не пристанет. Давай. Почти получилось же.       Я насильно накидываю свой верх ему на плечи — хорошо хоть, больше не спорит. Видимо, рациональное побеждает над желанием устоять вопреки всей бедственности его положения.       — А ты? — вдруг тихо, словно боясь, интересуется Лоу.       А я... я должен наконец-то отплатить за всю защиту, которой был окружён с самого появления в Запретных Землях. Должен сберечь того, кто мне в новом мире будет явно роднее всех. Вернуть неизмеримый долг. Я неисправим: я снова поступаю так, чтобы утихомирить совесть, что не в силах мириться с тем, как я принимаю за должное всё то лучшее, что я получаю. Сначала это была жизнь чистокровного. Теперь — юноша, который сперва был составлял мне компанию из-за приказа свыше, а теперь — из-за искренности.       — Я отведу их подальше, чтобы на наших не наткнулись ненароком. К вечеру буду на базе — найдёмся. — Я обещаю это нам обоим, скрепляя поцелуем на потрескавшихся губах — я не сдерживаюсь и пользуюсь небольшим расстоянием между нами. Я не могу растягивать удовольствие и, напоследок огладив Скэриэла по плечу, бросаю: — Иди. Как увидимся — поговорим.       Бросаю, как бросил он мне когда-то.       Мы расходимся в разные стороны, не провожая друг друга взглядами — это излишне. Мы увидимся позже, на одной из баз — ведь только туда мне теперь и дорога. Пути домой у меня больше нет: сегодня семья соберёт пазл из моих «ночёвок у друзей», странных царапин и синяков на теле и разговоров, в которых чувствовалась ложь, которую трудно было доказать из-за непонимания, где именно я лгу. Ужин сегодня мне предстоит разделить с теми, из-за кого я предавал тех, с кем ещё недавно ежедневно завтракал.       Предстоит. Я доживу до вечера. Доживу до новой нашей встречи.       Сегодня вершится и моими руками в том числе будущее, которое проживу я бок о бок со Скэриэлом Лоу.