Thanks to You I Feel Alive

***

Полная луна оставляет неровную дорожку на рябой поверхности озера. Она, круглая, как недавно испечённый бабушкой румяный блинчик, сверкает и освещает, казалось бы, каждый уголок глухой деревеньки, которая удачно расположилась между густым лесом и быстрой речушкой. Тихий шёпот листвы старых деревьев ведал свою историю, перебивая шелест высоких трав. Яркие звёзды россыпью созвездий украшали ночное небо. Они тоже дополняли рассказ, слегка подсвечивая спящую степь, озеро с кристальной водой, кроны деревьев, что в ночи казались чёрными, и две стремительно движущиеся тонкие фигуры, которые направлялись к берегу водоёма. Человек, что был повыше ростом, шёл впереди по узкой давно вытоптанной кем-то дорожке, ведя за руку второго, кое-как успевающего за ним. Два силуэта двигались быстро, но при этом плавно, как в танце. Необычно ходить на свидания глубокой ночью. Однако, найдя в этом своеобразную романтику, они продолжали свой путь к озеру, идя быстро и запинаясь о камни и корни деревьев, часто встречавшиеся на плохой дороге. — Ну, как тебе здешние пейзажи? — тягуче проговаривает Хёнджин, со всей любовью держа своего парня за руку. Он относится к нему, как к самому ценному сокровищу, обнимает и целует всегда нежно, вкладывая в каждое своё действие ласковые и трепетные чувства. Мягкая миниатюрная ладонь чуть сжимает более крупную и слегка шершавую от работы. — Красивые… Я буду скучать по ним. И по тебе. Хван резко останавливается после слов Феликса. Ли в недоумении смотрит ему в тёмный затылок, пытаясь понять, почему они резко прекратили движение. В его глазах недоумение перемешивается со смятением. Меньше чем за пару секунд Хёнджин неожиданно разворачивается всем телом к парню за его спиной, соединяя их губы в пылающем страстью поцелуе, будто делает это в последний раз. Целоваться под луной — не это ли мечта? Щёки Феликса краснеют, как и только что поцелованные губы. Некое волнение во время его нахождения с Хваном присутствует с первой встречи. Каждый их день был наполнен романтичными посиделками с Хёнджином у старой ивы, на пирсе, лугу и друг у друга дома. Волнение приятное, тянет под животом и за рёбрами. Ли, не испытывая ранее таких чувств, верил, что это и есть настоящая любовь. Живая, яркая, солнечная и лёгкая, как пушинка. — Понимаю тебя, куколка, — улыбается Хёнджин, держа Феликса за утончённый подбородок. — Но давай в эту ночь не будем думать о будущем? — хмыкает в своём стиле, продолжая. — Я зацелую тебя сегодня до смерти прямо в этих цветочках. Ты и сам… мой цветочек. Феликс хихикает из-за такого честного признания, продолжая следовать за Хваном, всё ещё не веря своему счастью. Однако в каждом его действии, пусть даже в мимолётной улыбке или тихом смехе, читались отстранённость и тоска. Чем ближе был день отъезда Феликса, тем старший чаще находил того задумчивым и сидящим в нелюдном месте. Обычно это был пирс, с которого всё и началось: гнилые доски, мутная вода, похожая на зелёную айс-матчу, что любил Ликс… Потом руки. Сильные руки, что вытащили его на поверхность. И поцелуй в знак того, что с парнем всё хорошо. Ли, безразличный к грязной воде, в коей чуть не погиб, глядел в неё пустым взглядом, теряясь в собственных мыслях и зависая в одном положении. Однако, стоило появиться в поле зрения Хёнджину, Феликс заметно веселел. Но будто бы не по своей воле. Не сразу было ясно, чем была вызвана его грусть и задумчивость. На попытки Хёнджина выяснить причину его тоски он лишь отмахивался и говорил: — Не беспокойся об этом, — шепчет, бросая камешек в реку, второй рукой спешно вытирая подступившие слезинки с глаз. Хёнджин хмурится, но не спрашивает больше ничего. Он только садится рядом, справа от Ли, свешивает ноги со старого пирса и обнимает его со спины, прижимая голову Ликса к своей груди. Феликс утыкается лицом в Хёнджина, тоскливо вздыхая, но ничего не говоря. Хёнджину не нужно признаваться, что Феликс грустил, это он видел и так. Однако, Хван всё равно пытался разговорить Ли и попытаться выяснить повод для грусти самостоятельно. Спустя пару минут они спускаются по крутому склону, видя внизу живописное место, до которого они добирались около пятнадцати минут. Хёнджин с влюблённым блеском в глазах помогает Феликсу не скатиться вниз и придерживает его, благодаря чему тот спускается без травм. — Спасибо, сладкий, — на щеке Хёнджина остаётся кроткий чмок от Феликса. Старший может только представить, как мило выглядели губы-сердечки, когда касались его кожи. Феликс медленно подходит к