Фоксвилль

Из лжи, в которую мы верим, произрастают истины, которыми мы живём. (Оливер Хассенкамп)

      У Гордона была одна крайне раздражающая его самого привычка. Каждый раз, когда волнение накатывало на него бушующей волной, он снимал свои очки и принимался полировать стекла платком из нагрудного кармана пиджака. Словно отточенные движения мягкой ткани по ледяной поверхности помогут видеть этот мир яснее. Чище. Будто от этого его цепкий взгляд сможет улавливать даже мельчайшие проявления лжи в мимике собеседников. Доктор Альварес знал, что его тело принимает на себя основной удар. Взмокшие ладони, учащенное дыхание, внутреннее напряжение пробивалось наружу стеблем бамбука, ломающим любую преграду. Но разум оставался холоден.       Взгляд скользнул в сторону, и из окна своего кабинета Гордон увидел изящную женскую фигурку в бежевом брючном костюме, что направлялась к нему.       Безупречная пунктуальность.       Очки вернулись на нос, и Альварес сделал глубокий вдох. Часы отмеряли секунды до встречи, итог которой был смутно ему известен. Он привык контролировать каждый аспект своей жизни. Всё всегда шло именно так, как он и хотел. Мало что могло расшатать его и ввергнуть в состояние неопределенности, но именно сейчас то, что глупцы называют судьбой, уже дышало Гордону прямо в затылок.       – Госпожа Хименес приехала. Вы готовы её принять? – голос помощника чуть дрожал.       Уголок губ едва заметно дрогнул. Даже несмотря на сугубо деловые отношения, подчиненные Гордона испытывали почти благоговейный трепет к его неоднозначной персоне. И уж тем более, если дело касалось сеньоры Хименес. Доктор повернулся к полуоткрытой двери и улыбнулся, легонько кивая парнишке лет двадцати пяти.       – Разумеется, пусть проходит. Приготовь нам кофе.       – Будет сделано, доктор Альварес.       Гордон провёл ладонью по своим седым волосам и расправил плечи. Ожидание становилось невыносимым, зрачки сузились и замерли, словно затаившиеся под толщей воды пираньи. На сей раз им придётся довольствоваться ничем – добыча неприкосновенна.       Кремовые лакированные туфли на среднем каблуке. Легкий, проникающий под кожу медовый парфюм с холодными нотками жасмина и табака. Стройные ноги, идеальная осанка, чёрные волосы чуть ниже плеч, сшитый на заказ костюм. Её улыбка способна растопить ледник, а взгляд, такой доверчивый, ясный и пронзительный обволакивает Гордона. В ней парадоксальным образом сочетаются скромность и люкс. Наивность и хищная хватка. Долорес по-кошачьи щурится, когда за её спиной раздается беспомощный щелчок дверного замка.       – Ты как всегда прекрасна, дорогая. Здравствуй.       Сеньора Хименес вплыла в пространство Гордона как самый главный недостающий элемент. Не декорация. Муза, для которой он когда-то приобрел белоснежное кожаное кресло, что стояло возле окна, её личный трон. В этом кресле она казалась такой хрупкой, уязвимой и маленькой, но защищенной. Альварес читал эту женщину, как книгу, превращая разорванные страницы в целые, реставрируя переплет и восстанавливая выжженные куски текста по памяти.       – Гордон…       Он в покровительном жесте приобнял её, вдыхая полной грудью аромат, исходящий от её кожи и уложенных аккуратными волнами волос. Долорес прижалась к его щеке губами и тут же отпрянула, деликатно выскальзывая из его рук. Она огляделась, по привычке отмечая идеальный порядок на его столе.       – Карлос принесет кофе. Как ты?       Долорес осторожно опустилась на свое место, положила сумочку рядом с собой, и паутинка морщинок вокруг её глаз заиграла новым узором. Синева из-под ресниц улыбалась Гордону.       – Спасибо, ты знаешь… гораздо лучше.       Тихая музыка с улицы немного раздражала, доктор не терпел посторонних звуков. Он закрыл окно и деловито нахмурился, никто и ничто не должно было отвлекать его от разговора.       – Ты уже год без препаратов. Отрадно видеть тебя такой… Обновленной, что ли.       – Брось. Я просто стала лучше высыпаться. Терапия приносит свои плоды, Гордон. Спасибо тебе за это.       Альварес усмехнулся, поправил воротник рубашки и замер, не дойдя до своего места несколько шагов. На лице его подруги было написано нечто новое. Ранее не виденное им. Разумеется, он не мог не знать, что качественная работа над её ментальным здоровьем безусловно приведет их в этот момент. И предчувствие неприятно царапало горло.       