траве, что плавно перетекает в песок с мелкими камушками, а далее и во бьющуюся о берег воду. Вода прозрачная. Это легко было заметить издалека. Чистейшая, девственная природа, бескрайние поля золотой пшеницы, каменистый пляж. Лесополоса вдоль единственной трассы, переходящая в густой лес, ещё не тронутый человеком. Юноша желает закрепить каждый образ на подкорке мозга. Ликс приседает на корточки, обхватывая руками голые коленки. Сверлит взглядом травинки, будто сможет найти в них ответы на вопросы мироздания. И снова он пропадает, исчезает, растворяется. Тот Феликс, с которым недавно познакомился Хёнджин. Разговорчивый, подкалывающий, весёлый. Его. — Пойдём, искупаемся, — говорит Хёнджин, которому больно видеть скучающего и унылого парня. Он подходит к Феликсу, идя по сочной зелёной траве, и опускает ладонь на белобрысую макушку, ласково поглаживая её. — Сейчас? — заметно меняется Феликс и поднимает голову, встречаясь со взглядом Хвана. А этом взгляде перемешаны всевозможные чувства: от трепета и любви, до обеспокоенности и волнения. Прочитать его сложно. Но не так важно. Он смотрит вокруг, на воду, на небо, себе под ноги. В конце концов на самого Хёнджина. Старший кивает на довольно глупый вопрос. — Но… Это же, ну, ночь же… — слова застревают в горле. И дело совсем не в безопасности на воде и страхе за жизнь. — Небезопасно? То есть… Ночью нельзя купаться… Хёнджин смеётся с загонов Феликса, будто бы тот выдал какую-то чушь. — Да, может быть. Но я хочу сейчас, — и снимает с себя майку. Феликс давится своим ахуем от происходящего, не зная, что ему делать. — Идём, — протягивает руку Хёнджин, в глазах которого блеск лунного света и чего-то ещё, что не получается описать словами. Губы Феликса приоткрываются. Он оленьими глазками смотрит на Хвана, а потом на протянутую руку, и рефлекторно тянется к ней сам. Тёплая, приятная. На недолгое время ставшая родной. Позже она сама стягивает с Ли лёгкую одежду. Остывшая за вечер степь отдыхает, а холодный песок неприятно ощущается ступнями. Абсолютно нагие они идут навстречу поблёскивающей воде в свете луны. Оба молчат. Феликсу нечего сказать ни Хёнджину, ни самому себе. Он не может назвать эту деревню своим домом, ведь был здесь всего несколько раз. В предпоследний раз здесь Ли не чувствовал себя загнанным, а наоборот, беззаботным и счастливым. Парню не хочется хоронить тут своё детство. Хван всё ещё держит Феликса за руку, трепетно и нежно, но при этом так, будто если отпустит, то Ликс растворится в воздухе. Первый шаг в ледяную по сравнению с душным воздухом воду кажется шагом куда-то в неизвестное им двоим. По мелким и острым камушкам ходить не очень приятно, но Ликс стерпит. Проходя дальше от берега по ровному песчаному дну, юноши останавливаются, когда вода достаёт до их поясов. Она уже не кажется такой холодной. Во всяком случае реальность намного хуже, страшнее и холоднее. За пределами деревушки серая и монотонная жизнь, а здесь она другая; дышит волей и чувством. — Твои мысли далеко не здесь, — бархатистый низкий голос отрывает от самокопания. Мутный взор младшего фокусируется на Хёнджине, который только что констатировал факт. Феликс представлял каникулы скучными, однообразными, без чего-то яркого и цепляющего. Пока не появился Хёнджин, укравший не только мысли Феликса, но и сердце. Теперь, вспоминая стремительно приближающийся июль, а затем и август, и хмурую сеульскую осень, хочется остаться в деревне подольше. Ли предпочел бы строить баню с дедом, нежели возвращаться к городской суете, шуму автомобилей, грязному воздуху и соц. сетям. А ещё... там не будет Хёнджина. Феликс хмыкает, отворачивается, опускаясь по плечи в воду, а потом вновь выравнивается. Лунный диск отблеском свечения немного оживляет печальные глаза. – Я знаю... Но не могу ничего изменить. Хёнджин не до конца понимает сказанные Феликсом слова. Недавно всё ещё было прекрасно, но сейчас... Ли будто подменили. — Я понял недавно, что беззаботная жизнь закончилась и, мне кажется... быть нам вместе, наверное, не суждено, — голос дрожит, и Феликс не может смотреть в глаза Хёнджину. — Я вернусь в город — к своей обычной жизни, к шуму, к людям, которым всё равно. А ты... — он судорожно вздыхает, — ты останешься здесь. Может, забудешь меня, полюбишь кого-то из соседнего дома. А я... Он замолкает, на секунду прикусывая губу. — А я буду жить как все — дом, работа, дом... Только без тебя. Вода вокруг колышется, отражая луну, а в голосе Ликса звучит то, что он боится сказать прямо: страх потерять то, что ему даровала судьба совсем недавно. — Иногда кажется, что всё самое живое во мне — это ты, Хёнджин. Каждое предложение, каждое слово, каждый звук Хван внимательно слушал, пытаясь понять суть и, скорее всего, какое-то не озвученное ранее переживание, а когда Феликс добавил в конце тихое «Прости меня», сильно нахмурился, подплывая к Ли. – При этом я впервые чувствовал себя таким свободным. Прямо как птица. Благодаря тебе. Обхватив крепкими руками тело Феликса, Хёнджин прижимает того за затылок к своему плечу и чувствует, как оно намокает, но не из-за недавнего погружения, а он чего-то иного... Горячие слёзы Ликса перемешиваются с капельками озёрной воды. Он всхлипывает: – Я боюсь взрослеть... – неравномерно бормочет он в плечо. – Не хочу... Не хочу, чтобы лето закончилось. Руки Хвана, зарывшиеся во влажные волосы блондина, кроме приятного массажа головы, вызывают табун мурашек по телу: от ног до самой макушки. Феликс дрожит, отчего Хван путает его отчаяние с холодом. – Пойдём. Пойдём обратно. Ты как осиновый лист. Разворачиваясь, старший тянет Ли за руки. Тот вытягивается на поверхности воды животом вниз. Такое движение напомнило Феликсу об отпуске на море в детстве, когда мама катала его на руках, ведь мальчик ещё не умел плавать. Он только болтыхал ногами для вида, создавая брызги вокруг, и звонко смеялся. Хорошее воспоминание, жаль, его уже не повторить. Мокрые от купания, они валятся нагими на песок, что противно облепляет спины парней, их ноги и руки. Стало значительно прохладнее, и какое-нибудь покрывало (или хотя бы полотенце) пришлось бы как раз кстати. – Не бойся становиться взрослым. Отпусти эту мысль и живи спокойно, – шепчет он, целуя его в лоб, потом – в висок. – Она никак не должна огорчать тебя, куколка моя. Завтрашним вечером закончатся мини- каникулы Феликса у бабушки с дедушкой. Предварительно собрав все свои вещи, парень с грустью сядет в автобус, наблюдая в окне за машущим ему рукой Хёнджином и улыбаясь. Ликс обещает себе, что следующим летом точно вернётся в деревню, а возможно, намного раньше – на Рождество, успешно сдав экзамены. Тем же вечером он оставит свой контакт Хвану, при этом удивляясь тому, что оказывается у того есть сенсорный телефон. Вечером он поцелует бабушку на прощание, погладит серую кошку Кики и пожмёт руку деду. Но всё это случится завтра, а сейчас – только сон на остывшем песке в объятиях любимого. Хёнджин долго смотрит на Феликса — будто пытается запомнить каждую черту, каждый изгиб губ, каждое дрожание ресниц и век. Луна всё так же отражается в воде, но теперь её свет ложится на их тела мягче, теплее, словно сама природа старается удержать этот момент, чтобы пара насладилась им подольше. Феликс прижимается к нему сильнее, чувствуя биение сердца под ладонью. Оно звучит уверенно, ровно, будто пытается убедить — всё будет хорошо. – Знаешь, – тихо произносит Хёнджин, не поднимая голоса, – я тоже боюсь. Не того, что ты уедешь, а того, что забудешь, как сильно я тебя любил этим летом. Феликс поднимает взгляд. Губы приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, но вместо слов — короткий, неровный вдох. Между ними — всего пара сантиметров. Тепло дыхания Хвана касается его щёк, и Феликс закрывает глаза. Поцелуй получается тихим, медленным, как будто весь мир вокруг замер. Песок холодит спины, но от этого соприкосновения становится жарко. Хёнджин проводит пальцами по мокрым волосам Ликса, затем по щеке, по линии шеи. Его губы двигаются мягко, бережно, будто боятся спугнуть хрупкое счастье. Феликс отвечает на поцелуй неуверенно, но искренне — со всей той теплотой, что копилась в нём этим летом. Его руки скользят по плечам Хёнджина, затем замирают на груди. Он чувствует, как под пальцами бьётся жизнь — горячая, настоящая, его. – Не смей меня забывать, – шепчет Хёнджин, касаясь его губ ещё раз. – Ни зимой, ни весной. – А ты меня не замени, – отвечает Феликс, слабо улыбаясь. – Даже если бы захотел — не смог бы. – усмехается Хёнджин, прижимая его ближе. Они лежат так долго, пока луна поднимается выше, а над водой начинает стелиться лёгкий туман. Время будто останавливается — нет завтра, нет прощаний, есть только этот миг. Их дыхание сливается с дыханием ночи. Когда сон наконец подкрадывается к ним, Феликс всё ещё чувствует губы Хёнджина на своём виске, его ладонь — тёплую, тяжёлую, надёжную. И в ту секунду, прежде чем провалиться в дремоту, он шепчет почти неслышно: — Если это сон... пусть он не кончается. А Хёнджин, уже почти уснувший, отвечает вполголоса: — Тогда я не дам тебе проснуться.