Долорес излучала осязаемую уверенность. Воздух вокруг неё искрил и переливался всеми оттенками надежды, а спокойствие было столь всепоглощающим, что его невозможно было игнорировать. Гордон понимающе кивнул, потирая руки.       – Терапия – это ещё не всё. Ты проделала колоссальный путь, Долорес, и лавры забирать тебе. Я лишь слегка подтолкнул тебя.       Она рассмеялась, звонко и легко, и её смех разлился по кабинету расплавленным серебром.       – И это говорит человек, для которого работа – не просто дело принципа, но и смысл жизни. Дорогой мой Гордон, скромность тебя не красит.       Карлос постучал дважды и появился с подносом, на котором стояли две дымящиеся фарфоровые белоснежные чашки и тарелка с шоколадным печеньем. Хименес зажмурилась, потянулась к своему напитку и кивнула Карлосу.       – Спасибо, милый. Восхитительно пахнет.       Гордон проводил помощника взглядом и чуть облокотился на край стола. Руки, сложенные на груди, проницательные вопросительные знаки из-под очков, всё говорило о том, что от него не ускользнуло изменение в настроении Долорес.       – Что ты хотела сказать?       – Сядь ближе, и я расскажу.       Долорес в сотый раз подняла глаза и пробежалась взглядом вдоль стен с какой-то неуловимой тоской.       – Гордон… знаю, это будет непросто принять. Но, послушай. Я…       Он медленно вдохнул через нос, поправляя очки. Мудрость плескалась в полупрозрачной ледяной бездне его глаз за коркой из стекла.       Она прощается.       – Я уезжаю. С Мадридом всё. Меня здесь больше ничего не держит, да и работа… я просто хочу пожить в пригороде. Без вечной спешки, нервов, уединение пойдёт мне только на пользу.       – Понимаю. Когда планируешь переезд?       – Завтра.       – Мне стоит знать, куда?       Долорес виновато покачала головой, вынужденно улыбаясь.       – Не думаю.       Гордон взял свой кофе и медленно отпил его. В горечи напитка медленно плавился кубик льда, как плавилось всё внутри от её слов, и тишина в кабинете стала неловкой.       Стены этого кабинета хранили внутри себя обрывки сотен тысяч фраз, сказанных в пылу эмоций, в отчаянии, депрессии, в полном отсутствии мотивации и желания жить. Эти стены видели всё. Но впервые слова, сказанные с такой уверенностью, спокойствием и тихой лёгкостью, вонзились в них острыми лезвиями, проникая глубоко в бетон.       Лицо Долорес сияло, и неподдельная нежность ощущалась в каждом её последующем слове.       – У меня подарок для тебя. Пожалуйста, прими его, я не прощу тебе, если ты отвергнешь его.       Альварес задумчиво облизал губы, глядя куда-то себе под ноги. В уши затекал ядовитый мёд, от которого кулаки сжимались сами собой.       – Гордон.       – Да, хорошо. Обещаю, твой подарок останется здесь. Что это?       Долорес поставила кожаную сумочку на колени и открыла её, осторожно вынимая изящный, как она сама, предмет.       – Что ещё можно подарить такому богатому человеку, как ты? – иронично, но с нескрываемой печалью спросила она. Гордон пристально смотрел ей в глаза, приблизился и взял протянутый подарок.       – Водяные часы…       Альварес задумчиво разглядывал сосуд в серебристой рамке. Более тяжелая жидкость синего цвета стала неторопливо ронять капли вниз, когда он перевернул его.       – Клепсидра. Напоминание о том, что всё меняется. Даже ты, Гордон.       Долорес облокотилась на спинку кресла и приподняла подбородок. В ясных глазах, таких же синих, как заточенная в стекле жидкость, читалась усталость. А на губах застыла горечь несказанных слов.       – Я не меняюсь, Долорес.       Она усмехнулась, поправляя платиновый браслет на запястье, и почувствовала, что доктор в замешательстве. Пусть и не показывает этого.       – Мой дорогой друг, люди всегда хотят казаться сложнее, чем они есть. Но не ты…       Гордон поставил её подарок рядом с песочными часами на углу стола и отвернулся. Странное чувство сомкнуло когтистые лапы на его шее. Такого не было очень давно, ведь все, кто попадал на его территорию, становились частью его личной коллекции. Подопытные насекомые, которых было интересно исследовать и выпускать на волю. Гордон контролировал физическое и ментальное пространство, будто он и был… самим этим пространством. Без эмоций. Без привязанностей. Без сомнений.       – Ты ошибаешься на мой счёт.       – Я знаю тебя всю свою жизнь и благодарна тебе за всё, что ты сделал. Ты тот, кто совершил невозможное, и, клянусь своей жизнью, ты хороший человек. Для меня ты всегда будешь таким. Что бы ни случилось.       – Долорес, к чему это всё? Разве не проще было послать курьера с письмом?       Сеньора Хименес встала, чтобы сократить между ними расстояние и взять Гордона за руку.       – Послушай. Нам с тобой очень повезло. Большинство людей не знают, в какой именно момент времени они видят друг друга последний раз, а мы с тобой знаем.       Синие капли в клепсидре тянулись вереницей слёз, словно были отражением всей той боли, которую Долорес пришлось испытать. Она прикусила губу, подбирая ключ к Гордону.       – Только ты способен понять, почему я это делаю. Почему не хочу иметь ничего общего с моим прошлым. Ты – часть меня, но также и часть той истории, страницы которой я хочу навсегда перевернуть. Успех терапии будет окончательным и неизбежным.       Он, наконец, обернулся и вонзился в ищущие глаза хищным взглядом, затуманенным чем-то болезненным.       Долорес – венец его коллекции – ускользала от него, просочилась сквозь брешь в его разуме и душе, и удержать её он не был в состоянии.       – Твоё здоровье всегда превыше всего для меня. Если тебе так будет лучше, поверь, я справлюсь. Да и с профессиональной точки зрения неправильно навязывать клиенту свое мнение.       – Я не твой клиент. Я твой друг. И ты навсегда останешься моим.       Долорес убрала черную прядь со лба, вкрадчиво и тихо усмиряя зверя, беснующегося в разуме Гордона. И каждое её слово, опускаясь невесомым пёрышком, всё сильнее придавливало его к земле.       – Знаю, это невозможно, но я мечтаю когда-нибудь найти то самое место из моих снов… Город… в котором не будет места зависти, жестокости, лицемерию. Бессмысленному насилию. Я не наивная девчонка, и знаю, что таких мест на земле не существует. Но как же моя душа стремится туда…       Альварес кивнул, шумно вздыхая и поджав губы.       Слишком чистая. Совершенная. Та, которой я никогда не обладал. Та, кто опалила свои крылья, когда подлетела слишком близко к моему миру. Та, которую я отпускаю.       Она обняла его в последний раз, затаив слезинку в штормовых темно-синих глазах, и отметила про себя, что Гордон пахнет спокойствием, домом, поддержкой. Безграничной преданностью. Он замер на месте в нежелании побеспокоить её.       Парадоксально.       Сеньора Хименес положила на его стол крошечную открытку и смущённо улыбнулась.       – Ты дал мне больше, чем можешь себе представить. Подарил мне новый шанс, когда я не хотела жить. И вновь запустил моё сердце, несмотря ни на что.       – Долорес…       Он довольно долго собирался с мыслями, и, наконец, последняя капля соединилась с масляным синим облаком в часах.       – Я никогда не благодарил тебя, и обязан это исправить. Прости меня. Каждая частица моей чёрной души сожалеет обо всём, что ты пережила, и из-за меня в том числе.       – Гордон, не нужно…       – Погоди. Ты знаешь, что я из себя представляю. Я знаю, кто я такой. Нам лучше держаться на расстоянии, для твоего же блага. Просто знай… когда и если я понадоблюсь тебе, мои двери будут открыты для тебя.       Долорес дернула дверь на себя и не оборачиваясь обронила:       – Спасибо. Прощай, мой дорогой друг.       Альварес долго изучал закрытую дверь, хранящую тепло её пальцев.       Все ощущения наглухо схлопнулись, осталась лишь пустота на месте вырванных с корнем переживаний.       Ничего. Полный штиль.       Гордон наклонил голову, осторожно подобрал равнодушный кусочек картона с витиеватой надписью «Amigo», и в этот самый момент в его мозгу вспыхнул пожар. Жажда. Неуёмный и всепоглощающий голод, дробящий кости и выворачивающий суставы.       Рука потянулась к простой шариковой ручке, а всё внимание Гордона захватила простая в своей гениальности мысль.       Чужой разум – это лабиринт. Если у тебя нет нити, ты погибнешь.